Конечно, шатаясь по миру – именно так, учитывая то количество стран, в которых побывал «Джеймс», – Юрий Анатольевич, пожалуй, не очень знал о том, что происходит в родном Отечестве, где бывал наездами и, наверное, в ту пору не слишком часто. Известно, например (упоминается в некоторых интервью), что однажды он на десять дней отправился в одну страну, из которой вернулся только через два года. Хотя, впрочем, вернуться он мог и из совершенно другой страны – но всё равно дома он не был два долгих года… Но при том, что шататься по этому миру можно бесконечно, мир этот остаётся ещё и предельно тесным.
Помните, мы рассказали про журналиста Александра Тер-Григоряна, соседа Шевченко по лестничной клетке в доме на Ленинском проспекте, про его отзыв о Юрии Ивановиче Дроздове? Буквально через пару недель после этого разговора Дроздов провожал «Джеймса» на боевое задание, в очередную командировку. «Юрий Иванович, вы же только из Китая вернулись, – вспомнил нелегал, – вот, был там некий Саша Тер-Григорян, и он рассказывал, что у него такой интересный был знакомый в посольстве, – и точно описал вас!» Дроздов улыбнулся: «Я знаю этого Тер-Григоряна – великолепный человек!» – «Как хорошо вы друг о друге отзываетесь!»
К чему мы это вспоминаем? Да к тому, что, повторим ещё раз, «мир тесен». Возвратившись из очередной поездки, Юрий Анатольевич встретил на своей лестничной площадке соседа, который сообщил ему – не знаем, радостно или с показным профессиональным равнодушием, – что скоро отправится в долгосрочную командировку в одну из интересных далёких стран. Шевченко лицемерно поздравил его, сказал, что завидует, потому как никогда там не был, но всегда мечтал туда попасть, а затем, войдя в свою квартиру, тут же схватил телефонную трубку, набрал номер куратора: «Мой сосед, корреспондент “Известий”, едет в…» – не будем говорить куда, потому как именно туда он и не поехал. По неизвестной нам причине, командировку спешно «переиграли», отправив журналиста в не менее интересное место. Куда именно, это нас уже не касается, но Юрий Анатольевич говорил нам, что тот остался доволен. А то так, на минуточку, можно представить себе картинку: корреспондента одной из ведущих советских газет, по его настоятельной просьбе, знакомят с вызвавшим огромный интерес в местном обществе художником и архитектором, приехавшим из Франции… Впрочем, на том мы «опустим занавес», тем более что в мире назревали те события, которые до сих пор продолжают держать его в напряжении – Исламская революция 1979 года в Иране.
Всё произошло как-то совершенно неожиданно.
Леонид Владимирович Шебаршин, который как раз в 1979 году приехал в Тегеран резидентом внешней разведки, размышлял:
В душу чужого народа не заглянешь. Она вскормлена другим молоком, вдохнула при рождении другой воздух, впитала другие сказки, пословицы, поверья, ненавидела своих злодеев и восхищалась своими героями. И тем не менее, в отличие от загадочной русской, персидская душа на протяжении столетий почему-то представлялась европейцам открытой и незамысловатой книгой. […]
Стереотипы, сложившиеся в далёком прошлом, торопливые формулы, порождённые обманчивым блеском дутого величия последнего шаха, были никудышными ориентирами в потрясённом революцией Иране. На авансцену вышли силы, которые последние двадцать лет заграница просто не замечала, – народ и шиитское духовенство. Оказалось, что Иран – это не те лощёные, великолепно воспитанные, знающие все европейские языки персы, которые окружали шаха и украшали многие международные конференции, и не армия, устрашающая людей ультрасовременным американским вооружением, блеском амуниции и безукоризненными проборами, и не те трудолюбивые, выносливые, безликие люди, которых бежавший шах называл «мой народ». Вот почему некоторые из нас стали подумывать, что душа перса не так ясна, как это многие десятилетия казалось Европе57.
