У разведки – вообще как таковой, безотносительно к её государственной или ведомственной принадлежности – весьма жёсткие, а порой даже и жестокие правила.

Вадим Михайлович Майоров, отвечая на вопрос, не держит ли он обиды на Службу, из которой он вместе со своей супругой и напарницей был несправедливо уволен (что впоследствии было признано и, насколько возможно, исправлено), сказал нам так: «Ни в коем случае! Я работал не в институте благородных девиц, а в военной организации. У неё свои суровые законы… Если бы всё можно было повернуть вспять, и мне предложили бы идти в разведку – конечно, пошёл бы! И если бы предложили на “нелегалку” – тоже пошёл бы. Потому что это затягивает, как наркотик… Какая-то у меня, по-видимому, авантюрная жилка всё же была! Без неё, наверное, разведчику нельзя»⁷⁹.

Однако в разведку, как и в ту самую философскую реку, дважды войти нельзя. Хайнц Фельфе[90], сотрудник германской разведки БНД и успешный агент советской госбезопасности, писал: «В Советском Союзе также признаётся неписаный закон разведки, согласно которому раскрытый разведчик не может больше заниматься этой деятельностью. Особенно в том случае, если он побывал в руках противника»⁸⁰.

Объяснять здесь ничего не надо.

Однако и у самых жёстких правил случаются исключения – порой совершенно немыслимые.

Как мы уже говорили, в 1982 году нелегал «Дубравин» – Алексей Михайлович Козлов, выпущенный из тюрьмы и обменянный «по курсу 1 к 11» (откровенное признание превосходства наших разведчиков над зарубежными коллегами), вернулся в Москву. Естественно, пройдя соответствующие проверки и исписав пару центнеров бумаги – помнится, он нам демонстрировал даже мозоль от авторучки на среднем пальце правой руки, – он продолжил службу в разведке. Естественно, не «в поле» и даже не в своём родном Управлении «С», но, скажем так, в НИИ «Разведывательных проблем». (Можно понять, что его сын и дочь всё равно писали в анкетах про какой-нибудь НИИ «Янтарь» или нечто подобное.) И хотя работа эта была не только важной, но и интересной, и, разумеется, очень нужной и ответственной, однако это было совсем не то, чем занимался «Дубравин» предыдущие 20 лет. Это была кабинетная работа! Для человека, побывавшего в 86 странах, было просто тяжело каждое утро, изо дня в день, приходить в одни и те же стены и… Впрочем, что он там конкретно делал, мы не знаем, а потому скажем: тяжело ему было, и всё тут! Но вот что он сам нам рассказал по этому поводу:

Года через два мне стало тоскливо. Была осень, дождь шёл. Я поднял трубку, набрал дроздовский номер: «Юрий Иванович, мне нужно с вами поговорить». – «А ты далеко? Десять минут тебе хватит дойти до меня?» – «Хватит».

Прихожу. Он говорит: «Я знаю, зачем ты пришёл. Но что я с тобой буду делать? Ты отсидел, тебя все знают… Чего ты, в конце концов, хочешь?» Говорю: «Я хочу обратно на нелегальную работу. Никуда отсюда не уйду, пока вы меня обратно не возьмёте».

И вот мы сидели с ним и молчали. Гробовое молчание было! Потом он говорит: «Слушай, Лёшка! А чего нам не рискнуть? Ты здесь уже четыре года. Тебя они нам отдали, ты нигде в розыске не значишься. Ну и всё! За четыре года ты располнел, совсем изменился. Можно! Но сначала пошлём тебя в страну с менее жёстким режимом…» Туда и послали⁸¹.

Насколько мы помним, арест «Дубравина» в Южной Африке тщательно скрывался – в отличие, например, от ареста нелегального резидента «Марка», Фишера-Абеля, чьи фотографии после его захвата сразу же украсили первые полосы газет сначала в Соединённых Штатах, а затем и мировых изданий. Не стали публиковать снимки Козлова и через полгода, когда премьер-министр ЮАР Питер Бота объявил о «грандиозном успехе» своей контрразведки, задержавшей «коварного советского шпиона»: уж слишком «нетоварный» вид был у этого «коварного шпиона» после 6 месяцев пребывания в камере смертников, постоянных пыток и избиений, чтобы «радовать» его фотографиями «гражданское общество» Южной Африки. Таким образом, Алексею Козлову удалось избежать широкой известности и, в перспективах, узнавания на улицах: «Эй, парень, ты, часом, не тот самый русский шпион, про которого писали в газетах? Нет? А как похож!»

