Поезд Москва – Берлин, отправившийся с Белорусского вокзала, прибыл в столицу Германии в исторический день – 13 августа 1961 года.

С учётом глухого железного занавеса и тогдашней тенденции нашей официальной пропаганды не расстраивать советских граждан излишней негативной информацией студенты МАРХИ (равно как и других вузов, направленные на учёбу в ГДР) вряд ли знали, куда их угораздило попасть. Нет сомнения, что строгие товарищи из «компетентных органов» в общих чертах познакомили их с обстановкой, но именно что «в общих чертах», без особенных подробностей, тогда как Европа реально стояла на пороге новой войны.

В июле – августе 1961 года правящие круги ФРГ развернули активную деятельность по недопущению переговоров Запада с СССР. Печать ФРГ начала кампанию с угрозами в адрес ГДР и к подготовке в ГДР контрреволюционного путча. Министр обороны ФРГ Штраус встретился с командующим вооружёнными силами НАТО генералом Норстэдом, пытаясь убедить его в том, что настало время совместными усилиями ликвидировать ГДР. Заручившись сочувствием Норстэда, Штраус в июле 1961 года направился в США, где в беседах с Кеннеди и его ближайшим окружением пытался убедить их в том, что «восстание» в ГДР назрело.

Из ФРГ в Западный Берлин срочно доставлялись специально подготовленные террористы и диверсанты, из которых создавались ударные группы для переброски в ГДР и организации там беспорядков. Обстановка накалилась, в любой момент мог вспыхнуть конфликт с непредсказуемыми последствиями.

Всё это требовало от СССР и его союзников по Варшавскому договору энергичных контрмер. И такие меры были приняты. 13 августа с одобрения стран – участниц Варшавского договора власти ГДР закрыли границу с Западным Берлином, соорудив бетонную стену⁸.

Рассказывали, что после того, как Восточный Берлин был отделён от Западного высокой белёной стеной, вдоль неё некоторое время бегали в немалом количестве разного рода мелкие агенты западных разведок, внезапно потерявшие связь со своими кураторами и потому совершенно растерянные.

В общем, что ни говори, далеко не лучшие условия для получения образования! Хотя Юрий не жаловался, потому как происходящее в общем-то не имело к нему никакого отношения. У него была одна задача, некогда чётко сформулированная товарищем В. И. Лениным: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», да и в кипящей германской столице он тогда не задержался, потому как поначалу все студенты, прибывавшие на учёбу в ГДР, направлялись в Лейпциг – на двухмесячные курсы интенсивного изучения немецкого языка. Наверное, Юра тогда не раз вспоминал свою мудрую супругу, в своё время предлагавшую ему поступить на Государственные курсы иностранных языков. Они тогда только появились и за небольшую в общем-то плату давали не только знание избранного слушателем языка, но и официальный диплом об этом знании. Юра от этого предложения легкомысленно отмахнулся: «Ещё чего! Зачем? У меня есть великий русский язык, и этого мне вполне хватает». Ну а тут волей-неволей пришлось как следует заняться изучением немецкого – и всё получилось. Оказалось, что у Юры был лингвистический талант, ранее дремавший. Как мы знаем, с ним вместе были направлены в ГДР ещё два студента. У одного из них также всё получалось, а вот про другого нам сказали: «Он был вполне нормальный человек, но уже несколько закостенелый», и с языком он не справился… Вроде бы пришлось возвращаться. Что ж, не каждому удаётся воспользоваться счастливыми возможностями!

Обучение в Лейпциге завершилось, как и положено, экзаменом по языку. Успешно его сдав, Юрий отправился на учёбу в город Веймар (Weimar), в легендарный Bauhaus – учебное заведение европейской и даже мировой известности. Впрочем, реально того самого Баухауса, то есть Государственной школы строительства и формообразования, считавшейся самой влиятельной и знаменитой школой прикладного искусства и дизайна, обозначившей основные принципы архитектуры ХХ столетия, давно уже не было. Основанный в 1919 году, Баухаус окончил свои дни в приснопамятном 1933-м, с приходом к власти в Германии Гитлера, при этом оставив одноименный стиль в архитектуре. После Второй мировой войны в ГДР, на руинах (образно говоря!) Баухауса была создана Веймарская высшая техническая школа архитектуры и строительства, профессорско-преподавательский состав и студенты которой считали себя правопреемниками и продолжателями традиций легендарного вуза и называли его обычно тем самым историческим именем. Между прочим, сейчас это Университет строительства и художественного конструирования Баухаус.

