Что ж, если работа Юрия Анатольевича в Испании и Португалии в какой-то степени раскрыта – вплоть до отдельных боевых эпизодов – и достаточно чётко определена по времени, то практически вся его последующая деятельность остаётся под грифом «совершенно секретно». «Достоянием гласности» – было когда-то такое популярное выражение – стали только отдельные, достаточно разрозненные случаи, которые в большинстве своём можно тасовать по времени, как угодно.

Так, например, Шевченко рассказывал писателю Николаю Долгополову:

– Ведь я же вербовал даже на церковь. Был иезуитом. Вот где самое сложное. И у церкви есть своя разведка.

– Имеете в виду Ватикан?

– Именно Ватикан. Разведка бывает только в государствах, остальное – бандитизм…

– Вы что, изучали религию?

– Пришлось изучить. Было очень сложно. Но то был эпизод, хотя крайне нужный. Человек оказался исключительно религиозным. Вы сказали «ломать, обращать в свою веру». Делать этого не надо было, а требовалось использовать его веру. Это был абсолютный католик – фанатик. Значит, и я тоже – католик. И нужно было использовать его религиозные чувства.

– Он был священником?

– Руководителем восточно-европейского отдела МИДа страны НАТО. Хотел бросить эту работу и стать священником.

– Его уже нет?

– Надеюсь, жив-здоров и не знает, на кого он работал. Других можно было вербовать, скажем, на ЦРУ. То есть он даёт сведения им. Допустим, у человека есть корни английские, французские или еврейские. Сделать упор на то, что он – выходец оттуда. Обратиться к его чувствам⁵⁰.

Разговор этот, чисто теоретический разумеется, шёл о принципах вербовки как таковой, а не о чём-то конкретном, ибо о том, что именно «Джеймс» хотел выяснить у «ватиканского товарища», преобразившись для этого в иезуита, он не признался бы даже в том случае, если бы ему грозил костёр Святой инквизиции.

Юрий Анатольевич был уверен, что разведчик по-настоящему силён не своими способностями, порой даже выдающимися, не своим положением в обществе и даже не своими навыками и умением. Каждый разведчик, говорил он, силён только своими связями. Если у него есть достойные связи, которые могут обеспечить его достоверной разведывательной секретной информацией, тогда он чего-то стоит как разведчик – в противном случае он даёт поверхностную информацию, близкую к информации журналиста, к тому, что называется «сведениями из открытой печати». Значит, надо приобретать связи. Умение работать с людьми – главная творческая жилка разведчика, это самое важное.

Для этого, разумеется, прежде всего нужно разбираться в людях: очень чётко и как можно скорее суметь понять, сто́ит человек того, чтобы на него тратить время, или не сто́ит, заслуживает он твоего внимания или нет. А также, обязательно, – какая опасность может от него исходить, если что-то пойдёт не так… Нужно точно знать, насколько потенциальный агент обладает действительно разведывательной информацией, сколь прочно его положение в той или иной системе, в так называемом объекте проникновения. Нам Юрий Анатольевич объяснял так:

Мы же не ищем с бухты-барахты. Если мне, допустим, нужен документ с грифом «Cosmic», то для этого мне надо проникнуть в штаб-квартиру НАТО. Но, конечно же, не так, как Штирлиц: мне не надо там работать, а мне надо иметь там своих людей, которые будут готовы поделиться со мной секретной информацией. И не для того, чтобы нанести кому-то ущерб, а для того, чтобы создать ему счастье, моему информатору, ведь никогда я никого не шантажировал, никого не заставлял что-то делать, никого не ставил в неловкое положение. Это всё называется «агентурным проникновением»… Приобретение агентуры – не самоцель разведки, это, скажу так, приобретение средств производства. Как ни один плотник не сможет работать без топора, а потому перед началом работы ему надо приобрести топор, так и разведчик не может по-настоящему, результативно, работать без ценной агентуры, без надёжных помощников.

