Жизнь продолжалась. Постепенно, с годами, Юрий Анатольевич вынужден был изменить свой «заграничный» имидж. «Как признавался сам рассекреченный герой, было очень трудно, – заметил ведущий рубрики “Мир шпионажа”: “Был момент, когда меня разыскивали все контрразведки мира. И я тогда сказал себе: 'Надо изменить внешность'. Я стал другим, а ведь раньше носил чёрные кудри до плеч”»⁷⁷. (Почему его разыскивали «все контрразведки мира», мы не знаем, нам лично он вообще этого не говорил, но если бы мы и спросили, то, очевидно, он всё равно бы мастерски, как умел, ушёл бы от ответа.)

По словам Шевченко, в своей жизни «там», на «нелегалке», он сыграл две основные роли: первую – того самого уже хорошо известного нам представителя творческой «богемы», молодого «вольного художника», модного парня с длинными волосами, щедрого и безбашенного; вторую – крепкого, основательного, солидного мужчину, очень похожего на военного в отставке: с короткой стрижкой, с усиками, кончики которых пожелтели от табачного дыма, сдержанного, в меру прижимистого, консервативного. Юрий Анатольевич утверждал, что это были совершенно разные люди. Того, первого, он как бы «похоронил», изжил в себе, перейдя на роль второго.

Ничего удивительного: «хипповый» мужчина средних лет или вообще в преклонном возрасте не только выглядит комично и нелепо, но и привлекает излишнее насмешливое внимание, что для разведчика совсем не обязательно. Так что сегодня даже и в толпе на московских улицах практически не призна́ешь бывших «стиляг» или «хиппарей», давно уже радикально сменивших свой облик – что делать, остепенились, повзрослели и даже, наверное, поумнели.

Однако, как нам говорили, «Джеймс» всегда мог и казаться совершенно незаметным: небольшого роста, худенький, неброско одетый – по погоде и обстоятельствам, он умел затеряться в толпе, не привлекая ничьего внимания. Движения его были плавные, темп ходьбы неспешный, но не медлительный, голос негромкий – ни в чём никакой резкости, ничего из того, что сразу бросается в глаза. И так получалось, что он словно бы шапку-невидимку надевал. Юрий Анатольевич считал это очень полезным качеством для разведчика-нелегала – умение быть незаметным, не выделяться из окружения.

Но что его однозначно отличало, так это манера общения. Один из сотрудников вспоминал: «Рукопожатие его было неожиданно сильное, цепкое, уверенное. Ладонь небольшая, костистая, холодная, жёсткая. Всегда смотрел при рукопожатии и при разговоре прямо в глаза, никогда не отводил взгляда. Взгляд прищуренный, внимательный, изучающий. Много улыбался, и от этого у глаз его были маленькие морщинки-лучики».

Стоит ли удивляться, что у художника была сильная рука? «Роль художника» он играл в любом обличии. Но всё-таки роль – это нечто внешнее, показное. А есть ещё и жизнь – подлинная или придуманная. Вот что объяснял Юрий Анатольевич писателю Николаю Михайловичу Долгополову:

Знаете, почему великолепна наша работа, если отвлечься от всех рисков и других колоссальных трудностей? Есть одно, что, как говорят некоторые народы, всё компенсирует. Назовем это возмещением. Это то, что моя работа дает возможность человеку прожить несколько жизней. Всем нам родителями и Богом дана одна жизнь. А наша Служба даёт шанс прожить несколько. И каких полноценных, и какие они разные! Но это – жизнь. И, предупреждая вопрос, замечу: это просто другая жизнь. У меня другое окружение, совсем непохожий социальный статус, ко мне отношение совершенно иное. У меня вырабатывается другой темперамент и другой словарный запас. Мироощущение – другое, присущее тому человеку, жизнью которого я живу. И это – ни с чем не сравнимо. Ради такого стоит терпеть и вытерпеть, чтобы тебе отпущенное всё пережить⁷⁸.