(Кстати, в своё время Рудольф Иванович Абель – так он был тогда представлен – выступил с небольшим предисловием к фильму «Мёртвый сезон», любимой, как мы говорили, ленты Шевченко о разведчиках. Так для того, чтобы советские граждане не узнавали его потом на улицах, резидента не только несколько подгримировали, но и надели паричок – «накладку» на его лысину. При бешеном успехе фильма, который посмотрели 34,5 миллиона советских граждан, это было нелишним.)

Относительно возможной «узнаваемости» Алексея Михайловича один из наших собеседников, сотрудник Управления «С», подтвердил: «Действительно, ни в одном из зарубежных СМИ не были опубликованы его фотографии. Разумеется, в своё-то время они поступили во все “заинтересованные” спецслужбы – помните, сколько народу его допрашивало? – но после обмена на КПП Хёрлесхаузен, а может и раньше, они ушли за ненадобностью в архивы. Раскрытый разведчик – “отработанный материал” для любой разведки».

Разумеется, то, что «Дубравина» никто уже не ищет и никогда больше искать не будет, было очень важно, но всё-таки ещё важнее было то, что он был морально готов к такой работе, к своему возвращению «в поле». Ведь сколь часто мы, «обжёгшись на молоке» в каком-нибудь деле, потом старательно «дуем на воду». А тут – два года, проведённые в тюрьме. Мало ли какой тайный след они могли оставить в душе, как повлияли на психику…

Не будем называть ту прекрасную женщину, разведчика-нелегала, полковника Службы, которая рассказала нам, что однажды за рубежом она побывала на экскурсии в местной тюрьме. Причём для полноты картины её на некоторое время закрыли в одиночной камере. Жуткое, очень тяжёлое впечатление от этих нескольких минут в «одиночке» навсегда осталось в её памяти. «А ведь Лёша там провёл целых два года! Как мне его жалко!» – искренне сказала она.

Первый, «тренировочный», выход «в поле» прошёл успешно. Ну а дальше, как нам рассказывали, там, за границей, понадобился солидный и респектабельный мужчина средних лет, и эту роль успешно сыграл «Дубравин», которому специалисты высочайшего класса «документировали» всю его предшествующую жизнь. Мы уже немножко знаем, как трудно «легендировать» молодого человека, а вот суметь создать надёжную «биографию» для солидного господина в возрасте за пятьдесят, где всё им «прожитое» можно было бы подтвердить, – это вообще фантастика…

Больше ничего мы об этом рассказать не можем – все засекречено – кроме двух моментов. Во-первых, у него там были очень серьёзные контакты в целом ряде стран, во-вторых, когда Алексей Михайлович насовсем вернулся на родину, то эти связи он передал Юрию Анатольевичу, который, как нам сказали, расширил эту группу. Ну и, впрочем, третий момент – кажется (в этом деле ничего нельзя утверждать со стопроцентной гарантией), что именно за эту работу сначала Козлов, а впоследствии и Шевченко были удостоены звания Героя Российской Федерации.

Впрочем, для подтверждения и даже конкретизации вышесказанного у нас есть всего одна фраза, некогда опубликованная в «Аргументах и фактах»: «“Фактически, им было создано несколько нелегальных резидентур в странах НАТО. Это настоящий подвиг”, – считал разведчик-нелегал, Герой России Юрий Шевченко»⁸². Это он, соответственно, про Алексея Козлова. Ничего конкретнее сказать уж точно нельзя.

Но всё оно произойдёт несколько позднее.

* * *

Между тем обстановка ухудшалась – как вокруг нашей страны, так и, к сожалению, внутри неё.