Ещё он говорил так: «Важно выработать свой стиль, свой метод работы. Искусство разведчика заключается и в интересе к людям. Ты должен понимать их, знать их радости и горести, учитывать индивидуальную психологию»⁵¹.

Судя по рассказам товарищей, Юрий Анатольевич был замечательным собеседником, который не только мог поддержать беседу на любую практически тему, но и обладал таким редким качеством, как умением внимательно выслушать собеседника. К тому же он с уважением относился к чужому мнению, даже если оно было диаметрально противоположным по отношению к его собственному. Если же иногда ему приходилось спорить, то он никогда не повышал голос – не «брал глоткой», что называется, и даже старался не показывать своего недовольства, раздражения. Тем более никто не может вспомнить его пребывающим в гневе, кричащим на кого-то или ругающимся. Если же он был очень недоволен, разгневан или подавлен, то становился вдруг очень серьёзным, мог замолчать или начинал играть желваками. К тому же в минуты недовольства или раздумий он курил ещё больше, чем всегда.

Шевченко считал, что прежде всего искусство разведки заключается в умении работать и общаться с людьми. Как нам говорили, в этом они были едины с его коллегой и другом – Евгением Ивановичем Кимом[68]: оба они исповедовали любовь к ближнему. Бывший куратор Юрия Анатольевича рассказывал:

Был у него такой случай, он мне об этом говорил, что как-то в промежуточной стране он находился, нужно было переждать время, и ходил он в гаштет какой-то (я пользуюсь немецким термином, потому что Юра часто его использовал), и он обратил внимание, что туда приходит один человек, одетый очень аккуратно, в бабочке, и все окружающие к нему с почтением относятся, здороваются – он садится, выпивает, ну и Юра решил разобраться, а вдруг это тот человек, который ему может быть полезен. Но оказалось, что он – дворник! Зато он с гордостью сказал, что его улица – самая чистая улица в городе. И Юра говорил, что такое отношение человека к своей работе с точки зрения профессионализма вызывает огромное уважение. За пределами работы он может быть грандом: но он реально гордится тем, что у него улица – самая чистая в городе.

Конечно, никакого результата, кроме некоторого приятного общения, это знакомство не принесло. Но известно, что Юрий Анатольевич ко всем людям относился с уважением – вне зависимости от их социального положения. Хотя, разумеется, он понимал, что «бесполезно вербовать представителей рабочего класса, потому что вряд ли они когда-либо получили бы доступ к заслуживающим внимания секретам»⁵².

Шевченко считал, что лучший вариант для нелегала – это когда он сам ищет объекты вербовочной разработки, такого человека, который мог бы пойти на сотрудничество. А дальше необходимо понять, чем можно заинтересовать конкретно этого человека, на чём его можно привлечь к сотрудничеству. Понять и определить это нужно очень точно и безошибочно: неправильное решение может и напугать, и оттолкнуть, и даже заставить «объект» прибегнуть к какой-то посторонней помощи, вплоть до контрразведки. Так что можно считать вербовочную работу делом не просто творческим. Юрий Анатольевич говорил, что «вербовка в разведке – это поэзия, поэзия разведки!».

Что интересно, он сравнивал вербовки и живописные картины, утверждая, что и то и другое необходимо «сделать красиво». Он объяснял младшим своим товарищам, что занятия живописью, рисунком, архитектурой – тяжёлый, кропотливый труд, требующий тщательной проработки деталей, подготовки, навыков. Холсты он грунтовал лично, никогда не приобретал готовые грунтованные, карандаши для себя чинил только сам. Вот и занятия разведкой, полагал он, требуют такой же самоотдачи, такого же самоконтроля, как и искусство. «Семь раз отмерь – один раз отрежь» – единый принцип для любого вида деятельности. Вообще, как о нём говорят, он не терпел половинчатости, халтуры или недосказанности. Не любил ничего откладывать на потом, делал всё неторопливо, обстоятельно, солидно.