Уточним, что «смена имиджа» – процесс не только внешний, потому как это неразрывно связано и со сменой поведения, и с какими-то жизненными установками. Так, теперь уже «солидный» Ксавье стал автором нескольких книг по истории архитектуры, по истории искусства, вышедших в свет на нескольких языках.

* * *

А жизнь Шевченко продолжалась и здесь, в Советском Союзе – и совсем иная. В частности, в 1979 году в его семье появилась на свет вторая дочка – Марианна. Понятно, что при достаточно большой разнице в возрасте между сёстрами их детские воспоминания очень разнятся между собой.

Вот что рассказывала нам Марианна Юрьевна, младшая дочь:

– Папа уезжал довольно часто – несколько раз в год, наверное. Поездки эти были месяца по два, по три… Воспринималось, что это работа такая – человек всё время уезжает. У меня такого не было, как у Кати, когда она маленькая была, что я отца не вижу годами. Я его видела довольно часто и не чувствовала его отсутствия в своей жизни, так скажем. Ну и, конечно, ждала подарков каждый раз – эгоистично. Думала: «О, папа поехал, что-нибудь интересное привезёт!» И он всегда радовал меня какой-нибудь ерундой: куклу привёз, одёжку обязательно куклам привезёт, – как-то понимал, что нужно маленькой девочке, чтобы она обрадовалась. Не формально подходил к покупкам, к подаркам.

Он приезжает – и всё на подъёме, мама радостная, как в праздник. И так получалось несколько праздников в году. Очень хороших!

То, что я стала архитектором – это родители, не только папа, но папа с мамой такой же командой всегда выступали: они рассказывали, что лучшего учебного заведения на свете не существует, это как аксиома такая была, и, типа, если у тебя голова на плечах, то ты пойдёшь, конечно, только в МАРХИ. Ну, если у тебя мозгов не хватает – можно подумать о каких-то других вариантах. Был вариант Института военных переводчиков. Он возник, когда я начала на тройки учиться по математике, это был где-то класс пятый, у папы опустились совершенно руки: всё, его дочка почему-то мозгами не вышла! Помню, родители даже засели на кухне, у них был там свой совет, типа: «Что нам делать с нашей младшей дочкой, такой бестолковой?» – и они сидели и размышляли. Немецкая школа у меня была – пусть немецкий учит, потом пойдёт в ВИИЯ[88]… А я всё пыталась узнать, чего это за военные переводчики? Чего они делали? Почему они военные?

Но у меня это было просто возрастное, я потом доросла и сообразила, что такое математика, и всё пошло нормально…

Мало того, что папа был заботливым родителем, он был ещё и весёлым родителем. У него всё на позитиве было. Он не угнетал как-то, не подавлял – наоборот, он всегда мог, если какая-то сложность, так повернуть её, объяснить, что в этой сложности есть свой интерес. Но, правда, было время, когда он на меня ругался – опять же, из-за математики. Он решил взять ситуацию в свои руки, потому как понял, что мама не справляется – и как-то раз попытался сделать со мной домашнее задание. Ой, вообще! Искры летали по комнате! Он совершенно вышел из себя, потому что я никак не могла понять, что он от меня хочет – ну, вот, тогда, собственно, и пошла речь о военных переводчиках…

Если же говорить о его личной жизни, то больше всего он любил рыбалку. Если «стандартный» отдых, то на даче. Он не любил никуда ездить, но приходилось – ради нас, потому как путёвку давали ему. Он тогда делал одолжение и ехал в какой-нибудь санаторий, на какую-нибудь дачу от работы. Ради нас! Но для него это, скажем так, было вторым по уровню удовольствием, а самым большим была наша дача, и там – на рыбалку. Вот это было его самое любимое! Уйдёт ни свет ни заря, часа в 4, в 5, когда ещё только-только начинает светать, со своими крючками, удочками, чемоданчиком для рыбака. И ловил довольно много даже в нашем несчастном пруду – потом сам чистил, сам готовил.