Нет смысла уточнять, что советские студенты обучались не только здесь, но и в других городах ГДР, в основном в технических вузах. Кто-то учился на химика, кто-то готовился трудиться в машиностроительной промышленности. У восточных немцев, в частности, было развито экскаваторное производство, так что многие наши будущие специалисты учились по этому направлению.

Именно там Юрий в первый раз в жизни имел возможность убедиться в том, что мир тесен: на слёте студентов он встретил Володю Петрова, своего одноклассника по 378-й школе, который теперь учился во Фрейбурге. Что ж, тогда ещё подобные встречи не представляли для него никакой опасности, были только в радость.

Нет смысла объяснять, что учёба учёбе рознь. Одно дело – родной МАРХИ, где и стены, как говорится, помогают, хотя и, как известно, учиться там было очень сложно, но совсем другое – тот самый Баухаус: совсем другие люди вокруг. Новая среда и новая, незнакомая система преподавания требовали большого напряжения. К тому же приходилось постоянно и на ходу шлифовать свой немецкий язык: не хотелось выделяться из общей массы студентов, чего-то не понимать или переспрашивать, замечать ироническую реакцию на свои речевые ошибки. Так что фактически целый год – ни слова по-русски!

Из воспоминаний Галины Васильевны:

Ведущим профессором факультета промышленной архитектуры в Веймарской школе был доктор Ланерт, выдающийся педагог и тонкий ценитель гармонии в архитектуре, впрочем, не только в ней. Например, при обсуждении курсового проекта д-р Ланерт неожиданно задал Юре вопрос: «Почему у тебя так тяжело на душе?» Юра с удивлением спросил, как профессор пришёл к подобному выводу, и доктор Ланерт ответил, что человек, у которого на душе легко, не сможет так нарисовать дерево, являющееся частью антуража. Причины для этого были: тоска по дому и по любимой Галочке. Во время пребывания в ГДР Юра с Галей вёл интенсивную переписку по полевой почте. Другой формы связи тогда для него не существовало. Юра уже знал, что дома его ждёт новое счастье. Новая жизнь была уже «запроектирована»: маленькая Катенька должна была появиться на свет в апреле, но без папы Юры.

Год – время относительное. Вроде тянется, тянется. Но только ещё вчера, кажется, выкинул осыпавшуюся ёлку, а уже приходит пора новую наряжать. А может, просто старую не выносил долго? Пойми попробуй! Вот так же и с учёбой получается. Не успел все «хвосты» подтянуть и от сессии отдохнуть, как готовься к следующей, а там – и ещё к одной. А тут вообще: год учёбы с его традиционными немецкими праздниками, творческими поездками и всякими разными делами вообще пролетел как один день. На официальной прощальной беседе доктор Ланерт сказал удивительную для немца фразу: «Юра, я горжусь, что я был твоим профессором. О тебе узнает весь мир!» В то время самонадеянный Юра в этом совершенно не сомневался, а всё же такая оценка была очень приятна, льстила его самолюбию…

Пока Шевченко отсутствовал на родине, в Москве, в его молодой семье, происходили всякого рода дела житейские, которые отнюдь не были пустяками. Сначала, как это часто бывает, здорово напряглись отношения между Галиной и её свекровью и свёкром, тем более – в отсутствие сына, который мог бы всё сгладить. В результате молодая жена возвратилась к своим родителям. Но это было разумно: Галя готовилась стать матерью, так что это время ей лучше было провести под крылом собственной мамы. Вот только здоровье Марии Васильевны к тому времени резко ухудшилось (мы уже рассказали об этом в предисловии к нашей книге). Однако она не только всячески помогала дочери, но и на своей старенькой швейной машинке «Зингер» приготовила приданое для будущей малышки: огромные стопки пелёнок, распашонок, чепчиков. По тем временам всё это не так-то просто было закупить в магазине. Да и дорого покупать было, что тоже стоит учесть.