Для чего обычно на Западе человек что-либо предпринимает? Чтобы заработать! Это в 1930-е предвоенные годы были какие-то большие идейные устремления, так было и в более поздние времена существования Советского Союза. Понятно, что сейчас, когда наше государство официально отказалось от идеологии, подобная ранее привлекательная «тема» – создание справедливого общества, альтернативного тупиковому «капиталистическому настоящему» – не стоит на повестке дня. Всё теперь решают деньги – в том числе, очевидно, и при вербовке. К этому, впрочем, могут быть и дополнения: возможность получения служебного роста, оказание какого-то содействия в житейских или рабочих вопросах, помощь в медицинском обеспечении. Вербовку на компромате «Джеймс» считал самой ущербной работой: нелегалу нужно завоевать друга, товарища, который может сделать для него всё. По своей воле – пусть и за что-то, потому как человек скомпрометированный тебя прежде всего боится и вряд ли испытывает к тебе тёплые чувства. «Человек может и нуждаться в деньгах, и быть готовым поделиться секретной информацией, – объяснял наш собеседник. – Это же не его, а государственные, секреты – и чёрт с ними! Циник может закрыть на это глаза. Но он знает, что это опасно – и не дай Бог, что-то случится. Тогда он поставит и свою судьбу под удар, и судьбу своей семьи, и вот тут материальное вознаграждение играет свою роль. Проще ещё, когда этот человек может пойти на сотрудничество с дружественной службой – вот такой, как “Моссад”. Еврей, он и есть еврей, он и в Африке еврей, и ему говорят: “Помоги родине!” – и он помогает. Такие случаи были. Он работает в Госдепартаменте, в разведке… В частности, в Англии, в МИ–6, много евреев…“Родине нужно помочь! Неужели ты откажешься?!” – “Конечно, я помогу!”»

Есть такое понятие: работа под «чужим флагом», известных примеров которой можно привести немало. Вот и «Джеймс» никогда не размахивал красным флагом с серпом и молотом, зато разведчиков или каких-то иных представителей каких только стран он не изображал (про иезуита мы уже знаем). «У меня из всех завербованных только один понимал, что я являюсь советским разведчиком. Для остальных я был американским разведчиком, французским… Многие полагали, что я американец из ЦРУ, и приятели мои хорошие были цэрэушниками. Разведчик может быть и из израильского МОССАДА. В США иногда слышалось: “К тебе придёт Хайм. Он американец, но он и наш. Ты уж, Мойша, ему помоги, пожалуйста, ладно?”»⁵³

Причин, по которым разведчики различных стран прикрываются «чужим флагом», достаточно много, они весьма разнообразны. Для наглядности приведём фрагмент из книги Владимира Антонова «Конон Молодый». Там, в частности, говорится о том, почему переданные на связь уже известному нам разведчику-нелегалу «Бену» (но не им, уточним, завербованные) служащие британской военно-морской базы в Портленде Гарри Хаутон и Этель Джи – агенты «Шах» «Ася» – охотно согласились с ним работать.

«Бен» вступил в контакт с «Шахом» под именем Алека Джонсона – капитана 2-го ранга Военно-морского флота США… В дальнейшем работа с агентами строилась под предлогом того, что у американского командования, которое якобы представлял «Бен», есть веские основания подозревать своих британских союзников в недобросовестности при выполнении договорных обязательств по обмену военно-технической информацией. «Бен» попросил Хаутона за приличное вознаграждение знакомить его с документами и материалами базы, которыми он располагает по долгу службы. Хаутон согласился, подчеркнув, в свою очередь, что не видит ничего криминального в том, что союзники по НАТО будут знакомиться с соответствующими бумагами. […]

«Бен» проинструктировал Хаутона обязательно объяснить Джи, что она будет сотрудничать не с ЦРУ, а с американской военной фирмой, которая занимается разработкой аналогичных с Портлендским центром проблем подводного флота.