Вторая его любовь невероятная – по грибы ходить. Такой неприхотливый отдых! Набирал целые корзины белых. Сам же потом он их мыл, чистил и жарил. Он очень любил добытчиком побыть, немножко первобытного плана – своими руками притащить какую-нибудь еду и самому же её приготовить. Потом с большой гордостью говорил: «Вот, это я поймал – ешьте!» Или: «Это я собрал!»

Даже меня он с собой возил на рыбалку, когда я маленькая была, лет 7 или 8. Мы тогда снимали дачу на севере, в деревне Аксаково. Там прекрасные пруды, река, папа там, естественно, рыбачил… Он так про неё рассказывал, про эту рыбалку, как будто это величайшее событие! И мне захотелось! Встали в середине ночи – он меня заранее приготовил, что надо будет рано вставать, – я, конечно же, готовая, раз папа сказал. Проснулась довольно легко – ребёнок же. И пошли мы с ним… Он мне на крючки насаживал червей, мне самой это было немножко страшновато, поэтому папа делал это за меня, закидывали, поймали плотвичек… В принципе, мне понравилось. Я даже немножечко поняла, почему ему это нравится: река абсолютно гладкая, солнце только-только встаёт, и небо предрассветное, такое бледно-жёлтое… И туман над рекой поднимается… Тихо-тихо! И комаров уже совсем нет никаких. Так хорошо, прямо здорово! Только лёгкий плеск от вёсел, от лодочки – мы на лодке тогда поплыли, на резиновой. Действительно, здорово! Ну и папка придал ещё таинственности: «Сейчас, закинем удочку…» И я даже не напрягалась, что долго ждать, пока начнёт клевать. Интересно было – папка даже из рыбалки умел сделать интересное приключение! Я до сих пор вспоминаю, как это было здорово!

Ещё папа был из тех мужчин, которые любят готовить. И он считал, что главное блюдо к столу должен приготовить мужчина. Такой кавказский или украинский подход – я не знаю!

Папа гордился этим. У него самое коронное блюдо, если на праздник, то это было запечь баранью ногу. Он даже сам делал какое-то тесто, им обёртывал эту большую ногу, запекал, – вкуснятина была просто невероятная! Он видел, что всем нравится, это его вдохновляло, и это было его… По-моему, отчасти из-за этого он с удовольствием собирал гостей – чтобы угостить вкуснятиной. А повседневное – это борщ. Он очень любил варить борщи, причём он делал супер-классный борщ, вкусный, такой наваристый и острый.

И я помню эту картину… В детстве для меня это было чрезмерно остро, поэтому я только смотрела, как они все трое едят, и у них пот просто градом! А глаза горят – такая вкуснятина!

Папа из любой ерунды умел сделать какое-то шоу, приключение. Ведь это же надо так борщ есть, как будто бы это спектакль какой-то невероятный!

Вот такой он во всём был! Заразительный.

Ну а потом, когда я подросла, я и сама, конечно, присоединялась к поеданиям борща.

Ещё папа любил охоту – но любил её, когда был молодой. При мне он уже этим не занимался, хотя ружьё у него, вроде, было, но при мне он только на какие-то мощные рыбалки ездил. Под Рязань – с коллегами, кстати! Они на папиной машине все ехали, с какими-то палатками, и неделю там жили, а потом папка приезжал и прям тазы этой рыбы привозил. Сваливал к нам в ванну, и эта рыба там плавала. Просто смех!

А с этой рыбой папка чего только не делал! Он её и вялил, и сушил. Он всё умел делать, наверное потому, что мама у него была ихтиолог. Она работала в Рыбнадзоре, прекрасно умела готовить рыбу самыми разными способами, и, видимо, папа у неё это подсмотрел, потому что он тоже всё умел. Умел засаливать. Мог купить лосося и настолько вкусно его засолить – вкуснее я вообще никогда не ела! Он его как-то солит, в полотенце заворачивает, три дня ждёшь – и получается что-то невообразимое! Икру сам засаливал… И всё это он как-то запросто делал.