Ночью 10 апреля Мария Васильевна сама отвела дочку в роддом при Остроумовской больнице – в тот самый, где в 1939 году, только с полугодовой разницей, на свет появились сначала Юра, а потом Галя. 11 апреля, в канун празднования первой годовщины космического полёта Гагарина, на свет появилась Катюша. Если бы был мальчик, он, вне всяких сомнений, именовался бы Юрием Юрьевичем… А далее, что читателю также известно, познакомившись с внучкой, Мария Васильевна уехала в больницу.

Галина Васильевна вспоминает: «Её последние слова прозвучали как благословение Юре на всю предстоящую жизнь: “Пусть Юрочка будет счастлив, а удача всегда будет ему сопутствовать во всём. Его ждут большие перспективы в будущем. Ты, Галинка, и представления не имеешь о том, что вас ждёт”. Больше я свою маму не видела, хотя писала ей письма почти каждый день… Через два месяца, 11 июня, мамы не стало».

Всё же это удивительно: совершенно разные люди – и Мария Васильевна Чернобровкина, и немецкий профессор доктор Ланерт, и даже никогда не видевший Юрия Вольф Мессинг – прозревали в нём нечто особенное, даже пророчили ему какую-то необыкновенную судьбу. Впрочем, как вскоре оказалось, не только они одни…

Юра возвратился из Германии в начале июля 1962-го. Теперь, сообща с Галей, они вновь переживали все произошедшие события – и грустные, и радостные. Он познакомился с дочкой. Ну а потом всё как бы достаточно быстро возвратилось в привычную колею. «Как бы» – потому что в полном смысле слова, «в старые ме́хи было залито новое вино». Есть такая фраза в Священном Писании. «Старым» было то, что Шевченко опять пришёл в МАРХИ, уже на выпускной 6-й курс, и то, что он опять встал во главе факультетской комсомольской организации. Но ведь и учёба, и даже содержание его руководящей комсомольской работы теперь оказались совершенно новыми.

Прежде всего ему следовало сдать все экзамены за 5-й курс. Где бы и чему бы он ни учился, в конечном итоге он получал диплом МАРХИ, а потому должен был полностью освоить его программу. Значит, какие-то предметы Юрию пришлось «дотягивать», а какие-то – вообще изучать заново. Но он всё сумел сделать, так что за две недели сдал сразу две сессии, за весь прошедший год, – и всё на отлично.

Гораздо сложнее было с так называемой спецподготовкой, или, проще говоря, военным делом. В МАРХИ, естественно, существовала военная кафедра. «Нас, архитекторов, до определённого времени выпускали по военной специальности как маскировщиков», – уточнили нам однокашники Юрия Анатольевича. Кроме того, что студенты изучали военные предметы на лекциях, ребята летом после 5-го курса проходили лагерные сборы, насыщенные всякой военной романтикой: стрельба, тактические полевые занятия, вождение боевой техники. По общему мнению, это было здорово! По окончании сборов студенты сдавали госэкзамен по спецподготовке и получали звания офицеров запаса. Без сдачи этого экзамена диплом не выдавали.

Ну и где Юра мог пройти такую спецподготовку, на каком лагерном сборе побывать? Не в рядах же Национальной народной армии ГДР, одной, кстати, из наиболее боеспособных армий в Европе. Пусть она и входила в состав войск Варшавского договора, но армия была чужая. И это беспокоило, пока Юра не узнал, что решение такого вопроса было предусмотрено заранее. Существовала официальная – и вполне разумная, заметим! – договорённость между Министерствами высшего образования и обороны СССР относительно советских студентов, обучавшихся за границей. Они получали не те военно-учётные специальности, которые осваивали на военных кафедрах их сокурсники, пребывавшие в Союзе, но сдавали госэкзамены на военного переводчика. Чтобы как следует подготовить «возвращенцев» к таким экзаменам, их зачисляли на краткосрочные курсы при Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где к имевшемуся языковому багажу добавляли военную лексику, терминологию и тому подобные знания, необходимые для общения в армейской среде. Полтора месяца интенсивной учёбы, сдача госэкзаменов – и Юрий становится «микромайором», как именовали тогда обладателей звёздочки младшего лейтенанта, с дипломом военного переводчика.