Хронику Исламской революции мы писать не собираемся, потому как информацию о происходящем в теперь уже Исламской республике Центр получал из «легальной» резидентуры, которую и возглавил Леонид Владимирович. Может быть, были и какие-то иные источники.
А вот задача, поставленная перед «Джеймсом», оказалась совершенно иной: «всего лишь» выяснить реакцию на происходящие в Иране события руководства Соединённых Штатов – и ничего более. Это «всего лишь» взято в кавычки по той причине, что задача была очень и очень сложная – и очень важная, просто важнейшая.
Прежде всего в лице, так сказать, Ирана Штаты теряли верного и надёжного (как очень долго казалось их руководству) союзника.
Вашингтон устраивала фигура иранского шаха Пехлеви[69], и он не мыслил себе другого варианта: шах полностью шёл в фарватере американской политики. Он поддерживал американский политический курс и опирался на него, закупая огромное количество американского оружия, тем принося большие выгоды Соединённым Штатам.
Иран превратился в форпост США в своём регионе, и всё, казалось бы, шло как нельзя лучше для Вашингтона. Официальный курс шаха устраивал не одного американского президента, и ЦРУ, желая подстроиться под это желание, сообщало в официальных информациях только то, что нравилось Вашингтону, конкретному президенту. Короче говоря, ЦРУ вторило официальной американской и иранской политике58.
В общем, провал во внешней политике – налицо.
К тому же было понятно, что, если Штаты каким-то образом будут втянуты в разгорающийся конфликт, война может вспыхнуть у самых южных границ СССР. Между тем здесь уже назревали известные события в Афганистане, соседнем и с Ираном, и с Союзом – и, опять-таки, не без «помощи» всё тех же США. Хотя тогда афганская проблема не была ещё для американцев проблемой первостепенной важности, но таковой она станет после ввода советских войск. А пока совсем не исключалось начало активных боевых действий с участием Армии США у самых советских границ – в Иране, разумеется. Причём, что самое интересное, действия эти могли начаться по различным взаимоисключающим причинам.
Сначала, когда иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви почувствовал, что его прогнивший коррумпированный диктаторский режим шатается и скоро может развалиться, он обратился за помощью к Штатам, полагая в них прибежище всех сирых и убогих. Но так как убогость шахского режима зашла уж слишком далеко, так что даже в западной прессе этот режим достаточно резко критиковали за расправы с оппозицией и нарушения прав человека, что является достаточно модной темой современности, то президент Джимми Картер отказал шаху в военной поддержке. А ведь даже в администрации президента США было немало сторонников ввода американских войск в Иран, в том числе и такой известный «ястреб», как Збигнев Бжезинский. Зато сотрудники Государственного департамента в своём подавляющем большинстве были уверены, что революцию остановить уже невозможно, а потому нужно дать шахскому режиму шансы умереть самостоятельно. И дали. Произошла революция. Шахский режим был сметён, а политический курс Ирана изменён, наверное, ровно на 180°, так что из «старшего друга» Соединённые Штаты, совершенно неожиданно для себя, превратились для новой иранской власти в заклятого врага.
Тогдашний резидент Шебаршин вспоминал: «В ноябре 1979 года американское посольство [в Тегеране] было захвачено так называемыми “студентами-мусульманами”. В ноябрьские и декабрьские дни 1979 года днём и ночью бушевали здесь толпы с криками: “Марг бар Картер”, “Марг бар джасусан” (“Смерть Картеру”, “Смерть шпионам”)»59.
Посольство США в Тегеране было захвачено «Организацией мусульманских студентов» 4 ноября, и 66 дипломатов и сотрудников американского диппредставительства были взяты в заложники. Условием их освобождения была выдача бывшего теперь уже шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, находившегося в то время на лечении в нью-йоркской больнице. Президент Картер назвал захват посольства актом международного терроризма и, соответственно, нарушением всех и всяческих международных законов и договорённостей и потребовал немедленного освобождения заложников. В воздухе, как некогда писал наш легендарный поэт-партизан Денис Давыдов, кстати воевавший против персов, то есть на территории Ирана, полтора века назад, в 1827 году, «запахло жжёным порохом».