После периода разрядки первой половины 70-х годов наступил новый виток обострения российско-американских [точнее – советско-американских. – А.Б.] отношений, который отрицательно сказался в том числе и на развитии двусторонних экономических контактов. В соответствии с указаниями президента Рейгана, изложенными в подготовленных по его заданию директивах СНБ США, задача изменения политического устройства Советского Союза и его союзников-соцстран переводилась из постановочных в практическую плоскость, становилась главным направлением внешнеполитической деятельности США. Во второй половине 70-х годов США начали самое, пожалуй, мощное по масштабам и организованности наступление на основы советской государственности. При этом важное, если не первейшее значение Вашингтон придавал экономическому направлению.

Данные, полученные нашей разведкой, говорят о том, что тема тайных наступательных операций против Советского Союза впервые под конкретным углом зрения обсуждалась на заседании Рабочей группы по делам национальной безопасности 30 января 1981 года. В начале 1982 года Рейган со своими советниками начал формировать стратегию, основанную на натиске на наиболее уязвимые места политической и экономической системы СССР ⁸³.

Из вышесказанного можно понять, что советское руководство благодаря работе своих спецслужб буквально всё знало о коварных деструктивных планах Запада и Штатов, а ведь ещё древние римляне утверждали, что «кто предупреждён – тот вооружён». Но почему это «оружие» не было использовано, но «ржавело в ножнах», так сказать?

Юрий Анатольевич объяснял это так: «Много говорят о том, что в 1980-х мы проиграли в “холодной войне”. Разведка не проиграла – мы всё знали. Ведь разведка – это “глаза и уши нации”. Но есть у нации ещё и “голова”. В истории бывает так, что именно “голова” принимает неверные решения»⁸⁴.

(Кстати, Шевченко очень любил такой немецкий анекдот о том, как западные трансплантологи обсуждали свои успехи, и один, вслед за другими, рассказал о собственном достижении. Мол, после автокатастрофы от одного господина осталась одна задница, так к ней пришили сохранившиеся уши – и теперь этот субъект успешно чем-то там руководит на весьма высоком уровне… Вот такие у них руководители!)

Много знающий Владимир Александрович Крючков так писал про тогдашнюю обстановку в Советском Союзе: «Страна хотя и медленно, но верно катилась под гору. Не всё, надо сказать, делалось так уж плохо, но, тем не менее, самая верхняя часть государственной пирамиды была парализована, и это не могло не сказываться на ситуации в стране. В обществе возник и всё больше распространялся вирус апатии и пассивного ожидания перемен в высшем руководстве. Если у кого-то возникали смелые идеи, радикальные предложения, то никто не хотел брать на себя смелость добиваться их реализации. Так все и топтались на месте, пребывая в молчаливом ожидании»⁸⁵.

Впрочем, ожидание было различным: определённая часть – чиновники, разного рода начальники и прочие, обладающие определённой степенью власти, а то и «близкие к телу», что называется, ждали перемен с тревогой, думая или понимая, что всё может измениться не лучшим для них образом. Как это будет для страны – это уже «дело десятое», их это не волновало, а вот любое реальное изменение могло оказаться для них гибельным. В том смысле, что от «кормушки» бы оторвали.

Ну а остальные граждане – кто как. Известный принцип «лишь бы не было войны» определял сознание очень многих наших соотечественников. Но вот как объяснял позицию служивых людей, впрочем и не только их одних, Леонид Владимирович Шебаршин:

На протяжении многих лет нас воспитывали в духе жёсткой дисциплины, подчинения вышестоящим, веры в их служебную и государственную мудрость. Воспитывали не словами. Слова о принципиальности, ответственности, гражданском мужестве, раздававшиеся на партийных форумах от съезда до собрания первичной партийной организации и переносившиеся в служебные приказы и инструкции, и сейчас при косметической редактуре могли бы украсить страницы любого демократического издания. Нас воспитывали всем укладом взаимоотношений в обществе и в КГБ – части и порождении этого общества.

Мы должны были верить своим лидерам и в большом, и в малом⁸⁶.

К сожалению, «философия крепостного права» и вера в «доброго барина» как утвердились с очень давних пор, так и продолжали жить в умах и сердцах граждан нашего «первого в мире пролетарского государства» и, что самое мерзкое, передаются из поколения в поколение. Ну как тут не вспомнить некрасовские строки: «Вот приедет барин – барин нас рассудит»! Да только если тот самый вышеупомянутый дореволюционный барин был реальным хозяином, то чиновник, как ни крути, остаётся временщиком и наёмным работником, пусть даже и находящимся на очень высоком уровне. А ведь человека, работающего за плату, можно и перекупить. Не каждого, разумеется, но… «Джеймс» смог бы подробнее объяснить, как это делается и на кого тут следует обращать особенное внимание.