Итак, 6-й, последний, курс в МАРХИ – и огромное количество забот. Пожалуй, первая из них – с кем оставлять Катеньку? А тут ещё и осенняя практика в ЦНИИЭП Промзданий – Центральном научно-исследовательском и проектно-экспериментальном институте промышленных зданий, где в течение месяца сначала Юре, а потом Гале пришлось работать в качестве архитектора-исполнителя. Работать полный восьмичасовой день. Уточним, что никаких декретных отпусков для молодых мам в ту пору и в перспективе не было. А тут ещё и занятия, лекции, и подготовка преддипломного проекта, который надо было защищать, после чего надо было придумать и сделать дипломный проект. Но мы «опускаем занавес», чтобы не увлечься описанием тех самых учебно-бытовых вопросов, которые они успешно преодолели, сохранив семью. К сожалению, не всем студентам подобные испытания оказывались по плечу.

Между тем приближался выпуск. Однако понятно, что в общем-то не он волновал студентов, потому как выпускники понимали: «все там будем», в смысле – с дипломами, потому что подготовка у них была очень серьёзная, и вряд ли кто мог срезаться на выпускных экзаменах. Главным вопросом теперь представлялось распределение. Оно внесло и новое содержание в комсомольскую работу, всё усложнив. В разговоре с корреспондентом «России–1» Юрий Анатольевич вспоминал:

У нас происходили заседания комиссии по распределению, а я был её членом от комитета комсомола. Надо сказать, что многие, даже иногородние, студенты, поступая в Архитектурный институт, стремились остаться в Москве. Им казалось, что лишь в столице сосредоточено всё творчество, что только здесь есть возможности для роста, чтобы стать настоящим мастером. Говорили: «А для чего это я поеду куда-нибудь в Вологду или в Иваново? Не хочу ехать в дыру, хочу остаться в Москве!» Была и категория «хитропопеньких» – таких у нас в Архитектурном институте было много, что ловчили, чтобы остаться в Москве, делали для этого всё возможное: и фиктивные браки заключали, и прочее… Я страшно не любил этих приспособленцев! Я всё время всех убеждал: «Ребята, ну три года надо отработать! Родина дала вам бесплатное образование, да ещё и платила стипендию. Какие-никакие, но всё-таки деньги! И просто за это нужно отдать долг в три года. Это же не ссылка, там можно получить какие-то творческие знания, опыт конкретной работы. Там вы нужны сейчас! Ну разве это большая жертва?»

Многие студенты, не все, к сожалению, были замечательные люди, которые добровольно – настоящие комсомольцы-добровольцы! – ехали в Якутию, на Дальний Восток. Путинцев у нас был такой парень, секретарь институтской комсомольской организации, он как раз в Якутию поехал. А мой друг Эдик Андреев, очень близкий мне человек, мы с ним учились в одной группе, поехал по распределению как раз в Иваново, хотя всей душой стремился в свой родной Петрозаводск. Прекрасно в Иваново отработал, потом вернулся в Петрозаводск, где впоследствии долгие годы был главным архитектором. Кстати, в день его 80-летия целый разворот газеты «Петрозаводская правда» был посвящён судьбе и жизни лауреата Государственной премии Эдуарда Андреева. Материал назывался просто: «Петрозаводск – город Андреева».

Вот уж действительно – где родился, там и пригодился!

Однако (будем считать это «репликой в сторону») сколько людей, которые могли бы по-настоящему развернуться где-нибудь в провинции, проявить там свой порой недюжинный талант, вместо этого прозябают в Москве на каких-либо 3–4-х ролях, не имея реальной возможности реализоваться, по-настоящему проявить себя!