Пожалуй, вариантов развития событий могло быть два: полномасштабное военное вторжение с целью вообще смести этот загадочный «исламский режим» или же ограничиться спецоперацией для освобождения заложников. И тот и другой вариант, при успешном развитии событий разумеется, свидетельствовал бы о величии Америки, её лидирующем месте в современном мире и о том, что этому государству всё позволено. И вот тогда «Джеймс» получил своё непростое задание: выяснить, как будут развиваться события, какой «сценарий» предпочтёт выбрать руководство Соединённых Штатов. Но самое главное – это суметь узнать: будет ли война у наших южных границ?
Вестнику «Воронцово поле» Юрий Анатольевич рассказал всё очень лаконично: «Орден Боевого Красного Знамени[70] я получил за десять дней работы, за два документа – один за подписью Джорджа Буша-старшего (директора ЦРУ в 1976–1977 годах), второй – Сайруса Венса (госсекретаря США в 1977–1979 годах). Эти документы касались актуальнейших вопросов войны и мира (шёл Иранский кризис), но Джимми Картер их ещё даже не успел прочитать, когда они уже лежали на столе у нашего руководства!»60
Нам Шевченко рассказывал об этих событиях несколько подробнее:
Геворк Андреевич[71] обеспечил мне эту возможность: выехать и найти человека. Это был член правительственной делегации США. Если у него были такие документы, так он и был членом правительства…
Два документа я получаю: «для президента США only»[72] и «Topsecret»[73]. Один за подписью Джорджа Буша-старшего, он ещё президентом не был – он был директором ЦРУ, всего-навсего, и второй документ – за подписью Сайруса Вэнса. Госсекретаря.
Только для президента! О существовании этих документов известно было ещё только пяти лицам. Этим документам четыре дня от роду. Президент ещё не успел ознакомиться с ними! Там были предложения, как решить вопрос Иранского кризиса. Помните, тогда американские вертолёты разбились в пустыне, неудачные попытки освобождения заложников. Что будет, как: будет война, не будет – как нам реагировать? У нас хай в прессе, что агрессоры-американцы опять готовят заварушку, шум поднялся… И в этот момент я получаю от моего агента эти два документа. Получаю их чёрт его знает где!
Но подписи, всё… Там не надо ничего придумывать – это документ.
И там определено́, что ничего они сделать не могут.
Каждый документ – на одной страничке. И тот и другой. Идентичные рекомендации: вмешиваться не можем, не будем, не надо. Примерно так. И обоснование этого.
Но тут я уже не мог их в подлиннике везти. Пришлось перефотографировать. Обычный фотоаппарат – никакой не «Минокс», обычный плёночный – нас в школе учили… На всякий случай я снимал и частично, и так, и так, чтобы было крупно. Но плёнки хватило. И читабельно. У меня одна кассета. Эти документы сжечь надо было. А я тогда в гостинице жил. Обычная лощёная бумага – она при горении скручивается, и вонь стоит…
А потом я эти документы привёз через 15 тысяч километров. В одном месте у меня было место встречи, потому что выехать нужно было срочно отсюда, где я был без связи, без ничего, а там я мог вызвать товарища на встречу.
Буднично, даже как-то скучно: «получаю, перефотографирую простым фотоаппаратом, сжигаю – и вонь на весь номер от горелой бумаги…» Хорошо хоть, ему потом 15 тысяч километров пришлось проехать – хоть какая-то романтика!
Зато на Лубянке, на Старой площади, где располагалась та самая «Инстанция» – ЦК КПСС, в Кремле, в Генеральном штабе Вооружённых сил СССР кто-то вытер пот со лба и вздохнул с искренним облегчением.
