Насколько мы помним, при возвращении Юрия в Москву куратор сказал ему: «Надо встретиться по твоей связи».

Кому-то это может показаться удивительным, но вся деятельность разведчика-нелегала строго регламентирована законом. Впрочем, и «легального» разведчика, действующего под дипломатическим или иным прикрытием, – тоже. Никакого license to kill[66], как у пресловутого Джеймса Бонда (как известно, его агентурный номер с двумя нулями впереди свидетельствует, что сотрудник этой категории имеет то самое license по своему разумению), у него, разумеется, нет и быть не могло.

Так вот, как говорил нам Юрий Анатольевич, в то время существовало законом установленное правило: нелегал не имеет права вербовать. Но тут появилась воистину исключительная возможность, которую просто грешно было бы упустить. Юрий Иванович Дроздов был согласен с предложением «Джеймса», однако санкцию, разрешающую такое мероприятие, мог дать только председатель комитета: руководство разведки само принять подобное решение не могло. Хотя Дроздов тогда был ещё только заместителем начальника Управления «С», но он имел право непосредственно выходить на Андропова и, соответственно, к нему обратился.

Конечно, какой-то устной договорённости тут было недостаточно, поэтому в «С» была составлена справка о том, кто такой нелегал «Джеймс», что конкретно он предлагает и почему именно он должен будет проводить эту операцию. Насколько Юрию рассказали (сам он ничего из этого не видел), материалов было много, и всё в них было про него подробно расписано. Все эти материалы Дроздов представил Андропову, который ознакомился с документами в его присутствии. Вывод председателя КГБ, как, опять-таки, передали Шевченко, был такой: «Этот мальчишка это сделает. Даю добро!»

Ну а после соответствующие люди (кто это именно, заниматься предположениями не будем) разговаривали уже с самим Юрием Анатольевичем. Его спросили: «Можешь ли ты вызвать её в какую-нибудь другую страну?» – «Конечно, она же знает, что я живу в Риме, что там у меня своя квартира». Он уточнил, что эта его знакомая – очень верующая католичка, тогда как он тоже считается католиком, поэтому вполне возможно было бы показать ей Ватикан, помолиться с ней в соборе Святого Петра. «Пошлю ей авиабилет – и она примчится, возьмёт отпуск на недельку, – уверенно сказал Юрий (нет сомнения, что этот разговор был также отрепетирован им заранее), – вот только делать этого не надо!» – «Почему не надо? Ты же настаивал!» – «Поезд ушёл…»

Разумеется, мы не знаем, каким образом, но у него уже вроде была информация, что после Революции гвоздик, когда в Португалии стали происходить большие перемены, многое пересматривалось и переоценивалось, «Гера» покинула место своей предыдущей работы и теперь может устроиться в одном из хороших банков и получать зарплату гораздо больше, чем в той организации. «Вот и всё! – решительно заявил Юрий. – Она ушла с той работы, и во второй раз она уже туда не придёт. Я же вас тогда так просил!» И вот тут-то ему и объяснили, что были такие сложности: переходный период в работе нелегальной разведки, когда она переходила от выжидательных позиций, создания условий связи на «период Х» или «особый период», в общем, период войны, – к активной работе. Об этом, кстати, нам когда-то говорил и Алексей Михайлович Козлов:

Когда я начинал работать в разведке, нас тогда посылали с такой задачей: легализуйся, сиди и жди, пока тебе скажут, что ты конкретно должен сделать… Но когда председателем КГБ стал Юрий Владимирович Андропов – тогда всё очень здорово переменилось. Началась перестройка в разведке – действительная перестройка, которая была необходима: раньше всё, в основном, упиралось в военное дело. На подготовке меня учили стрелять из всех видов оружия, я закладывал мины, поджигал бикфордовы шнуры… Но мы же не возили с собой ни пистолетов, ни ножей – ничего, никогда в жизни! И убийствами не занимались – всё это чепуха, самая настоящая, хотя нас самих могли спокойно где-нибудь прикончить.

Вы учтите, когда я пришёл работать, война ещё только четырнадцать лет как закончилась, а «холодная война» была в полном разгаре. Помните «Карибский кризис»? Поэтому многое было направлено именно на защиту военной безопасности нашей Родины. Это было в работе у Абеля, у Лонсдейла, у всех других… Андропов поставил задачу, что надо думать не только о военных вещах, но и о том, как мы можем построить свои отношения с различными странами в политическом, экономическом, в культурном плане, вообще наши отношения – чтобы они по-другому выглядели. То есть нужна общая информация!⁴⁸

Вот такая «информация к размышлению». Но продолжаем наш рассказ.