И Юра, и Галя готовы были отправиться по распределению в самые дальние края – и себя показать, и страну посмотреть. Как и когда можно было бы ещё побывать на романтическом Дальнем Востоке или полюбоваться суровыми красотами Крайнего Севера? Трудности их не пугали – воспитание было соответствующим, советским. Юрий рассуждал так: «Мы решили, что поедем на Дальний Восток, дальше ехать было некуда. Там поработать, проявить себя: ну что здесь, в Москве, молодым делать? Здесь конкуренция большая. С такими мыслями я и жил…»

Галина Васильевна также не тешила себя напрасными иллюзиями. Она вспоминает: «Свободный диплом выдавался только студенткам в положении, будущим мамам, коих вдруг образовалось немало. Потом они могли выбрать себе рабочее место по желанию и возможностям. Мне же полагалось распределение в архитектурную организацию, как и всем – на три года, без каких-либо скидок на то, что дочке всего лишь два года… Что ж, думала я, не я первая – как будет, так и будет».

В общем, семья Шевченко был готова к любому повороту судьбы.

Между тем, как совсем скоро стало ясно, судьба Юрия уже была предрешена. Вот что рассказывал нам Юрий Анатольевич:

Ректором нашего института был тогда Иван Сергеевич Николаев[21], замечательный организатор учебного процесса, хороший архитектор, фронтовик. Раньше он был секретарём партийной организации института, и я, как комсомольский вожак факультета, должен был отчитываться на собраниях, на заседаниях партбюро о нашей комсомольской работе. У нас с ним были хорошие отношения. Затем его назначили директором МАРХИ (тогда не было ректора).

И вот, когда уже шло распределение, он мне сказал: «Юр, ты остаёшься в институте! Мы рассчитываем на то, что ты сразу же поступаешь в аспирантуру, тебе за 2–3 года надо сделать кандидатскую диссертацию, и затем будешь работать ассистентом декана факультета промышленной архитектуры…» Ну, диссертацию я бы сделал, в этом я не сомневался! Заведующим кафедрой был профессор Анатолий Степанович Фисенко[22] – замечательный человек, выдающийся архитектор и прекрасный организатор учебного процесса. Почётно было бы учиться у него всем премудростям профессорской работы. Мне это было по душе. О большем можно было пока что и не мечтать: жизнь начиналась прекрасно! Можно сказать, дорога к счастью уже была выстлана красным ковром.

Хотя о бо́льшем в том разговоре также было сказано: так как Анатолий Степанович был уже человеком в возрасте, то в перспективе Юрий Анатольевич планировался на его место. Ну а там, разумеется, и докторская диссертация, для работы над которой отводилось пять лет, и последующее членство в Академии архитектуры СССР, а затем, вне всякого сомнения (в своих силах Шевченко был уверен), – и членство в Международном союзе архитекторов, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мир-то наш, как известно, тесен. Через много-много лет, уже на закате своей жизни, Юрий Анатольевич, будучи в гостях у кого-то из своих друзей, встретил там сына того самого академика Фисенко. Когда познакомились, этот совсем тогда уже немолодой человек сказал: «Отец мне рассказывал о вас очень много. Он говорил, что был такой талант по фамилии Шевченко – лучший студент из всех, кого он когда-либо учил. И он с сожалением говорил, что потом этот студент куда-то делся. Я ему вдруг сказал – пошутил, конечно: “Думаю, папа, он ушел в разведку…”».

Действительно, Юрия можно было назвать исключительным студентом (точнее было бы даже сказать – «выдающимся», но уж слишком пафосно это звучит). В частности, он нам рассказывал:

Рисовал-то я хорошо: у нас завкафедрой рисунка был академик Дейнека[23]. Он был очень строгий и требовательный преподаватель! Я горжусь, что мне за диплом он поставил отличную оценку. А чтобы получить такую оценку, рисовать нужно было лучше, чем Репин. Примерно, как Серов, хотя бы так… У нас было 275 человек на курсе – и он около 10 отличных оценок поставил. Действительно, требования были высокие. Раньше у нас было так, до 50-х годов (году в 46-м – 47-м), что студент, удостоенный по рисунку отличной оценки, получал по окончании института два диплома: диплом художника и диплом архитектора. Потом решили: как это так? Один институт – и два диплома. Отменили.