Как оказалось, Джи давно догадывалась, что её любовник тайно работает на какое-то другое государство, и когда узнала, что на Соединенные Штаты, то охотно согласилась сотрудничать с «американской фирмой» при условии хорошей оплаты. Она стала активно передавать «Бену» интересующую его информацию. Однако следует отметить, что у неё, видимо, никогда не возникало никаких сомнений в том, что она помогает именно офицеру американского военно-морского флота.

Таким образом резидентура «Бена» успешно добывала в большом количестве весьма ценную секретную документальную информацию Адмиралтейства Великобритании и военно-морских сил НАТО, касающуюся, в частности, английских программ разработки вооружений, в том числе – ракетного оружия, получившую высокую оценку советских специалистов⁵⁴.

Пример очень яркий и показательный: агенты действуют по принципу «ну как не порадеть родному человечку!», оправдываясь в том числе и перед самим собой, успокаивая собственную совесть: мол, союзникам помогаем, что тут может быть плохого! Если бы кому-то другому, тем же советским, – то нет, никогда и ни за что, это враги! А то, что за эту «помощь» платят весьма «длинные доллары», никого на особые размышления как бы не наводило, никто ничего подозрительного в том не видел.

Разумеется, если быть до конца откровенными, а мы это очень стараемся делать, то иногда этот самый «чужой флаг» мог привести и к обратному, к отрицательному результату. Известно, в частности, как сорвалась одна из вербовочных разработок, в ходе которой «Джеймс» умело выдавал себя за сотрудника американских спецслужб. Объект вербовки, гражданин, что называется, «третьего государства» (то есть не Советского Союза и не Соединённых Штатов), потенциальный ценный агент и носитель крайне важной, интересной для Центра информации, оказался истинным патриотом своей страны и честным, неподкупным человеком, обладавшим устойчивыми жизненными принципами. И что, пожалуй, самое главное – он был антиамериканистом. Известно, что агенты ЦРУ (напомним, что у них «агентами» именуются сотрудники, тогда как у нас это название добровольных помощников, а не штатных сотрудников) обычно работают грубо и примитивно. Самый простой для цэрэушников способ привлечения к сотрудничеству – сразу выложить на стол перед потенциальным объектом вербовки увесистую пачку долларов, на что, кстати, кое-кто (или многие?) клюёт. Однако тот гражданин «третьей страны» в ответ на прямое вербовочное предложение «цэрэушника» – «Джеймса» – вдруг разразился такой антиамериканской речью и при этом настолько верно расставил все акценты, что Юрий Анатольевич в душе ему аплодировал, чувствуя, но не смея никак проявить глубочайшее к нему уважение. «Он послал меня, по его разумению – “наглого янки”, – рассказывал Шевченко, – куда подальше, поэтому мне не удалось исполнить задуманное, но, тем не менее, мне хотелось прыгать от радости и даже обнять его по-братски. Еле сдержался… Это оказался наш по духу человек, “крепкий орешек”, молодчина. Он не мне, он американским спецслужбам, в моём лице, по носу щёлкнул!»

Но вновь вернёмся к «теории вопроса». Для установления «агентурных отношений» прежде всего нужно завоевать доверие «объекта». А для этого, считал Юрий Анатольевич, нужно время:

Я изучаю человека, кандидата на вербовку, но и он со своей стороны изучает меня: как своего товарища, допустим, или друга, или знакомого, на что я способен и можно ли мне доверять, – объяснял он. – Чтобы приобрести источника, ты должен оказать на него влияние, причём не только своими оперативными знаниями, как это делается, но и своим эмоциональным воздействием. Он должен тебе поверить! И вот когда он тебе поверит, ты завоюешь его доверие, тогда он будет знать: вот этому я могу доверить не только свою жизнь, но и жизнь своих детей, будущее своей семьи. И вот тогда он тебе сделает всё! Повторю: чтобы достичь этого положения, обязательно должно быть эмоциональное воздействие… И это я умею! А если он тебе не поверит, как человеку, если он в тебе не увидит надёжного товарища, он на это не пойдёт. Он скажет или просто подумает: «Это опасно, зачем мне оно надо? Я и хочу тебе помочь, но я боюсь!» И всё!