«Спасибо, что ты начал это дело, продвинул! – сказали Юрию руководители. – Теперь мы будем активно работать в этом направлении. Но всё равно – вызывай!» – «Зачем? Потратим деньги – и всё!» – пытался возражать он, но, как известно, с начальством не спорят.

Действительно, «Гера» уже ушла с той «привлекательной» работы, так что Ксавье вызвал её затем, чтобы по-хорошему проститься. «Гера» приехала в Рим, где они великолепно провели время на пару: погуляли по Вечному городу, посмотрели его достопримечательности, помолились. Также ещё съездили во Флоренцию и в Венецию – этакое прощальное путешествие, грустное, в отличие от весёлого свадебного, на которое, очевидно, рассчитывала «Гера».

Буквально сразу Ксавье предупредил, что попрощаться им придётся на длительное время, потому как совсем скоро он уедет в Африку для проектирования, – работа у него такая, так что их знакомство пока что прерывается. Вряд ли у него там будет возможность часто писать ей большие письма. Конечно, тут уже последовали слёзы – мол, как же так? «Так хорошо всё было, – говорила она, – я думала…» – «Но ты же знаешь, я тебе говорил, что думаю о том, чтобы поступить в Григорианский университет здесь, в Риме, поэтому я здесь и живу… И я действительно решил, что когда возвращусь из Африки, то буду поступать, чтобы стать священником… Поэтому, как ты понимаешь, я не могу связывать себя узами брака…» Что делать? Жизнь есть жизнь! Она всё поняла и согласилась. «Джеймс» учитывал, что «Гера» – ревностная католичка, и потому она не могла протестовать против такого его решения.

Юрий Анатольевич объяснял нам: «Всё было продумано! Надо всегда элегантно прощаться. И главное – нужно всё объяснить. Мол, мы расстаёмся не потому, что она что-то не то, чем-то мне не подходит, а потому, что у меня есть некие более высокие цели в жизни… И это легло ей на душу! Мы расставались без обид, что называется, друзьями, но, разумеется, никогда уже больше не встретились…»

Обманывать женщин не только нехорошо, но и сложно. Особенно – любящих, да ещё и родных. Жену, Галину Васильевну, обманывать, разумеется, было не нужно: она знала всё, что ей следовало знать. А чего знать не следовало, она, как сотрудник Службы, прекрасно понимала, что не узнает.

Гораздо сложнее было с подрастающей дочерью Екатериной. «Дети разведчиков-нелегалов» – это особая тема, очень мало затрагиваемая, практически совсем неосвещённая в прессе, да и закрытая не меньше, чем работа их родителей. А ведь нелегалы любят своих детей ничуть не меньше, чем самые обыкновенные люди, а может, ещё и больше, потому как к этой родительской любви примешивается и чувство вины: служба, долг перед Родиной нередко как бы задвигают этих детей чуть ли не на задний план, лишают их того общения, которое столь необходимо в детстве. И эта разлука родителей с детьми может продолжаться годами. Ну как тут не вспомнить слова Михаила Юрьевича Лермонтова, сказанные им совсем по другому поводу: «Ужасная судьба отца и сына жить розно…»

Но вот – небольшой эпизод из книги «Алексей Козлов. Преданный разведчик». Имя генерал-майора, рассказавшего нам об этом, уже известно читателю: «Сергей Сергеевич Яковлев говорил, что Алексей Михайлович Козлов неоднократно вспоминал такой эпизод: “Ему завтра или послезавтра улетать, а он сидит и бирочки на одежду [для интерната, где жили ребята] пришивает: 'Аня Козлова'… 'Миша Козлов'… Когда он об этом рассказывал, на глазах появлялись слёзы – скупая мужская слеза точно появлялась! Он, конечно, перед детьми чувствовал себя виноватым, но он ничего с собой поделать не мог – для него работа была всем”. Вот так! Разведчики, значит, тоже плачут»⁴⁹. И детей своих, кстати родившихся за границей и долго не знавших, что они – русские, Алексей Михайлович любил очень и очень…

Однажды какая-то юная журналистка в нашем присутствии вдруг спросила у разведчицы-нелегала, долго работавшей за рубежом с мужем и с детьми: «А ваши дети знали, что вы разведчики?» Было смешно: ведь этого не должны знать не только дети, проживающие где-то далеко со своими благополучными Père et Mère, Father and Mother, Vater und Mutter[67] или с кем-то там ещё, в зависимости от страны пребывания, но и те, кто оставался в Союзе с бабушками и дедушками или в том самом интернате, куда после ухода из жизни жены пришлось определить своих ребят Алексею Михайловичу Козлову. Так что детей приходилось обманывать. А ведь обмануть ребёнка не только грешно, но порой и очень непросто.