Сейчас, после его ухода, оно выпало из нашей жизни, а раньше всё казалось само собой разумеющимся. Всё, вроде, нормально – а оказывается, нет. Далеко не каждый знает, как это делать. И умеет это, и любит… А для папы это было в удовольствие. Такой вот он был. Хозяйственный!

Если же говорить о других папиных увлечениях… Например, как он относился к литературе? Сложно сказать! Последнее время, я помню, что у него книжки были только профессиональные. Про Службу, про сотрудников – он не пропускал ни одной книги, которые выходили на эти темы. Либо ему дарили, либо он сам приобретал. У нас дома, по-моему, есть вся коллекция книг на эти темы. Всё, что только выходило про разведку, у него есть. Он всё это читал – прямо всё, всегда и, насколько я знаю, любил потом обсуждать прочитанное с коллегами. А так, опять же, в период своего расцвета карьерного – я-то его застала уже на излёте, – он настолько много всего перечитал, с одной стороны – для работы, с другой, видимо, интересно было, свежая голова была, очень хорошая память, и он многое просто запомнил. И такое чувство было, что он пресытился этим, и не хотелось ему ничего больше читать, какой-то художественной литературы…

Когда мы с ним говорили – я учусь в школе и спрашиваю его про какое-то программное произведение – он всё знал. Буквально дословно! Он мог сразу рассказать, какие там герои – прямо по именам назвать, какая там фабула, в чём заключается вся суть этого произведения. Каким-то образом он всё это помнил. Но при мне – я не видела, чтобы он читал художественную литературу. Видимо, он в голове её держал. Ему не надо было заново её перечитывать. Он просто вспоминал – и всё.

Кино, театр – нет, не любил он этого. Тоже, как понимаю, в своё время насмотрелся. Дома смотрел телевизор, но так, чтобы выход в кино – нет!

Также и его отношение к спорту… Мама упрекала его, что он ничего не делает, и он такой весь из себя неспортивный, а он отвечал: «Как ты такое мне можешь говорить? Я могу одной левой уложить на пол!» Он всегда говорил, что он супер-борец или чего-то там, что они изучали в 101-й школе какое-то единоборство, и мне кажется, он так и думал, что с ним это так и осталось, на всю жизнь – то, чему он научился в молодости, что это не забудется…

Так что на моей памяти он был не очень спортивный, хотя до конца жизни оставался подтянутым, стройным, энергичным. Зато он был страшный болельщик! Он был болельщик «Динамо», причём вместе с мамой. Мама, видимо, за компанию… Ещё когда я маленькая была и был Советский Союз, они мне рассказали, что «мы – болельщики клуба “Динамо”». Мне было лет 7 или 8, и вот тогда я впервые узнала, что есть какие-то клубы и что за них можно болеть.

Когда было какое-то крупное спортивное соревнование, папка просто не отлипал от телевизора, ему надо было всё смотреть. Особенно – футбол. Он очень любил футбол, не пропускал никогда. Хоккей – меньше, хотя и его всё равно смотрел.

Мы уже говорили о том, что он прекрасно играл в шахматы. Он также играл в биллиард – всегда! Если он куда-нибудь едет с нами, по обязанности, в какой-нибудь дом отдыха, например, он там сразу выясняет, где тут биллиардный стол – и идёт туда.