Заметим, что в некоторых материалах авторы ничтоже сумняшеся пишут, что Шевченко получил два диплома. Их слова бы да Богу в уши! Но тут решали чиновники. Если уж мы вспомнили Господа, то в продолжение темы скажем общеизвестное, но постоянно всеми забываемое: человек предполагает, а Бог располагает. Хотя Юрий уже получил чёткие гарантии, а потому во сне и наяву видел себя на кафедре, в итоге всё вышло совершенно по-иному.

Вдруг (в нашей жизни многое нередко происходит «вдруг», или же просто кажется, что оно так происходит) Шевченко, идя по коридору 2-го этажа родного института, встретил своего знакомого по ГДР – 3-го секретаря тамошнего нашего посольства Колесникова. Этот дипломат курировал советских студентов, обучавшихся в Восточной Германии, а, как мы говорили, таковых там было немало, и разбросаны они были по разным городам. Довольно часто Колесников заезжал в Веймар, интересовался, как там поживает Юрий. «Колесников приезжал посмотреть, как я себя веду, не безобразничаю ли, не пью ли слишком много пива…» – пошутил он сам в одном интервью. «Я видел, что человек интересуется, волнуется за меня, спрашивает, мол, какие трудности? А у меня и трудностей-то никаких не было, – вспоминал Юрий Анатольевич. – Он просил меня выступать на каких-то слётах, которые у нас проводились. Выступать я не то что любил, но мне было, что сказать: как улучшить образование, какие есть недостатки в его организации… К этим мероприятиям я никогда не относился формально».

Встреча в институте получилась как бы совершенно случайной и неожиданной. Юрий даже удивлённо воскликнул: «О! А вы что тут делаете?» – «Да вот, был в Институте востоковедения, тут, напротив вас, – с улыбкой отвечал Колесников. – Ну и решил сюда заглянуть, вдруг тебя увижу? Давно же не встречались – соскучился!» Во всё это нельзя было не поверить. Однако затем случайный этот разговор принял совершенно неожиданный оборот. Вот что нам рассказывал сам Юрий Анатольевич:

И тогда он мне говорит: «Слушай, у меня к тебе есть предложение – очень хорошая работа!» – «Нет, спасибо, уже не интересуюсь. Я остаюсь в институте…» – «Да нет, интересная работа!» – «Какая, о чём выговорите?» – «Это работа с людьми». – «Да я и буду работать с людьми». – «Да знаешь что? Эта работа ещё и с выездом за границу!» По тем временам «замануха» это была самая главная. Но я говорю: «Меня это не интересует, мы с вами за границей уже встречались. Поэтому я буду за границей – я буду членом Международного союза архитекторов, у нас будут симпозиумы, и это меня не интересует. Абсолютно! У меня замечательная дорога, которая уже выстлана красным ковром. Ну, что мне ещё надо?» – «Нет, ты подумай! Мы ещё встретимся…» У него, видимо, тогда санкции не было ещё напрямую сказать.

Один генерал, которого вроде как зовут Владислав Николаевич, говорил нам так: «Известно, что у нас есть подразделения, которые занимаются подбором нелегалов. Представьте, им нужно суметь найти тех, кто безусловно подходит для нашей работы. Вот, возьмите Шевченко: учился в Архитектурном институте, у него и талант был налицо, и дальнейший путь был ясен. Но ведь нашёлся человек, который сумел разглядеть в нём и совсем другой талант, подобрал его – и не ошибся. Я бы этим ребятам, которые занимаются подбором, сразу бы ордена давал!» Это точка зрения профессионала очень высокого класса…