Вот что рассказывала нам про свои детские годы Екатерина Юрьевна, старшая дочь Шевченко, ныне – руководитель группы архитекторов в крупной российской строительной компании:

– Я знала, что папа мой – архитектор, что он работает архитектором, и я представляла, что поэтому он ездит за границу строить какие-то объекты знаковые… Когда он приезжал оттуда, он всегда очень интересно рассказывал про архитектуру. Кстати, он очень любил современную архитектуру и видел какую-то красоту вот в этих стеклянных коробках. Я помню, у нас был эскиз такой интересный: параллелепипед, как здание, типа нашего Гидропроекта. Что-то такое, рукой нарисованное, – не знаю, возможно, это было что-то из его ранних студенческих работ. Чёрно-белое такое здание, с длинным козырьком, там какие-то двери красивые были нарисованы – как антураж архитектурный, человечки такие, тоже стилизованные, очень красивые… Папа говорил, что красота – в простоте. Вот это – вертикаль, вот это – горизонталь, вот козырёк… Смотри, как всё просто! Главное – пропорции. Вот – ширина, «золотое сечение»… Чего-то он мне такое рассказывал, а я думала, что – да, он у меня великий архитектор! И поэтому он ездит по всем странам и там что-то строит…

Первый раз я узнала, что что-то там не то, это когда меня в первый раз отправили в пионерский лагерь, и оказалось, что в этом лагере родители у детей – сотрудники КГБ. Тогда я уже большая была, летом, после 5-го класса. Перед тем я маму очень долго уговаривала: пожалуйста, пожалуйста, хочу в пионерский лагерь! Лагерь был в Евпатории…

Помню, тогда мы отдыхали с бабушкой и дедушкой в Крыму, в Феодосии, у нас там родственники были, и ко мне туда приехали родители, и прямо оттуда мы поехали в Евпаторию. Всех детей в лагерь из Москвы организованно привезли на поезде, а меня родители туда доставили, когда все уже заселились, расселились – то есть попозже на пару дней после заезда. До этого у меня было представление, что пионерский лагерь – это что-то типа школы, в которой только вместо парт стоят кровати. Такой участок школьный, со стадионом, и корпус, где дети живут. Мне казалось, что это будет так классно! А тут мы приезжаем, а там вообще – шикарная, огромная территория, какие-то клумбы, корпуса такие длинные, двухэтажные, с балконами вдоль всего здания. Такая красота! Я была в восторге. И странно было: подруги мне говорили, что у них папы в КГБ работают, а я отвечала, что мой папа – архитектор…

Уже попозже, перед 7-м классом, когда мама опять отправляла меня в пионерский лагерь (папа тогда был за границей), она говорила: «Катя, только ты в школе никому не рассказывай, от какой организации твой пионерский лагерь!» А я-то знала, от какой именно, от КГБ, но маме не говорила, что я про это знаю. И я отвечала: «А я и не знаю, от какой организации! Я вообще не знаю! Откуда? Что я тогда буду рассказывать?» Я понимала, что это – тайна и что я владею какой-то тайной, но маме об этом я не говорила…

А ещё интересно было то, что в школьном журнале – там ведь пишут место работы родителей – у них был написан какой-то НИИ «Изумруд» или нечто типа того. И я всё время думала, что это за такой «Изумруд»: папа в «Изумруде», мама в «Изумруде»… Сначала я думала, что это что-то архитектурное, но потом стала понимать, что это что-то странное и непонятное…

Ненадолго прерываем рассказ старшей дочери Юрия Анатольевича, несколько дополнив его – на ту же тему – рассказом его младшей дочери, Марианны Юрьевны:

Были вопросы, прежде всего от школы, когда, например, нужно было заполнить анкету и написать место работы родителей. У них было официальное название места, где они работали, – один НИИ, под каким-то странным названием, и я всё пыталась у мамы выяснить, что это такое. Что за НИИ такой, и вообще – что такое НИИ, и что там люди делают. Но мама сказала, что это научно-исследовательский институт, там серьёзные люди работают, делают свои исследования. Ну и как-то я удовлетворилась этим ответом, думаю: ну ладно. И почему-то меня совсем не беспокоил вопрос, почему, с одной стороны, родители всё время говорят, что они архитекторы, а с другой – что они работают в каком-то НИИ. Ладно, думала я, видимо, архитекторы могут работать и в НИИ в том числе.