Но если подумать… 4 ноября «студенты-мусульмане» захватили американское посольство. 27 декабря того же года советские отряды специального назначения, возглавляемые генерал-майором Юрием Ивановичем Дроздовым, штурмовали дворец Амина в Кабуле. А если бы (опять – если!) американцы вклинились в этот промежуток, и тогда там, на стыке Ближнего и Среднего Востока, началась бы заваруха между Ираном и Штатами? Что было бы тогда? Рискнуло бы советское руководство создавать ещё один, афганский, очаг напряжённости в том же регионе? Впрочем, об этом остаётся только гадать.
В реалии же наш «Ограниченный контингент» успешно вошёл на территорию сопредельного государства, а операция по спасению заложников, предпринятая только в апреле 1980 года, позорно провалилась. В результате престиж Америки был подорван, а вместе с ним окончательно рухнул в глазах американцев и авторитет Джимми Картера, который в итоге проиграл президентские выборы 1980 года. Как известно, ещё 19–20 ноября 1979 года были освобождены 13 заложников – женщины и негры, а остальных 52 (один дипломат был освобождён раньше по состоянию здоровья) отпустили лишь в январе 1981 года.
Ну а наши войска, как сказано, вошли в Афганистан. По словам Леонида Владимировича Шебаршина, реакция на это иранского общества была резко отрицательной: «Реакция была абсолютно негативной на всех уровнях, начиная от имама Хомейни и кончая студентами. Ни одного доброго слова в наш адрес мы не услышали. В Иране получил хождение лозунг: “Америка – большой шайтан, Советский Союз – малый шайтан”. 1 января 1980 года произошло нападение на наше посольство. Оно было нерешительное, еще не приняли окончательного решения, что с нами делать, зато в годовщину ввода войск наше посольство было основательно погромлено»61. Как и руководство США, так и руководство СССР на разгром своего посольства должным образом не ответило – нам уже хватало Афганистана…
Мир жил своей жизнью, и вышеуказанные события органически вплелись в общую ткань его развития. 19 июля 1980 года в Москве открылись XXII Олимпийские игры.
Они стали одним из важнейших событий не только спортивной, но и политической жизни. Советский Союз демонстрировал всему миру преимущества “развитого социализма” вопреки бойкоту, объявленному США и частью их союзников. Многие спортсмены стран Запада приехали на олимпиаду вопреки официальной позиции своих правительств. Несмотря на отдельные организационные сбои и пустоту московских улиц (въезд в столицу был ограничен, молодёжь в большинстве своём вывезена в лагеря отдыха, алкоголики – в «лечебно-трудовые профилактории»), СССР поразил участников масштабами подготовки к играм и высоким уровнем их проведения, а также образцовой чистотой города и наполненностью прилавков (чего Москва прежде не знала). […]
На время столица СССР превратилась в «образцовый социалистический город»62.
Как известно, тот самый бойкот московской Олимпиады явился следствием ввода Советских войск в Афганистан.
Олимпиада шла своим чередом, и мало кого взволновало, что 27 июля в Каире скончался бывший иранский шах – «бывшие» никого уже не интересуют.
Тем временем советские войска постепенно втягивались в боевые действия на афганской территории, хотя поначалу наше руководство и высшее военное командование рассчитывали, что они просто встанут гарнизонами, в качестве «гаранта мира». Однако вскоре уже пришлось воевать. Так что 3 августа, как раз в день закрытия Олимпиады, когда миллионы советских людей со слезами на глазах смотрели, как под музыку трогательной песни со словами «До свидания, Москва, до свидания…» улетает в небо милый Олимпийский Мишка (они ещё не знали, что фактически прощаются с прежней спокойной жизнью, а впоследствии – и вообще со своей страной), 783-й отдельный разведывательный батальон 201-й мотострелковой дивизии с приданными ему подразделениями попал в засаду моджахедов у кишлака Шаеста в провинции Бадахшан. В том бою погибли 49 советских военнослужащих – треть всей группы, и это были самые крупные потери Ограниченного контингента в 1980 году. Конечно же, никакого сообщения об этом в советской печати не последовало.