Действительно, Колесников тщательно, но, как говорилось раньше, нечувствительно – так, чтобы ни тот, ни кто иной ничего заподозрить не мог, изучал студента. Не по документам и характеристикам, по большей части шаблонным («делу партии предан» или «характер нордический»), а путём личного общения и наблюдения: что он собой представляет как личность, чего успел достичь и к чему стремится, как чувствует себя в коллективе и как, в свою очередь, товарищи относятся к нему. Кстати, именно об этом можно узнать из рассекреченной справки, подготовленной в своё время в кадрах КГБ при СМ СССР на основе отзывов преподавателей о Юрии Шевченко: «Студенты его уважают за простоту и общительность… принципиальность. Его жена тоже скромная, вежливая и общительная комсомолка… старательная, прилежная студентка».

Не густо? Ну уж что есть. Зато слова хорошие…

Вряд ли, что это Колесников первым обратил на него внимание, скорее всего, это могло произойти и раньше, и вполне возможно, что именно по такой причине Шевченко был направлен на учёбу в ГДР (только не стоит думать, что все советские студенты отправлялись за границу исключительно «по разнарядке» КГБ, однако то, что по согласованию с «конторой», – это общеизвестно), но понятно, что слово Колесникова, видевшего Юрия в условиях заграницы, значило очень много. Потом, несколько позже, Юрий узнал, что от известного здания на площади Дзержинского, нынешней Лубянки, до МАРХИ идти порядка пяти минут, и пришёл к выводу, что ни в какой Институт востоковедения Колесников тогда не заходил.

Выпуск приближался стремительно. Двух недель не прошло после той незначащей, казалось Юрию, встречи, как состоялось заседание комиссии по распределению. Выпускников одного за другим приглашали «на ковёр», делали какие-то предложения – кому заманчивые, кому не очень. Шевченко, вопрос с распределением которого уже был решён, присутствовал при этом действе в качестве комсомольского секретаря и, так сказать, вёл психологические наблюдения. В общем-то было интересно.

И вдруг (опять это сакраментальное «вдруг»!) в дверь стучится секретарша и сообщает, что Юру срочно вызывают в отдел кадров. Настроение у него резко портится: опыт подсказывал, что если секретаря комсомольской организации зовут в отдел кадров, то, значит, произошло ЧП, что-то случилось, опять кто-то набедокурил. Впрочем, тут и гадать особенно не приходилось: после распределения одни нередко пьют с горя, другие – с радости.

В кабинете начальника отдела кадров Юрий с изумлением увидел того самого дипломата Колесникова. Начальник отдела сидел за своим столом, а Колесников – напротив, на стуле, и преспокойно листал личное дело Шевченко. Хотя какое там было личное дело? Так, тетрадочка, но ведь и эту тетрадочку кому угодно просто так не давали! Юра смущённо поздоровался, начальник отдела кадров кивнул в ответ и тут же покинул свой кабинет. Стало ясно, что у них с Колесниковым была на этот счёт договорённость и что, очевидно, они с дипломатом достаточно хорошо друг друга знают. С чего бы это?

И вот тут Колесников Юрия ошарашил: «У нас есть предложение направить тебя на учёбу в Высшую разведывательную школу Советского Союза!» Очевидно, слова «Советского Союза» были прибавлены для вящей убедительности: с 1948 года это учебное заведение официально именовалось Высшей разведывательной школой, при том что обычно её называли просто 101-й школой, без каких-либо уточнений.

Шевченко вспоминал: «Вот тут я дрогнул впервые. Как: где архитектура и где разведка? При чём тут разведывательная школа, с какого рожна я пойду в эту разведывательную школу?!»

И тогда он спросил первое, что пришло на ум: «А что, разведка без архитекторов обойтись не может?» – «Разведке архитекторы не нужны! Родине ты нужен – до зарезу! Именно ты, и только поэтому я делаю тебе это предложение по просьбе руководства разведки».