Что интересно, ребят в те времена не очень волновало, где трудятся их родители – если, конечно, не было ничего яркого и героического (пожарный, моряк, пограничник), зато друзья-приятели часто интересовались: «А кто твой папа? Чем он занимается?» Детям сотрудников КГБ, не только разведчиков, проживавшим в крупных городах, обычно приходилось говорить про те самые НИИ с ничего не значащими названиями…

Возвращаемся к рассказу Екатерины:

– Помню ещё, что у нас дома был сейф, и в этом сейфе хранились какие-то документы. И однажды маме с сердцем стало плохо. Тоже отец был в отъезде. И она вызвала врача и сказала: «Катя, вот всё это убери в сейф и запри его. Вот ключи!» И я поняла, что это какие-то секреты, которые нужно в сейфе хранить. Мама опасалась, что её заберут в больницу, и надо было убрать какие-то бумаги… Это был класс 5-й, если не 4-й, и я поняла, что у нас что-то такое секретное в доме спрятано…

И вот уже где-то классе в 7-м мама начала мне намекать, что у папы такая особая работа, необычная, что он не просто так туда ездит – при посольстве, или просто архитектурой занимается…

«Ты видела фильм про Штирлица?» Был 73-й год, или 75-й, я возвращалась из пионерского лагеря, меня забирали, и как раз этот сериал шёл. В лагере у нас телевизора не было, а тут мама говорит: «Ты знаешь, фильм идёт, сериал, про разведчика нашего, советского. Там Тихонов играет, он очень на папу похож!» Я не согласилась, сказала, что папа у нас молодой, а Штирлиц – нет. «А вот в 40 лет он будет выглядеть точно так же! Он очень на папу похож!» И вот, когда папа в очередной раз возвратился, они смотрели этот сериал, про разведчика, и я как-то чувствовала, что это связано с нашей семьёй… Подсознательно! Потом, когда уже мама стала мне намекать, мол, «Штирлиц… папа почти, как Штирлиц…», мне всё равно казалось, что это какая-то фантазия. Честно! То есть я понимала, что там, в жизни папы, есть что-то такое необычное, но мне казалось, что вот именно такого не может быть! Что так на самом деле просто не бывает. Мне казалось, что только в фильмах так может быть, во всех этих фильмах про шпионов и про разведчиков, а в жизни, как мне казалось, такого взаправду быть не может. Да, что-то похожее есть, но не совсем, а уж мой папа совершенно тут ни при чём!

Потом, конечно, с возрастом, я постепенно поняла, что да, именно так.

Помню, что у папы «зарубежные» инициалы были «CD» – того имени, под которым он работал. И маме он всё время дарил духи Christian Dior – «CD». И я помню, когда по «легенде» было его 40-летие, и его поздравляли за границей друзья его тамошние… Помню фотографию большого торта, квадратного: он был как книга, потому что папа писал книги по архитектуре, и вот был торт в виде такой большой книги, талмуда, и были тоже инициалы «CD» на этом большом торте. И ему подарили брошь бриллиантовую – такая брошечка, с бриллиантиками, и тоже инициалы «CD». Тогда я не знала, какое у него там имя, я его узнала позже, но тогда мне было забавно: я думала, мой папа – фанат Christian Dior, что ли? А потом я узнала, когда увидела его книгу. Когда он издал книгу по архитектуре Сингапура, она у нас дома была, её экземпляр, и мама мне говорила, что вот эту книгу папа издал. «Только ты имя это никому не называй! Не говори – это папа!» И вот, я думала: «Я владею такими секретами!»