Но это была «головная боль» Министерства обороны и, в особенности, Главного разведывательного управления, тогда как у Первого главного управления КГБ СССР, внешней разведки, в то же самое время появилась собственная проблема, и немалая. Вот только поначалу об этом знали в Ясеневе всего лишь несколько человек: исчез нелегал «Дубравин», то есть известный уже нам Алексей Михайлович Козлов, вновь отправившийся в то время в Южно-Африканскую Республику, с которой у СССР не было дипломатических отношений с 1956 года. А если не было дипотношений, то, как мы понимаем, там не было и «легальной» резидентуры, да и нелегалов там в то время никого больше не оказалось, так что прояснить судьбу исчезнувшего разведчика было некому. По этой причине в течение полугода «Дубравин» считался пропавшим без вести. В подобной ситуации можно было предполагать всё что угодно – от нелепого несчастного случая до перехода на сторону противника.
Произошло же тогда вот что…
В ЮАР тогда «Дубравин» пробыл очень недолго, потому как почти сразу вылетел оттуда по делам в Намибию, а там вдруг, ни с того ни с сего, обнаружил за собой наружное наблюдение, чего он, «успешный западногерманский коммерсант», никогда раньше не замечал. Засёк, проверился и убедился… Из Виндхука у него было два пути – то ли возвращаться самолётом в Южную Африку, то ли идти пешком до Анголы – три с половиной тысячи километров через пустыню.
«Но я не знал этой дороги, – сказал он нам, – да и со львами и змеями мне как-то не хотелось встречаться. Вот и вылетел в Йоханнесбург».
Когда самолет приземлился, он увидел в иллюминатор приближающуюся чёрную машину с синим «маячком». На выходе его остановил, как потом выяснилось, генерал Бродерик, заместитель директора контрразведки ЮАР, показал своё удостоверение и сказал, что он арестован… На требование связать его с западногерманским посольством юаровцы просто плюнули.
Это был день 28 июля…
А дальше – допросы, пытки, избиения и издевательства, несколько раз – имитация казни, вплоть до демонстрации того, что бывает с человеком, которого бросают в бассейн с крокодилами (в качестве «пособия» был использован какой-то несчастный негр в наручниках), красивый портрет Гитлера в кабинете следователя, который, кстати, был самым настоящим нацистом, поклонником Эрнста Кальтенбруннера[74]… Причём южноафриканцы не знали про него абсолютно ничего, потому как захватили его по просьбе своих западноевропейских друзей или коллег. Даже когда они его избивали, они не понимали, зачем это делают, что именно хотят у него выяснить. Вот и рычали: «Признавайся!», сами не зная, в чём именно следует признаться.
Вскоре в тюрьму к «Дубравину» стали приезжать, скажем так, «дети разных народов» – американцы, израильтяне, англичане и другие, – представители различных спецслужб, контрразведок и разведок. Самыми паскудными из них, по словам Козлова, оказались французы.
«Скоты такие, что дальше некуда! – с презрением говорил нам Алексей Михайлович. – Вот, они мне задавали какой-либо вопрос – я им не отвечал. Так потом этот же вопрос, при них, мне задавали южноафриканцы, которые меня тут же и били. Таким образом – ты нам не хочешь отвечать, так попробуй, не ответь им…
Когда же приехали немцы из Ведомства по охране конституции и из разведки ФРГ, то они показали мне фотографии. Я смотрю: эти фотокарточки только из института могли выйти, из МГИМО, я там ещё совсем молодой был.