Юрий Иванович Дроздов вспоминал про такой эпизод – и нам это в личном разговоре он рассказывал, и в книге своей знаменитой написал:

Как-то в один из приездов в Москву бывшие американские разведчики в пылу откровенности за ужином в подвальном ресторанчике на Остоженке бросили неосторожную фразу:

– Вы хорошие парни, ребята. Мы знаем, что у вас были успехи, которыми вы имеете право гордиться. Даже ваши поражения демонстрировали мощь вашей разведки. Но пройдёт время, и вы ахнете, если это будет рассекречено, какую агентуру имели ЦРУ и Госдепартамент у вас наверху. […]

Может быть, именно в этой фразе американцев и кроется разгадка, почему М. С. Горбачёв, обладая максимумом достоверной информации о намерениях Вашингтона, пренебрёг заветами Ю. В. Андропова, поддался чужому влиянию, потерял управление страной, свой первоначальный авторитет и не смог противостоять разрушению страны⁸⁷.

Всё это так, но только и тогда, и ранее Михаил Сергеевич жил не в некоем безвоздушном пространстве и не «перестроился в одночасье» в 1985-м, после того как занял высший пост в нашем государстве… Нам рассказывали (источник весьма компетентный и надёжный), что в своё время в КГБ Грузинской ССР очень ждали, что Юрий Владимирович Андропов, ставший генеральным секретарём ЦК КПСС, первым делом освободит от должностей Шеварднадзе и Горбачёва (Ставропольский край достаточно близок к Грузии, а потому соответствующая информация о 1-м секретаре тамошнего обкома в республике была), как людей, по своим личностным и морально-политическим качествам никак не соответствующих занимаемым должностям. Вот как говорили тогда грузинские товарищи: «Всё, перед Эдиком закрылся чёрный занавес!» Но этого почему-то не произошло, что вызвало определённое разочарование и породило сомнения среди людей думающих.

Если уж мы обратились к этой теме, то можем немного развить её и дальше. Леонид Владимирович Шебаршин в своей книге вспоминал о том времени, когда на посту генсека Андропова сменил Константин Устинович Черненко:

Уже через неделю на собраниях и совещаниях зазвучали льстивые слова о «лично товарище Константине Устиновиче Черненко».

Обстояло ли дело по-другому при Андропове? Обаяние его личности в моём кругу оперативных работников разведки среднего и рядового эшелона было велико. Он был дальновиден, практичен и остроумен, говорил просто и по делу. Не пришло бы в голову в разговоре с ним прибегнуть к лозунгам, к привычной риторике. Случись такое, думаю, разговор был бы последним. Но и Андропов лгал и вольно или невольно заставлял нас верить в ложь и лгать самим. (Кстати, как-то Андропов походя заметил: «Откуда ты знаешь, что такое власть?» То же обронил однажды, находясь в Пакистане, молчаливый Косыгин, слегка развил тему Крючков: «На том уровне, то есть в самых верхах, нет ни человеческой дружбы, ни преданности»)⁸⁸.

«У нашей системы, как оказалось, была своя ахиллесова пята: мы были абсолютно беззащитны перед лицом предательства в высшем эшелоне власти. Так что теперь приходится только отдать должное западным стратегам – в выборе средств они не ошиблись»⁸⁹, – писал Крючков.

И ведь это – председатель Комитета госбезопасности СССР! Он, да вдруг «беззащитен»! Как же так? Впрочем, к сожалению, Владимир Александрович душой не кривил: насколько известно, партийное руководство нашей страны на самых разных уровнях, а также руководящие комсомольские работники высокого ранга, руководители партийных средств массовой информации и ещё ряд категорий достаточно «высокопоставленных» граждан были выведены из-под контроля органов государственной безопасности. Эту «мину замедленного действия» заложил всё тот же Никита Сергеевич Хрущёв. (Как известно, другой такой «миной» стала незаконная передача Украине полуострова Крым.)