Я помню один момент, когда он решил научить меня играть в биллиард – поставил перед собой такую цель. И тренировал меня, мой глазомер, учил, как бить, куда бить… Когда тебе говорят, куда бить и как бить, то оно всё получается. Но потом я ничего не запомнила! В отличие от папы, у меня с памятью проблемы. Для него, он считает, один раз услышал – и запомнил. У него такая голова была. У меня – нет. Мне надо сто миллионов раз услышать, и ещё не факт, что я запомню то, что надо…

А ещё он просто обожал музеи! В них он всегда с удовольствием ходил. Более того, с этой его удивительной памятью он помнил – в особенности, в тех музеях, где постоянная экспозиция, – он помнил всю эту экспозицию, как она расположена. Причём, он мог год, допустим, не ходить в тот самый музей, но он прекрасно помнил, на каком месте какая картина висит.

[В дополнение к вышесказанному: Коллеги Юрия Анатольевича нам говорили, что ему было достаточно одного взгляда на то или иное полотно или рисунок, чтобы определить эпоху их создания и сделать мотивированное предположение о школе и авторстве произведения. Чаще всего он угадывал – или определял. Мог также точно сказать, в каком музее хранится шедевр. То же самое – в области архитектуры. Он вообще любил порой блеснуть своими познаниями из этой сферы. Например, спрашивал, как рассчитать количество ступеней необходимой лестницы и их высоту. Никто, естественно, не мог этого сделать, и он с видимым удовольствием терпеливо объяснял, как это делается.]

Я говорила папе: «Мы в художественной школе идём, например, в Третьяковку». – «Вот, на втором этаже, за дверью – две картины пройдёшь, там третья, на неё посмотришь». Типа, обрати на неё внимание. Я запоминала и шла именно туда. Вот так папа это всё помнил!

В нашей «немецкой» школе – мне было 13 или 14 лет – был «обмен» с немцами: мы дружили с какой-то школой в объединённой тогда уже Германии. Сначала они к нам приезжали, потом – мы к ним. Как-то раз приехала такая же по возрасту группа немецких школьников. Конечно, надо было их чем-то занимать, а это был 94-й год, время довольно тяжёлое… Мои учителя, зная, что папка очень хорошо знает немецкий, спросили, не может ли он как-то помочь занять этих немецких балбесов хоть чем-то. На что папа сказал: «Да, хорошо, я пойду с ними в Пушкинский музей».

И он пошёл с этими немецкими ребятами, подростками. Причём надо понимать: это были подростки из немецкой глубинки, им эти музеи вообще «дались» – никакого интереса! Но он, со своим характером и познаниями, умудрился сделать для них суперинтересный поход. Он притащил всю эту группу в Пушкинский музей. Тогда всё ещё было совершенно свободно, и не надо было никаких аккредитаций получать, чтобы водить группы по музею, так что ему никто даже никаких вопросов не задал, мол, почему это вы здесь проводите экскурсию иностранцам? Наоборот, все были очень рады. И он им рассказал про несколько своих любимых картин, среди которых был Рембрандт – особенно, помните, там есть такая картина, где блудный сын. Ой, как папе нравилась эта картина! И он мог настолько передать свои эмоциональные переживания, что я тоже начинала сопереживать всему этому. И ещё – портрет старушки, там же рядышком висит. Вот эти две картины – папа мог так про них рассказать, что ты сразу понимал особенности творчества Рембрандта, и всю глубину чувств, которые художник может передать в картине, и как он это может передать… Короче, папа повёл их по своим любимым картинам. Там же и Ван-Гог был, и у этих бедных… нет, супердовольных ребят прямо открылся новый мир, они с квадратными глазами пришли, и просто были все в восторге. И их немецкие учителя были счастливы: они вообще не ожидали, что такое может быть и что на таком прекрасном немецком так вот кто-то расскажет про Рембрандта. Да ещё и в России!

Папа не отказывался от таких мероприятий: если учителя попросят что-то помочь, то для него это было нормально совершенно!..