Они мне не сказали, что я не должен переворачивать – и я перевернул одну фотокарточку, а там латинскими буквами: “A. M. Kozlov”. Ну что, мне доказывать, что я не верблюд, что ли? Я сказал, что являюсь советским гражданином, разведчиком. Больше я им не сказал ни хрена – вот это доказано!»63
Впереди у него были полгода в камере смертников, потом сообщение южноафриканского премьер-министра Питера Боты о «грандиозном успехе» местной контрразведки, изобличившей советского шпиона…
Никакого грандиозного успеха в работе контрразведки ЮАР, разумеется, не было, никого они не изобличали. Просто, как потом выяснилось, Алексея Козлова «сдал» его соученик по МГИМО, в котором они даже вместе в одном институтском комитета комсомола заседали, – Гордиевский…
Только после полутора лет содержания в тюрьме, в мае 1982 года, Алексей Козлов был обменен на десятерых агентов западных спецслужб и одного юаровского офицера, попавшего в плен в Анголе, и возвратился в Москву…
Шевченко все это никоим образом не касалось, а мы рассказываем о том не только потому, что впоследствии Алексей Михайлович Козлов станет его ближайшим другом, им даже придется работать по одному направлению, но и потому что подобная судьба вполне могла быть уготована и ему, не раз проходившему по лезвию ножа. Но Бог миловал!
Так что «Джеймс» тем временем решал свои задачи, причём весьма и весьма успешно. Вот что рассказывал он корреспонденту телеканала «Россия–1»:
Тогда я получил первые документы с грифом «Cosmic» – целая пачка совершенно секретных документальных материалов. Именно документы, за подписью руководителей департаментов, ответственных лиц, а не пересказанные своими словами какие-то сведения. Это самое ценное! Произошло всё это в одной из европейских стран. Тогда приехал на встречу со мной руководитель нашего отдела: надо же было проконтролировать, проинструктировать…
И вот получил я эти документы, ждал условленного времени встречи с руководством и решил почитать газеты, узнать, что в мире делается – тут не до того мне было… Ну, беру газету Frankfurter Algemeine, такая есть газета немецкая, – первая колонка на первой странице – и, Боже мой, какое горе! Я читаю, что в ЮАР арестован Алексей Козлов, полковник советской внешней разведки… Имя мне, понятно, совершенно незнакомое, но я думаю: «Ну, парень, только держись, только держись!»
Какое несчастье, какое горе – вся моя радость от полученных документов насмарку… С руководителем встречаюсь, мой первый вопрос: «Козлов – это наш?» Я же не знал, что мы с ним даже в одном направлении работаем – конспирация! Он говорит: «Наш». – «Спасём?» – «Будем работать!» Вот это были его слова: «Будем работать, будем работать».
Работали. Но эти подробности нам уже неизвестны.
Кстати, в разговоре с нами Юрий Анатольевич пересказал такой маленький эпизод: «Мне говорят: ”Юра, ты бы хотя бы один день в тюрьме посидел – мы бы из тебя такую конфетку сделали!” Ага, фигушки вам!»
Ну да, тем, кому это положено, всегда хочется подать информацию «покрасивше». Однако о том, что такое тюрьма, Юрию Анатольевичу немало рассказывал Алексей Михайлович, ставший впоследствии его ближайшим другом, а потому такая «красота» Шевченко никоим образом не привлекала.
Хотя он прекрасно понимал, что наша старинная пословица «От тюрьмы и от сумы не зарекайся» применима не только к России.
Сотрудник, бывший одно время куратором «Джеймса», вспоминал:
Мы с Юрием Анатольевичем должны были встретиться за рубежом, прежде чем пойти на встречу с его источником. Юрий Анатольевич, условно говоря, за своих людей бился до последнего. Надо было принимать какие-то конкретные решения по человеку – и решили, что надо поехать, с ним пообщаться, поговорить серьёзно. Место встречи известное, меня из машины высадили – «выбросили», как у нас говорят, я иду, ковыляю к этому месту – он идёт навстречу. А у этого места – с одной стороны броневик, с другой стороны броневик, люди с оружием… Броневики с одной стороны и с другой, мужики в камуфляже, в масках, с автоматами. Если это снять и потом показывать по телевизору: вот в каких условиях встречаются сотрудники Центра с нелегалами! Вряд ли бы кто из зрителей поверил…
Встретились, пошли. Я говорю: «Юра, ну, нам с тобой не повезло…»
Дело в том, что накануне в городе был теракт, а там место не очень удачное было в том плане, что много народу всегда собиралось, и потому оказалась выставлена усиленная охрана.