Не стоит удивляться, но этот контроль пошёл бы на пользу не только самой державе, но и тем самым «неприкосновенным» гражданам, помог бы некоторым из них оставаться на правильном пути. Ощущение безнаказанности и вседозволенности на многих людей действует воистину разлагающе. Между тем спецслужбам нашего ГП никто не запрещал контролировать советских чиновников, в том числе и «подводить» к ним соответствующих лиц, склонять к каким-то противозаконным поступкам и даже к измене.

Мало кто знает, что большая группа политологов, психологов и психиатров ЦРУ неустанно трудились над обработкой обширных массивов открытой информации и разведывательных данных и подготовкой на этой основе подробнейших политико-психологических портретов представителей правящей советской элиты. В первую очередь американцев интересовали члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК КПСС и наиболее влиятельные высшие чиновники ключевых министерств. Изучался их интеллектуальный и физический потенциал, политический вес, особенности характера, слабые и сильные стороны. Словом, всё, что годилось для поиска подходов к этим деятелям, каналов и методов влияния на них в интересах США⁹⁰.

Происходящее тогда в Советском Союзе полностью подтвердило известную пословицу: «Рыба гниёт с головы…» (о том, что «…чистят её с хвоста», мы вспоминать не будем). Не случайно же потом многие партийные и комсомольские секретари – так сказать, наши «честь и совесть» – мгновенно превратились в преуспевающих предпринимателей. Кажется, единственным «островком» честности и непорочности оставался тогда Комитет государственной безопасности. По крайней мере, именно так считалось:

«За время пребывания Андропова на посту председателя КГБ значительно вырос уровень профессиональной подготовки разведчиков и контрразведчиков. В рядах сотрудников КГБ не было коррупции, крупных злоупотреблений материально-финансового порядка. Особенно ценно то, что именно так об этом публично высказался и академик А. Д. Сахаров, в нелицеприятности мнения которого о КГБ никто, кажется, не сомневался»⁹¹, – с понятной гордостью писал Вадим Алексеевич Кирпиченко.

Здесь надо привести личное воспоминание автора. Было время, когда у меня сложились очень добрые отношения с Филиппом Денисовичем Бобковым[91] – к сожалению, уже тогда, когда он завершил свою полувековую службу в системе госбезопасности. И вот как-то раз, за разговором, генерал вспомнил вышеприведённые слова, сказав, типа того, что «даже Сахаров относился к Комитету с уважением»! Я ответил: «Когда то же самое сказал мне мой отец, я ему напомнил его же предупреждение: “Если тебя похвалил враг, подумай, где ты ошибся!”» Наступила пауза. Потом Филипп Денисович задумчиво произнёс: «Может быть, вы и правы»…

Кстати, почему Шебаршин написал про «обаяние личности Андропова» в кругу оперработников разведки только лишь «среднего и рядового эшелона», не коснувшись тех, кто именно определял политику ведомства – ведь сам Леонид Владимирович был тогда уже на таком уровне? На всякий случай не будем забывать, что со времён Шелепина[92] весьма активно и в немалом количестве, в том числе и сразу на руководящие должности, шли в комитет комсомольские работники – секретари и инструкторы райкомов, горкомов и прочее.

Но если «за всё КГБ» нам всё-таки говорить совсем не просто, то относительно разведчиков-нелегалов, работавших «в поле», нет и не может быть никаких сомнений: они знали о происходящем в нашей стране гораздо лучше, нежели миллионы граждан, в ней проживающих. Из телевизора, именно в то время превратившегося из «четверолапого друга» всей семьи в оболванивающий «зомбоящик», те самые граждане получали официозную информацию о том, что «прогрессивная мировая общественность» восхищается «перестройкой», очередными «мирными инициативами» неразумно разоружающегося СССР и неустанно рукоплещет Михаилу Сергеевичу Горбачёву, ставшему, по версиям «авторитетных» западных изданий, проплаченных из нашей же государственной или партийной казны, самым популярным мировым лидером. Была ещё, впрочем, и «оппозиционная» информация, проплаченная уже из других источников и настойчиво вдалбливающая в головы пока ещё советских граждан совсем иные идеи и ориентиры, рисующая нашу страну и её прошлое исключительно чёрной краской и разрушающая основы.