В разных краеведческих музеях он часто бывал по работе. Его куда ни зовут, особенно в последнее время, когда он много очень ездил по нашей стране, его обязательно поведут в какой-нибудь местный музей. Обязательно! И он потом с удовольствием всё это нам рассказывал. Во всех подробностях! Туда ходил, сюда ходил, вот в такой музей… Причём всегда скажет, что особенного было в этом музее, чем гордятся местные, что ему самого такого показывали – что-то важное. Рассказывал про это серьёзно, никогда не шутил, что «эти там, провинциалы!» – никогда такого не было. Наоборот, он всегда с уважением рассказывал, что местные – молодцы, такой интересный у них музей… Музеи он любил – и даже простые краеведческие. Специально, конечно, туда не ходил, но в его жизни их было столько (!), в связи с работой.

* * *

Коллеги Юрия Анатольевича говорили нам ещё об одном его увлечении:

Он любил различные механизмы, устройства, мог даже сделать посильный ремонт – привести в порядок приёмник, утюг, кипятильник. Отлично водил автомобили, но делал это исключительно осторожно, просчитывая наперёд каждый шаг. Не поддавался азарту, пропускал корректно, с уважением, других участников дорожного движения, охотно уступал им. Великолепно знал правила дорожного движения. Кстати, доводилось слышать от него об особенностях ПДД других стран, где он бывал.

Машину свою он содержал всегда в чистоте и исправности. Мелкий ремонт и обслуживание мог делать сам, но более сложные процедуры доверял только профессионалам. Скромным был и в этой сфере – всегда подчёркивал, что является автолюбителем, не профессионалом. С уважением относился к более опытным автолюбителям, к автослесарям высокого класса, мастерам автосервиса. Старался учиться у них.

Если же продолжать разговор о механизмах, то можно добавить, что и в оружии, которое он любил, он в первую очередь видел хорошо отлаженное, толково собранное и внешне красивое изделие, которым любовался. Юрий Анатольевич прекрасно разбирался в марках пистолетов, автоматов, винтовок, ружей, но при этом, как нам говорили, в тир он почему-то ходил неохотно. Однако при этом, если когда там и появлялся, то показывал на удивление хорошие результаты. Скромно ссылался на свою твёрдую руку и натренированный глазомер художника… Однако возвращаемся к «гражданской технике».

Тему автоувлечения своего отца продолжает Марианна Юрьевна:

– На моей памяти у папы была «Волга», белая сначала. И как-то он её, модель эту, полюбил, хорошо очень узнал, габариты ему стали привычны, и после этого он очень долго на «Волгах» ездил, хотя они уже морально устарели, но всё равно он покупал «Волгу». Я уже, помню, институт заканчивала, он вёз мой диплом – планшеты гигантские – на своей «Волге» баклажанового цвета, такого мерзейшего – мне он страшно не нравился: какой-то серо-буро-малиновый, с этим багажником на крыше, и вот мы на этом драндулете… Но для папы лучшей машины не было на свете! Потому что он считал, что она очень ремонтнопригодная, она была ему известна, особенно, когда последняя «Волга» была с гидроусилителем – всё, для него жизнь наладилась! Он себя чувствовал хорошо.

Но потом всё-таки в один прекрасный момент он её разбил на скользкой дороге. Он ездил навестить маму в санатории, его оттуда срочно вызвали на какое-то служебное совещание, а тут, как у нас зимой бывает, всё за одну ночь гололёдом покрылось… На повороте, папа говорил, машину закрутило – и в столб… Машина превратилась в хлам, который невозможно было никак восстановить. Папа радостно отправил её на эвакуаторе куда-то на свалку и даже не поинтересовался её судьбой. После этого у нас появилась другая машина, «Шкода», – это уже был 2010 год.