А ещё он был очень красивый – просто необыкновенно красивый! Он сумел очаровать всех моих учителей. Когда он приходил в школу – а он редко бывал дома, но случалось, и если надо, то и в школу шёл, как обыкновенный папа, – то после этого учителя начинали ко мне очень хорошо относиться. Особенно – учителя французского языка, потому что он с ними говорил по-французски. Приходил, начинал общаться по-французски – я помню, это было при мне. Помню, у меня была учительница в 5–6 классе, я училась во французской школе на проспекте Вернадского, и что-то папа пришёл… Я не помню, почему он пришёл, но у нас был разговор: учительница французского, я и папа. Сначала разговор был серьёзный. Может быть, даже я в чём-то провинилась, может быть, вызывали родителей – не помню. Но я помню, как преобразилась моя учительница (она была молодая, симпатичная), и вот папа начал с ней разговаривать по-французски. Она так расплылась! У неё была такая улыбка! И я подумала: ну, всё нормально! Проблем не будет…

Тоже помню, был какой-то конфликт в школе, я заступилась за одного хулигана. Там была драка, и потом завучиха распесочивала его перед всем классом. И основной её аргумент был в том, что он такой плохой человек, этот парень, что перед тем, как драться, он снял очки и попросил кого-то их подержать. Ему, видите ли, очки важнее, чем человек! Меня это так возмутило, что я прямо с места спросила: «А что, лучше бы было, чтобы он драку в очках начал? При чём тут очки?» Всё! Родителей – в школу… Это был класс пятый, если не четвёртый. И вот сижу на уроке, парень какой-то приходит: «Катя, по-моему, там твой папа в коридоре!» Выхожу – точно, папа… Подхожу. Он: «Ну, рассказывай, почему меня вызвали?» Оказывается, учительница позвонила мне домой и вызвала родителей – только потому, что я заступилась за того, кто начал драку. Я ему честно сказала: так и так было. Он всё понял: «Ну ладно, ничего, не волнуйся!»

И вот нас завуч вызывает, мы приходим с папой… Я не помню, что он ей такое сказал, но она потом перед ним так извинялась! Он был таким милым – я им восхищалась! Он заходит и начинает очень галантно, очень элегантно общаться, но как-то так переводит разговор, что она начинает перед ним извиняться: «Вы уж извините, что мы вас побеспокоили!» Воспитательный момент такой был… И я подумала, какой у меня классный папа!

И вот тут мы делаем небольшую паузу в рассказе Екатерины Юрьевны, из которого можно понять, что и с таким время от времени приезжающим папой ребёнок мог чувствовать себя не только комфортно, но и счастливым. Может быть, даже больше ценил общение с ним. Впрочем, всё прежде всего зависит от человека и его отношения к жизни. Ведь, насколько нам известно, ребята, проживавшие в специальном интернате для детей разведчиков (мы его упомянули уже в эпизоде с Алексеем Михайловичем Козловым), на жизнь не жаловались. Так и Катерина в своё время вполне была готова к подобному развитию событий. Продолжаем изложение её рассказа:

– Когда попозже встал вопрос, что маму стали готовить работать вместе с папой в… одной далёкой стране, году в 74-м – 75-м, мне было лет 13–14, и мама говорит: «Катенька, а что, если тебе придётся пожить в интернате?» Так замечательно – решила я! Я обожала пионерские лагеря – чем мне интернат был бы плох? Пионерский лагерь для меня – это было самое счастливое летнее время. Почему? Ну прежде всего чуть-чуть контроль родительский уменьшался. Я считала, что там у меня получалось гораздо больше свободы, чем в семье. Одно дело, когда ты с бабушкой и дедушкой в Крыму, где-то с родителями, где они каждый твой шаг контролируют, а здесь – свобода! У меня не было никаких плохих мыслей, главное, что не контролируют каждый шаг. И там к тому же куча друзей – это тоже хорошо. Ещё я общественной работой занималась всё время. И это было хорошо – меня все любили.

Но потом эта поездка отменилась: маме сказали, что лучше будет, если Юра один поедет работать. Так что и у меня всё сорвалось. Но сама эта мысль, что я буду жить в интернате, меня не пугала: мне казалось, что там будет мне замечательно.

Папа для меня был самый лучший друг. Скажу вам, что он меня никогда не ругал. Вообще – никогда! Он всегда умудрялся решать вопросы – даже воспитательного плана, если я провинюсь, – какой-то такой дружеской беседой.