Но, повторим, сотрудники разведки всё происходящее воспринимали совершенно по-другому. Свидетельствует Вадим Алексеевич Кирпиченко:

1988–1991 годы для разведчиков, особенно нелегалов, были исключительно трудным временем. Они старались работать активно, проявляли инициативу, стремились в полном объёме выполнять поставленные задания. Какие тревожные, тяжёлые письма они направляли в Центр! Сколько в них было переживаний, непонимания!

Как сейчас помню начальные строки одного письма: «Что происходит с нашей страной, с моей Родиной? Куда мы идём? Здесь в открытую говорят, что скоро не будет Союза. Злорадствуют по этому поводу. Я вне себя от отчаяния».

Это письмо относится к началу 1990 года и было доложено руководству страны. Да ведь и мы понимали, куда идём, что-то старались делать, но, увы, Союза уже нет, и того разведчика-нелегала наверняка будоражит мысль: «Я ведь писал».

Ещё один нелегал из другой страны с болью писал, что ему тяжело слушать, как недруги, потирая от удовольствия руки, говорят, что все спецслужбы мира, вместе взятые, не сделали бы с Советским Союзом то, что русские сами творят со своей страной⁹².

Нелегалы же, работавшие «в поле», черпали сведения из документов противника, снабжённых высшими грифами секретности и содержавших объективную информацию абсолютно иного толка. Они спешили сообщить об этом в Центр, делая всё возможное для того, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. От них поступала не просто информация – это были крики души, сигналы тревоги: «Из совершенно секретных документов НАТО следовало, что блок планировал “разорвать” Россию на части, причём развал СССР был только первым шагом. Запад собирался создать северо-волжскую и средне-волжскую республики, а всю остальную территорию страны свести до размеров Московского княжества»⁹³. Леонид Владимирович Шебаршин вспоминал, как начальник нелегальной разведки передал ему одно из таких писем:

Дроздов смотрит на меня, на лице его нет привычной улыбки. Читаю: «…Предательство социализма… развал нашего государства… бездумные уступки Западу… предали союзников… непонятно, чем руководствуются в Кремле; люди ЦРУ в советских верхах… разлагается КГБ… куда смотрите вы?» И спокойное: «Невыносимо тяжело наблюдать всё, что происходит в нашем Отечестве. Но вы можете быть уверены, что я выполню свой долг до конца».

– Так что будем делать, Юрий Иванович? Председателю это письмо пошлём, пусть почитает, может быть, что-то Горбачёву процитирует… Нелегала надо успокоить: ещё ничего не потеряно, наша работа нужна Родине, ну и так далее, потеплее. Но что же будем делать, дорогой товарищ генерал? Куда мы катимся? Куда нас, как стадо баранов, ведут? Почему игнорируют нашу информацию – Крючков докладывает наверх, а там она бесследно растворяется? […]

Дроздов взрывается гневной тирадой – передо мной не руководитель нелегальной разведки, а офицер-фронтовик, до глубины души уязвлённый унижением своего Отечества. Мне понятно всё, что он говорит сдавленным, дрожащим от ярости голосом. У него нет главного – ответа на вопрос: «Что же делать?»

И у меня его нет. Надо работать, жить, надеяться, что пройдёт это наваждение, пройдёт с нашей помощью… И не верить кремлёвским свистунам⁹⁴.

Но всё это был глас вопиющего в пустыне, которого «наверху» никто не слышал и слышать не желал, а потому пресловутая «перестройка» неизбежно превращалась в катастрофу для государства. Однако разведка всеми силами старалась довести свою информацию до адресата.

Юрий Анатольевич подробно рассказывал нам о событиях того времени:

Это была одна из последних моих командировок, когда Юрий Иванович меня и отправлял, и принимал. Он обязательно так делал.

Тогда уже как раз началась эта дурацкая «перестройка»…

«Ну, чего?» – спрашивает он. Я говорю: «Юрий Иванович, вот что будет…»

Я всегда так говорил: не «может быть», а «так будет», потому как я был уверен в том, что говорю.