Как правило, Ксавье вызывал симпатии окружающих (реально – бездна обаяния!), к тому же работал он очень аккуратно, творчески и даже оригинально используя весь свой «набор» тех самых «чужих флагов». Так, он рассказывал:

Например, в одной нейтральной стране создан научный институт, работающий по, скажем, газу или нефти или каким-то другим полезным ископаемым. И в нём – секретный отдел… Должны знать конъюнктуру, обязаны прогнозировать развитие политических событий, чтобы потом иметь возможность рассчитывать цену на добываемые продукты. Спрогнозировать тренд – это и для нас очень важно. Нужно знать всё, обладать достоверной секретной информацией. И, допустим, вы работаете в этом ведомстве. Я подхожу, мы заключаем с вами контракт. Вы будете внештатным корреспондентом нашей организации, аналитиком по политическим проблемам в области, где вы признанный специалист. Да, как государственный служащий, вы не имеете права на побочные доходы. И с доходов, к тому же, придётся платить налог. Поэтому мы вам даём оклад. Какой – назовите сами в пределах разумного. Сохранение наших отношений в тайне в обоюдных интересах. Никто не хочет раскрывать свои источники. И вы никогда и никому не должны говорить, что мы с вами связаны⁵⁵.

Что тут сказать? Вполне пристойное предложение, к тому же и весьма выгодное. Деловому человеку сложно не согласиться.

Конечно, Центр наблюдал за работой нелегала и давал ей соответствующие оценки. Вот фрагмент из рассекреченного рапорта начальника разведки Владимира Александровича Крючкова, направленного в адрес руководства КГБ СССР:

Докладываем, что… проводится серия встреч с ценным закордонным агентом «…» – …

В результате кропотливой, планомерной, целенаправленной воспитательной работы с использованием фактора материального стимулирования и личного влияния работающего с ним нелегала… наблюдается значительное улучшение качества информации.

Так, за последние шесть встреч нами получено… секретных документов… в которых содержится весьма ценная разведывательная информация, раскрывающая… Наибольший интерес представили следующие документы: Работа продолжается…

Отмечено, что рапорт был утверждён Юрием Владимировичем Андроповым.

Скажем честно, что из этого документа не понятно абсолютно ничего, кроме того, что наш герой работал добросовестно, творчески и успешно.

Не стоит, однако, представлять «Джеймса» этаким пауком, сидящим в центре некой большой паутины в ожидании, когда приблизится кто-то доверчивый, но представляющий оперативный интерес, кого можно сразу ухватить и завербовать. Не стоит также считать, что круг его общения был ограничен лишь людьми, представляющими тот самый оперативный интерес, а для всех прочих личностей его сердце было закрыто на семь замков, и вообще, не найдя в человеке того, что ему было нужно, Ксавье старался побыстрее с ним распрощаться. Конечно же, нет! Вряд ли в какой работе специалист занимается исключительно работой, и разведка тут не является исключением. Юрий Анатольевич был человеком общительным, компанейским и, хотя людей его профессии в советское время называли «людьми молчаливого подвига», достаточно словоохотливым. По этим причинам у него и в Союзе, и за рубежом были друзья, никакого оперативного интереса не представляющие, никакого отношения к спецслужбам не имеющие – просто та самая «роскошь человеческого общения», и ничего больше.

Но всё же к тем людям, с которыми у него были, что называется, «доверительные отношения», его личное отношение было особым. Известно, что один из источников, с которым длительное время работал Юрий Анатольевич, на долгое время пропал из поля зрения Службы. Когда удалось узнать, что он жив и здоров и об этом сказали Шевченко, тот радовался буквально как ребёнок и даже прослезился от радости.