Он был такой интересный! Он мне постоянно рассказывал интересные истории. Ещё мне нравилось, как он мне рассказывал фильмы. Он приезжал – и начинал, допустим, фильм «Челюсти». И вот мы сидим с ним на кухне, и он мне рассказывает этот фильм – «Челюсти», и я вижу эту акулу, эту её пасть!.. Он мне так это рассказывал, что потом я своим друзьям пересказывала всё в подробностях… В пионерском лагере я славилась тем, что всем рассказывала интересные истории – как мой папа. И я перед сном рассказываю, допустим, тот же фильм «Челюсти». У всех полная уверенность, что я его смотрела! Вот так мне папа его замечательно рассказывал… Точно так же «Крёстного отца» рассказывал. Когда я увидела этот фильм воочию, уже во взрослом возрасте, я его смотрела – и чувство было такое, как будто я его уже раньше видела. Он мне всё до интонации, до жеста пересказывал! И это было очень интересно!

А ещё мне нравилось, как он меня водил по музеям – по художественным. В Пушкинский музей – это вообще потрясающе! Я помню, мы ходили туда с экскурсиями школьными, это было не очень интересно, и тут папа говорит: «Пойдём туда! Поехали…» Был класс пятый или шестой, не помню. Мы туда приезжаем, как всегда – очередь, в гардеробе полно народу, а один гардероб, смотрю, никого там нет совершенно. Ни одного посетителя. Папа говорит: «Пойдём туда». Гардеробщица нам говорит: «Это только для иностранцев!» И тут папа начинает говорить с ней на иностранном языке, говорит, что да… А мне так неловко, говорю: «Папа, пойдём!» А он уже начал играть роль: «Да-да-да! Мы как раз иностранцы». И я нет чтобы подыграть ему: в конце концов, я же изучала французский язык в школе, могла хотя бы пару фраз сказать. Но я засмущалась: «Папа, пойдём, пойдём!» Я его отговорила – мне как-то стало неловко. Это было бы нечестно…

Мы заходим в музей – и тут он начинает меня вести через залы. Тут такие залы, такая классика, там всё такое красивое: «Нет-нет, мы на это не будем смотреть, это всё ерунда, пойдём, пойдём!» Приводит меня в зал, где Рембрандт. И ставит меня около «Портрета старика» Рембрандта. И начинает мне про него рассказывать. Ну что там, кажется, старик и старик! Но он так рассказывает, что я вижу всю грусть еврейского народа в его глазах! Мне так нравилось, как он рассказывает! И про мазки: «Здесь вот так мазок лежит, а здесь вот так мазок… А вот смотри, как вот это бликует, а смотри, как вот здесь!» Его рассказы в музеях просто открывали для меня новый мир, потому что до этого воспринимаешь картину как сюжет. Только как сюжет! Портреты – вообще не интересно. Интересны всяческие картинки на мифические сюжеты, пейзажи, может быть, а портреты… Ну, подумаешь, дядька какой-то! А тут такое начинается!..

Благодаря ему я начала уже живопись воспринимать немножко иначе, по-взрослому, я уже начала обращать внимание на различные нюансы: оказывается, важно, как тут мазочек лежит… Он меня прямо подводил вплотную к картине и начинал мне показывать мазки. И тут смотрительница говорит: «Отойдите от картины, вы слишком близко!» Он отвечает: «Мы же анализируем все мазки, это же очень важно!» – «Но вы только аккуратнее!» – смущается она… Я это хорошо помню!

Так что было очень интересно с ним. Никакого тиранизма там, конечно, по отношению ко мне не было.

В наших разговорах он в основном либо фильмы рассказывал, либо ещё рассказывал про художников – про Ван-Гога, например. Я не знала тогда, у нас это не очень распространено было – Ван-Гог, Гоген… Одно дело – импрессионисты, Ренуар и прочие, а вот эти постимпрессионисты – это уже более сложная живопись, далёкая от классики, не все это понимали. У нас вообще в те времена больше пропагандировалось классическое искусство. И вот он мне рассказывал и про их творчество, и про их жизнь рассказывал – не просто так, а какие-то нюансы, и ты уже начинаешь всё понимать по-другому… Потом-то уже, когда выросла, я всё это прочитала, все эти биографические книги про этих художников, так что я была очень подготовлена в этом плане.

Но вот про свою работу он ничего не рассказывал. Вообще ничего!

На этом мы пока и заканчиваем разговор с Екатериной Юрьевной.