Так вот, я ему говорил:

«Сейчас американцы через ЦРУ, через использование своих агентурных возможностей, создают различные НКО. Есть подозрение, что Яковлев[93] – это «агент влияния». У меня нет доказательств, у меня есть намёки и высказывания отдельных лиц, но мне не было предоставлено документов, что его завербовали такого-то числа, там-то и там-то. Но это – “агент влияния”!»

Яковлев – человек с идеальной, скажем так, советской биографией: родился в деревне, во время Великой Отечественной войны командовал взводом морской пехоты, был тяжело ранен, затем – учёба и партийная работа, защита двух диссертаций, переход на дипломатическую работу и, как высшая точка взлёта в «догорбачёвский период» – руководство Институтом мировой экономики и международных отношений. Летом «переломного» 1985 года Яковлев возглавил Отдел пропаганды ЦК КПСС. И всё было бы, вполне возможно, хорошо, если бы с 1958 по 1959 год Яковлев не проходил стажировку в Колумбийском университете (США), где, кстати, одновременно с ним стажировался и недавний выпускник Института иностранных языков КГБ при Совмине СССР Олег Калугин[94], весьма одиозная личность. Не будем гадать, что и когда произошло, а просто сошлёмся на мнение людей, гораздо более знающих. В частности, Юрий Иванович Дроздов так объясняет не всем понятный термин:

«Агентура влияния», как правило, не вербуется, она приобретается, завоёвывается, воспитывается терпеливо, ненавязчиво, заботливо, услужливо. По американским взглядам, акции влияния и подбор агентуры для них должны осуществляться строго конспиративно. Конечная цель должна быть скрыта. Ещё более конспиративную форму должно иметь финансирование подобных акций: различные международные конференции, общества дружбы с Америкой – но ни в коем разе не допускать грубого прямого подкупа политика иностранной державы для действий в интересах США. Только в результате длительного и кропотливого труда появлялась возможность считать такого политика или государственного деятеля «агентом влияния», а последний и не догадывался, что считается «оберегаемым» или «особо оберегаемым источником». На языке нашей разведки это называется использованием объекта «втёмную»⁹⁵.

Из сказанного выше можно сделать вывод, что уличить «агента влияния» практически невозможно – тем более такого уровня, как Яковлев. Ведь даже Юрий Анатольевич, которому, казалось, всё было по плечу, не мог получить никаких документов, компрометирующих члена Политбюро. Между тем в отношении Александра Николаевича давно уже сложилось весьма негативное отношение со стороны КГБ СССР и его руководства. Владимир Александрович Крючков вспоминал о своём разговоре с Андроповым перед встречей с Яковлевым:

Тотчас же стало ясно, что Юрий Владимирович также придерживается о Яковлеве довольно нелестного мнения. Он не только подчеркнул неоткровенность этого человека («Что он думает на самом деле, ни черта не поймёшь!»), но и, более того, выразил большие сомнения в безупречности Яковлева по отношению к Советскому государству в целом. […]

Назвав Яковлева «проходимцем», и закончил наш телефонный разговор Юрий Владимирович⁹⁶.

Вот так в недрах советской, брежневской, системы вырастали, вопреки всем и всему, будущие «прорабы перестройки», а точнее – могильщики советской власти. Уж если председателю КГБ Андропову в то время Яковлев оказался «не по зубам» – что уж говорить про «перестроечное время», когда Александр Николаевич занял своё «достойное место» в числе приближённых Горбачёва, если не был одним из главных его «кукловодов»?

Хотя вот достаточно интересный фрагмент из интервью с Крючковым. «Горбачёв вам доверял?» – спросили последнего председателя КГБ СССР. «Думаю, на первых порах – да. Он был откровенен со мной, и одно время казалось, что влияние Яковлева падает – под влиянием той информации, которую давал КГБ, под нажимом со стороны Минобороны, МИД. Одно время даже Шеварднадзе, это мало кто знает, выступал против него. А потом что-то случилось, Горбачёв взял курс на Яковлева, его влияние становилось всё более сильным, и в конце концов они сомкнулись в единых действиях»⁹⁷.

Между тем, как увидит читатель из следующей главы, информация от Шевченко, передававшаяся в «Инстанцию», становилась известна и Яковлеву.