Мы договорились с Юрием Анатольевичем, что после установления контактов пойдём в соседний гаштет, обсудим, что там с ним происходит – он передаст мне актуальную информацию об этом источнике. Мы туда припёрлись, заходим, а там – штаб антитеррористической операции! Там переговоры идут, компьютеры работают… Это меня потрясло немножко! Говорю: «Юра, вроде тика́ть сразу нехорошо – давай по чашке кофе, и потом уже линять отсюда!»
Вообще-то в жизни случается немало всяких совпадений, на которые мы далеко не всегда обращаем внимание. Но вот тут действительно совпадение: два нелегальных разведчика оказываются посреди представителей спецслужб, да ещё и в окружении броневиков – и только по чистой случайности! Впрочем, не они первые, не они последние.
Шевченко помнил, как Геворк Андреевич Вартанян рассказывал ему об аналогичной ситуации. Однажды он подъехал к месту, где в тайнике лежали для него какие-то материалы. Подъехал – а там стоит полицейская машина, и полицейские рядом, и ещё машины в некотором отдалении. Мгновенная оценка обстановки: неужели тайник обнаружен и сейчас меня арестуют? Нет, конечно же, они не дураки, чтобы работать так грубо и глупо: обычно разведчика берут после того, как он опустошает тайник, то есть с поличным, чтобы не отвертелся. «Значит, не по мою душу», – решил он. Но всё-таки, что произошло? Не останавливаясь, проезжает мимо «заветного места» и полицейской машины, останавливается у ближайшего кафе, садится за столик, заказывает кофе и между прочим спрашивает официанта: «Чего это у вас тут полиции полно сегодня? Вроде всегда тихо было…» Официант радостно рассказывает ему, что буквально полчаса назад тут произошла какая-то «мафиозная разборка» и кого-то там «замочили»…
На следующий день «Анри» приехал на то же место и преспокойно забрал содержимое тайника.
В общем, как представляется, аналогичные случаи нередки.
Куратор «Джеймса» подвёл нам итог той самой экстремальной встречи и немного порассуждал о стиле работы нелегала:
В общем, всё нормально. Но самое главное, что наш разговор оказался небесполезным, и Юра был прав, что надо за человека держаться, но только нужно было поддержать его морально, что мы, в общем, и сделали. После нашего разговора он, условно, пошёл резко в рост.
Вообще, в привычке у нелегалов такое: если они с кем-то начинают работать, то стараются, чтобы у человека всё хорошо шло – и карьера, и всё прочее. При этом, конечно, здесь есть и наш меркантильный интерес, хотя и не всегда так получается, что чем выше человек занимает положение, тем оно для нас лучше. Поверьте, лучше секретарь на документах, чем шеф какой-то, потому что этот шеф далеко не все документы в руках держит – у секретаря их больше.
Но о тех, с кем Юрий Анатольевич работал, он заботился. И с точки зрения безопасности, и с точки зрения карьерного роста. Эта его забота о благополучии – наверное, она и подкупала… Когда человек начинает с нами работать, не всегда, может быть, ему комфортно бывает. А когда у него, благодаря нашим советам и поддержке, жизнь, как говорится, налаживается, он начинает чувствовать себя увереннее, и жизнь у него становится богаче – это несомненно. Богаче не только в материальном, но и в духовном плане. Какое-то беспокойство уходит – и всё такое прочее. Но – при условии соблюдения основ безопасности.
А ещё к характеристике Юрия Анатольевича могу добавить, что он хотя и мог принять решение достаточно быстро, но при этом успевал в голове все моменты взвесить. Никогда не соглашался с бухты-барахты, а как бы рассуждал сам с собой – но, повторю, быстро, оперативно. У него всё всегда было по-настоящему продумано.