А теперь вернемся к рассказу старшей дочери Шевченко – Екатерины:

– У него был итальянский друг – хозяин гостиницы по имени Тито. Папа умел так строить отношения, что если он заводил друга, то этому другу казалось, что он его знает всю жизнь. Папа, может быть, познакомился с ним в прошлый приезд, потом год его не было, они не виделись, но он приезжает в следующий раз, с этим своим другом встречается, тот его потом знакомит с другими людьми, может быть, очень даже полезными, и говорит при этом: «О, я его знаю всю жизнь!» Для папы это была очень хорошая рекомендация – он человек, которому можно доверять. Его знают всю жизнь – а не просто он сейчас приехал неизвестно откуда. Вот и Тито говорил, что он его знает всю жизнь…

Всё потому, что папа умел дружить. Он умел помочь в нужный момент, если у семьи была, допустим, какая-то проблема: я помню, рассказывали, когда у Тито ребёнок заболел, то нужны были деньги на лечение, и папа мог помочь и помогал, вот так, просто помогал, а потому Тито папу очень любил, считая его буквально за члена своей семьи. В Италии это очень серьёзно!

У нас дома был очень интересный, необычный амулет, как будто вручную сделанный – металлическая такая медаль, и там с одной стороны что-то типа Ники, изображение с крыльями, а с другой стороны – профиль греческий. Мама мне говорила, это профиль Александра Македонского. Бляшка эта была тяжёлая-тяжёлая, грубая, и на такой цепи крупной, как раньше в ванне прикреплялись затычки. Она хранилась у родителей среди изящных ювелирных украшений – эта грубая медаль. Она мне всё время очень нравилась – когда она у нас появилась, я ещё ребёнком была.

Мне мама рассказывала историю этой медали, и папа тоже потом об этом рассказывал. Дело было в Египте, в Александрии. В ресторане или в кафе папа встречался с каким-то местным человеком. А потом он обратил внимание, что неподалёку сидит такой грустный-грустный мужчина… Папа с ним разговорился по-французски, и этот человек говорит, что, вот, у меня такая беда – у меня семья, маленькая дочка, и она больна, она нуждается в помощи… Сначала папа подумал, что это, может быть, просто «развод» какой-то, что незнакомец придумывает жалостливую историю, чтобы выманить деньги – такое случается нередко. Но что-то заставило его усомниться в этом предположении, и он сказал: «Знаешь, я тебе сейчас денег не дам, поехали к твоей дочке – я посмотрю…»

Нам он потом говорил, что просто так дать денег он не мог: он всё-таки не знал, куда они пойдут…

Они приехали в ту семью, и папа действительно увидел всю ситуацию: жена молодая, дочка больная, и он дал денег на лечение. Этот человек говорит: «У меня ничего нет, единственное, что я могу тебе дать в благодарность, – это вот это! Это единственное, что у меня есть – вот эта вот медаль…»

Медаль эта стала нашей семейной реликвией. Когда я уже вышла замуж и уходила из семьи, мне её родители дали, и она очень долго лежала у меня. А потом, когда у меня дочка подросла и тоже уходила в свою семью, я передала эту медаль ей… И она говорит: «Я прямо чувствую всю эту историю, эту энергию!» Мне кажется, что эта благодарность за добро действительно аккумулирует в себе энергию добра… Сейчас эта медаль у моей дочки остаётся – как реликвия, как семейный талисман.

Или вот ещё пример бескорыстной дружбы – без всяких оперативных интересов.