Так что папа был консервативный в некоторых вещах…

Нельзя также не вспомнить, что он страшный кошатник был. Он любил котов – просто ужас как, а коты любили его. И у нас всегда в доме были коты, с небольшими перерывами, и для папки это были любимые члены семьи – всегда! Я прихожу после школы или института – и картина: папа сидит перед телевизором, что-то смотрит, на коленях – кот, и у них полная гармония между собой. Папа всё время говорил: «Я – кошатник, я собак не люблю, мне нужны только коты». Именно коты, не кошки. К тому же, была какая-то страшная любовь к одному и тому же имени: у нас почти все коты были Тишками…

Если уж Марианна Юрьевна сказала о котах как о членах семьи, то, видимо, стоит немного коснуться и взаимоотношений Юрия Анатольевича с другими своими домочадцами. Кое о чём мы уже говорили, а вот что ещё добавила младшая дочь:

– В жизнь мою он никогда сильно не лез, но, когда чувствовал, что я совершу глупость какую-нибудь, он говорил, что вот этого делать сейчас не надо, и говорил это очень чётко, серьёзно. Он редко со мной серьёзно говорил, обычно шутил, но в некоторых моментах вдруг становился очень серьёзным, говорил: «Не надо этого делать!» – и это всё, это закон, если папа обратил вдруг внимание на какие-то мои непонятные вещи и сказал что-то такое. Всё, значит, я точно этого делать не буду.

Может быть, в этом была заслуга мамы, в таком моём отношении, потому что у мамы было тоже такое отношение. Девяносто процентов времени она к папиным словам серьёзно не относилась, потому что это всё были шутки-прибаутки, но в некоторых случаях, когда папа становился таким серьёзным человеком, она тоже беспрекословно слушалась. В некоторые важные моменты нашей жизни, если нужно было принять решение, мама говорила, что следует подождать папу, если он был в отъезде, мы с ним посоветуемся – и тогда сделаем так, как он скажет.

Папа у нас был вот такой «приниматель сложных решений».

Мама меня приучила: если уж папа что говорит, то здесь просто нельзя ослушаться.

Один раз у меня случилось, что я чуть было не совершила глупость одну. И мне тогда папа так серьёзно сказал, что я аж испугалась… «О, ну всё! Меня явно совсем не в ту сторону повело!» – сообразила я и быстренько… Таким образом он меня уберёг от неверного шага, за что я ему очень благодарна.

Потом, когда я замуж вышла и у меня нормальная семейная жизнь пошла, тут папа был очень хорошо расположен, ни во что не лез, ничего не говорил, никаких комментариев не отпускал… Он принял моего мужа таким, как он есть, ну и в своей манере пытался всячески наладить хорошие, дружеские отношения между нами. Если со стороны мамы были всякие «тёрки», то папа служил таким буфером, всё это сглаживал, и, может быть, именно благодаря его весёлому такому характеру, умению не нагнетать, наш начальный период семейной жизни, период привыкания друг к другу, прошёл как-то достаточно гладко.

У папы было так: когда шёл процесс принятия решения, он мог жёстко сказать, делать так или не делать. Но если решение принято, то там он уже ни за что бы не стал говорить: «Зачем вы так решили?» Нет, теперь мы действуем в соответствии с создавшейся ситуацией и пытаемся выжать из неё максимум лучшего, что только можно. Мне кажется, что это конструктивный подход, и я стараюсь тоже так действовать. Ведь если что-то произошло, то зачем пытаться это изменить, дёргаться понапрасну? Мы же знаем, что лучшее – это враг хорошего…

Какой можно подвести итог рассказа Марианны Юрьевны? Вот такой это был человек – интересный, яркий, душевный и необычный.

В то время, когда старшая из сестёр, Екатерина, была маленькой девочкой, была популярна такая детская книжка – «Мой добрый папа»[89] (позже по ней был снят художественный фильм с актёром Александром Демьяненко в главной роли). Не знаем, читала её Марианна или нет, всё-таки – другое поколение, но, как нам показалось, такое хорошее название вполне подходит для этой главы.

И ещё небольшое, но существенное дополнение: насколько нам известно, Юрий Анатольевич всегда очень гордился успехами своих дочерей и не уставал рассказывать коллегам о том, какие талантливые у него дети. Что ж, это реально было так.