Рассказывая нам об этом эпизоде, Юрий Анатольевич резюмировал так: «И вот это, наверное, была самая короткая вербовка в его жизни. Ну, если я так нужен…»

В интервью телеканалу «Россия–1» он всё объяснял подробно:

Когда он мне сказал, что Родина меня зовет на её защиту, я понял, что от этого предложения я не могу отказаться. Не потому, что оно мне что-то даёт, а потому, что я нужен Родине. И если я убеждаю своих студентов поехать и искренне отработать три года по распределению, то какой же я буду тогда порядочный человек, если сам спрячусь в кусты и буду говорить: «Нет, мне это не подходит, я не хочу быть полезен Родине!»

Разведка – это гораздо полезнее, я так решил, для Родины, чем архитектура. Мои друзья настроят красивые дома, но, чтобы эти дома стояли на века прочно, важно обезопасить нашу Родину. Нужно обезопасить и обеспечить счастье, спокойствие жизни наших людей в стране, обеспечить безопасность страны. Это гораздо важнее, чем любое красивое здание, которое где-то будет украшать ландшафт городской или сельский, не важно. Я попросил Колесникова дать мне время на раздумья – три дня… Но мне, на самом деле, надо было не думать, а погоревать, потому что я прощался со всем! Я понимал, что оставлял счастье своей нормальной, спокойной, благополучной жизни. Я отказывался от своей мечты детства – мечты всей моей жизни, к которой целеустремлённо и целенаправленно шёл. Я оставлял очень многое только ради служения Родине. Было чувство горечи, но не безысходности! Конечно, я бы мог сказать: «Нет, я отказываюсь», но этого я просто себе не мог позволить. Ведь все те красивые слова, которые я говорил на комсомольских собраниях с трибуны, они были искренние. Я говорил, что главное в жизни – сохранить свои честь и достоинство, быть на любом месте порядочным человеком, не ловчить, и тогда ты будешь уважать себя сам. Тогда, получив хорошее место, ты знаешь, что добился его своим талантом, своим упорством, своим творчеством, а не расталкивая локтями товарищей…

Вот такие у меня мысли были, они и сейчас остались: важно хранить честь смолоду. Как в «Капитанской дочке» Петрушу Гринёва напутствовал отец: «Береги платье снову, а честь смолоду». Слово «честь» никогда не было для меня пустым звуком, это существо моей натуры, я так думаю.

Своё тогдашнее состояние Юрий сравнивал с тем, как если бы он навсегда терял любимую женщину.

Отгоревав, как и обещалось, три дня, Шевченко встретился с майором Колесниковым (оказалось – что так) и дал своё твёрдое согласие. При этом он торжественно заявил – тут сказались его молодость и характер, – что постарается стать разведчиком не хуже, чем мог бы стать архитектором.

А дальше – очень неприятный момент, встреча с ректором. Мол, Юра, откажись, мы так на тебя рассчитывали, ты очень нужен архитектуре, очень нужен институту! Николаев даже предлагал сделать ему медицинские справки, что он весь из себя больной, чем очень смутил выпускника. Юра твёрдо ответил, что нет: он дал слово, и будет служить Родине.

Когда майор Колесников уверенно заявил Юрию, что «разведке архитекторы не нужны», он несколько погрешил против правды.

В 1957 году в Нью-Йорке вышла книга американского бригадного генерала Вашингтона Плэтта «Осуществление стратегической разведки. Основные принципы»[24], представляющая интерес даже сейчас. (В 1958 году она была издана в Москве, в русском переводе, под названием «Информационная работа стратегической разведки. Основные принципы».) В ней есть такие слова: «Я – работник стратегической разведки, поэтому ничто из области человеческой деятельности за границей мне не чуждо»⁹.

Так что наивно было бы думать, что разведке действительно не нужны архитекторы! И тому в подтверждение – несколько слов из нашего разговора с Юрием Анатольевичем в редакции «Красной звезды»: «Ещё когда я учился в 101-й школе, мы там какие-то рефераты писали, – я там написал реферат об архитектуре Древнего Рима, об истории архитектуры этого периода. Но это – на свободную тему». О том же, зачем реально нужны в разведке архитекторы, мы будем рассказывать на протяжении всей нашей книги.