Как-то раз «Джеймса» занесло в одну из стран Юго-Восточной Азии. Как он нам сказал, делать там ему особенно было нечего, кроме как выходить на встречи и получать секретную информацию. И вот, фактически от нечего делать, он познакомился с одним достаточно молодым парнем, немцем, генеральным директором одной западногерманской фирмы, имевшей в этой стране свой филиал – дочернее предприятие, потому как там, как оно и положено, в Азии, наличествует дешёвая рабочая сила. Хотя завод и был военный, но он выпускал только какие-то пружины для морских мин, и это производство, можно понять, никакого интереса для «Джеймса» не представляло, а потому дружба была совершенно бескорыстной. Они часто встречались, в основном по выходным, в субботу и воскресенье, на берегу океана. Известно, что Юрий прекрасно плавал и нырял, совершенно не боялся ни воды, ни глубины. Рыбалку он полюбил с юных лет, был заядлым рыболовом, и теперь это увлечение помогало ему и устанавливать новые контакты, и порой легендировать какие-то свои поездки. За рубежом у него всегда был хороший набор рыболовных снастей, а какие-то новинки он нередко привозил в Союз в качестве подарков для друзей. Вот и своего немецкого друга он пристрастил к рыбалке, научил его ловить рыбу в океане, что не так-то и просто. Обычно уезжали с ночёвкой: брали снасти, палатку, барбекю, пойманную рыбу готовили на костре, что Юрий умел делать мастерски. (Рассказ о его кулинарных способностях и увлечениях ещё впереди.) Обычно все их разговоры были о далёкой отсюда Германии – беседовали по-немецки, разумеется.

Однажды этот приятель ему заявил: «Никак не могу понять: из какой ты провинции? У тебя великолепный немецкий язык, тебе нужно не архитектурой заниматься, а диктором на телевидении работать!» Как известно, у немцев существует масса диалектов, и Юрий освоил несколько из них: берлинский, саксонский, немножечко – швабский, потому что достаточно долго жил и работал в Германии, там это приходит. «Я, конечно, владею диалектами, – объяснил он, – но тогда, когда я жил в Германии, мне родители запрещали ими пользоваться, так же как и – они так говорили – “вульгарным языком с улицы”. “Великий язык Гёте, Шиллера!” – внушали мне они. Я же не немец». – «Как не немец?!» – «Я француз! И имя у меня французское». – «Да мало ли, какие у нас имена бывают! И что, родители тоже французы?» – «Родители – тоже». – «Так чего же ты так говоришь по-немецки?!» – «Да я же вырос в Германии. Отца туда депортировали во время войны…» Ну и дальше – всё в соответствии с легендой.

Вот уж действительно, наши разведчики-нелегалы получали блестящую лингвистическую подготовку! Пожалуй, один из наиболее ярких примеров – «фрау Шмидт», обучавшая в Брюссельской школе, аккредитованной при НАТО, детей сотрудников этой организации немецкому языку. На самом-то деле «фрау» звали Татьяной Борисовной, она была женой Алексея Михайловича Козлова…

Шевченко иностранных языков не преподавал, зато с лёгкость менял свою национальность за счёт владения ими и использования соответствующих акцентов. Французский и немецкий языки считались для него «родными», а потому он с лёгкостью изображал то француза, то немца. Но так как по-немецки говорят не только в Германии – но не совсем так, как в самой Германии, – то у него однозначно получалось быть и швейцарцем, и австрийцем. Ну а с его «букетом языков» (кроме двух «родных» были ещё английский, итальянский и португальский) он также без особого труда был как гражданином Аргентины, так и американцем, причём даже сотрудником ЦРУ.

Для полноты картины добавим, что был у «Джеймса» ещё и китайский язык – подробностей не знаем, но известно, что для какой-то своей легализации ему, уже владеющему китайским, пришлось поступать в какой-то (да, все наши знания тут на таком «каком-то» уровне!) университет, ну а там уже опять изучать иероглифы, изображая при этом, что он их не знал ранее. Наверное, это была не самая сложная для него задача.

И вот ещё один пример его перевоплощения. Ксавье работал тогда в Вене, но ему периодически нужно было ездить в Швейцарию по банковским делам. И вот как-то раз он, возвращаясь «к себе» в Вену, пришёл на вокзал и, очевидно уже в вагоне, проходил паспортный контроль. Юрий Анатольевич вспоминал: «Режим там никакой, показал быстренько обложку паспорта… И пришёл таможенник, даже не пограничник, и такой говорливый. Мы с ним ля-ля, тру-ля-ля. У меня к тому времени уже хороший австрийский акцент, и мы с ним о пирогах – о пряниках, пару анекдотов друг другу». Уточним, что Шевченко очень любил анекдоты – и рассказывать, и слушать. По свидетельству его коллег, во время работы в особых условиях он просто коллекционировал анекдоты и тосты – записывал их, где-то услышанные, вырезал из журналов и газет. Для всего этого он даже завёл специальную тетрадь, и потом охотно и очень уместно использовал их в общении. По его словам, это здорово помогало, располагало к нему собеседников.

Так вот, возвращаемся к его рассказу о диалоге с таможенником в Цюрихе: «Ему делать нечего, мне – тоже, поезд стоит. И вдруг он мне: “Слушай, я паспорт твой забыл посмотреть”. Протягиваю, и он изумлённо: “Да ты француз! А откуда ты так здорово лепишь по-австрийски?” Отвечаю: “Я и по-китайски говорю. Но я же не китаец”. Почему же мне и по-немецки с австрийским акцентом не говорить? Он мне: “Моё почтение!”»⁵⁶

Конечно, австрийский акцент – это нормально. Вот, как известно, Алексей Михайлович Козлов, некоторое время находясь в Лейпциге, то есть на территории ГДР, «подцепил» там к своему идеальному хохдойч, «классическому» немецкому языку, саксонский диалект. На его восточногерманское произношение обратил внимание западногерманский полицейский в Мюнхене, но так как он был не на службе, и сидели они в каком-то биргартене, и полицейский больше смотрел на каких-то симпатичных девиц по соседству, чем на своего случайного собеседника, то для «Дубравина» это стало всего лишь предупреждением.

Но, несмотря на всё его многоязычие, русский язык оставался для Юрия Анатольевича не только родным, но и любимым. Он потом вспоминал и говорил своим коллегам, что порой ему за рубежом становилось очень тоскливо, и тогда он брал свой коротковолновый радиоприёмник, тот самый, что ловил радиостанции всего мира и который он использовал для получения шифрованных сообщений из Центра, уединялся (как для приёма тех самых радиограмм), надевал наушники, а если «лопухов» под рукой не было, то вставлял наушник в ухо и ловил радиостанцию «Маяк». Ещё Юрий Анатольевич любил слушать «Полевую почту “Юности”» – концерты по заявкам военнослужащих, хотя сам ни срочную не служил, ни, пребывая в офицерских чинах, никогда не носил военной формы. Но генетическая память поколений, что ли, срабатывала? Послушает немного – и на душе как-то становится легче. А потом он вновь отключался от русского языка, причём до такой степени, что на время даже утрачивал способность понимать его. Нет, впоследствии он, что называется, «врубался», но не сразу.

Вот как объяснял нам это один из коллег Шевченко: «Нелегальная разведка – это психологически сложно. К примеру, ты можешь быть тремя разными людьми при выезде, и, возвращаясь, ты можешь эту цепочку пройти, а иногда и другую, ещё сложнее, потому как при возвращении ты можешь использовать другие документы, нежели при выезде… Юра говорил: “Я всегда просыпался и вспоминал: кто я, где я и зачем”».

Ему всегда было забавно, когда он где-то случайно сталкивался с соотечественниками – причём невысокого уровня. Те, думая, что их никто вокруг не понимает и понять не может, болтали по-русски, не стесняясь какого-то иностранца. Как же ему хотелось порой, когда речи таких его соотечественников оказывались особенно глупыми, сказать им пару «ласковых» на «языке родных осин». Но нет, сдерживался, порой – из последних сил, выдавливая из себя вежливую улыбку, делая вид, что он ничего не понимает.

Особенно же его раздражало, когда он видел наших загранработников, не владеющих в должной мере иностранными языками. К сожалению, в то время в легендарный МГИМО шло всё больше и больше детей «высокопоставленных» родителей, не слишком желавших утруждать себя учёбой.