Если посмотреть те самые знаменитые «законы Мёрфи» в российском издании, то там можно найти и такое: «Ехать в Париж с женой всё равно, что ехать в Тулу со своим самоваром»²⁵. Впрочем, вполне возможно, что это утверждение лишь приписывается ироничному капитану американских ВВС: уж больно по-русски оно звучит. Да и вообще, эта мудрость, случайно вспомнившаяся, здесь совершенно ни при чём – в разведке кому, куда, как и с кем (или без кого) ехать решает Центр, всё зависит исключительно от интересов службы.

Так что именно в интересах дела перед отправкой в командировку Юрий получил вот такую телеграмму:

На очередной встрече Вам будут вручены фотоаппарат «Экзакта», часы «Омега», электробритва «Ремингтон», валюта и пояс для её камуфлирования…

Поздравляем Вас с днём рождения, желаем успехов в предстоящей командировке и личного счастья.

С приветом…

Очевидно, потому как Юрий ещё не был по-настоящему выведен на боевую работу, Центр мог своевременно поздравить его с днём рождения. Обычно так не делалось. Геворк Андреевич Вартанян нам рассказывал, что их с Гоар Левоновной поздравляли с днями рождения совсем в другие дни. Почему? Ответим словами из знаменитого фильма «Операция “Ы”»: «Чтобы никто не догадался!» Можно предполагать, что в случае перехвата радиограммы противником уже только по одной дате рождения можно вычислить, кого именно следует искать, хотя, разумеется, это будет очень непросто. Но контрразведчики свою зарплату не зря получают.

Отправляясь в эту поездку, «Джеймс» примерил на себя тот образ, которому потом будет соответствовать долгие годы, а именно весь первый период своей нелегальной работы за рубежом. Он превратился в типичного представителя творческой богемы – молодого вольного художника, хиппового модного парня с длинными, до плеч, чёрными волосами, разумеется, в джинсах, знатока современных музыкальных ритмов, щедрого, что, безусловно, привлекало к нему окружающих – прижимистых «западников», и в меру безбашенного. Гораздо позже, но мы не знаем точно, когда именно, он сменит свой имидж самым радикальным образом.

Итак, преобразившийся и должным образом экипированный, Шевченко отправлялся в город Париж – «праздник, который всегда с тобой», как написал безумно популярный в то время как на Западе, так и в Советском Союзе «папа Хэм»[45]. Юрий Анатольевич же говорил об этой «столице мира» так: «Каждый город, как каждый человек, имеет собственное лицо, собственный характер и даже собственный неповторимый цвет. Когда выйдешь на Монмартр и смотришь, и город расстилается под тобой… он – серебро старое, вот такого цвета, серовато-голубой, весь-весь город».

Он (разумеется, не Хемингуэй, а Шевченко) с некоторой долей кокетства так вспоминал об этой поездке: «Я съездил, на Западе поболтался немножко… Это просто была прогулка, с тем чтобы я познакомился с европейскими странами за государственный счет. Хорошая была работа, без каких-то либо заданий – и затем уже, после неё, была настоящая работа». «Поболтался» звучит красиво, в это можно даже поверить.

Знакомство с новым для себя городом Юрий обычно начинал с приобретения – точнее, даже с получения, что можно было бесплатно сделать в холле любой гостиницы, – туристических карты-схемы и путеводителя, после чего пешком обошел весь центр, обязательно побывал и на окраинах. Помните наш разговор с профессором Некрасовым, который говорил, что выпускники МАРХИ прекрасно ориентировались в незнакомых городах, в первый раз там оказавшись? Явно, что Шевченко за это не раз с благодарностью вспоминал родной институт.

Изучал он и транспортную систему – маршруты метро, автобусов, троллейбусов и трамваев, систему оплаты и, главное, то, как это обычно делают горожане. Грубо говоря, если подавляющее большинство граждан платит за проезд посредством пластиковых карт или имеет какую-нибудь здешнюю проездную «Тройку», так стоит ли лишний раз привлекать к себе внимание, опуская мелочь в кассу? Конечно, он знакомился и с особенностями местного такси. Ведь в каких-то городах машину можно взять только на стоянке, а в каких-то стоит лишь рукой махнуть (вот только как именно это сделать: махать, поднимать большой палец или как-то по-другому?) – и такси к вашим услугам. Знакомился также и с системой проката легковых автомобилей. Конечно, он самым тщательным образом запоминал расположение городских достопримечательностей, разного рода официальных учреждений и режимных объектов.

Бывали и такие дни, когда «Джеймс» с самого утра до позднего вечера оставался в каком-нибудь кинотеатре, где просто смотрел кино: в те времена можно было купить билет на весь день. Дорвался до зарубежного киноискусства? Конечно же, нет! Киноманом он не был, а вот смотреть самым внимательным образом на то, как ведут себя люди на экране – их жесты, манеры, внешний вид и многое иное, – можно было спокойно и невозбранно, не привлекая ничьего внимания. На улице ведь могут и спросить: «А чего это вы на меня, милостивый государь, так уставились?» – «Узоров на мне нету и цветы не растут!», как заявил герой популярной советской комедии. Поэтому один и тот же фильм он мог самым внимательным образом смотреть по несколько раз подряд в течение дня, при этом каждый раз подмечая для себя что-то новое, обращая внимание на какие-то мелочи. Многие комедии с участием блистательного Луи де Фюнеса он знал буквально наизусть. Кажется, тогда он насмотрелся кино на всю оставшуюся жизнь, и, вообще, кино для него с тех пор накрепко связалось с работой, так что в Союзе, как нам говорили, в кинотеатры он заходил нечасто.

В своих походах по городу он также посещал музеи, что, кстати, очень любил, книжные и филателистические (о его специфическом увлечении собиранием почтовых марок мы скоро расскажем) магазины, лавки старьёвщиков и букинистов, рынки. Он вообще любил находиться среди людей, в городской толпе, при этом слушать разговоры или ловить обрывки фраз, по тому или иному поводу вступать в общение с прохожими, с уличными торговцами, с людьми, отдыхающими на лавочках в городских парках. Его открытая, дружелюбная манера общения обычно вызывала ответную положительную реакцию.

Юрий Анатольевич не просто придавал большое значение изучению национального менталитета тех народов, за представителя которых он себя выдавал, но и любил наблюдать за особенностями поведения этих людей. А потому он без особого труда усваивал их манеру держаться, умел прекрасно копировать привычки и жесты, характерную мимику, чётко соблюдал правила местного этикета; разговаривая, он намеренно вводил в свою речь популярные словечки-паразиты, какие-то жаргонизмы и тому подобное. Он буквально коллекционировал особенности повседневного быта различных народов – то, как люди приветствуют друг друга и как прощаются, какие и каким образом произносят тосты, какие приметы «в ходу» у данной национальности и как они на эти приметы реагируют. Точно так же у него было с одеждой, да и вообще с внешним видом, а потому, при его прекрасном знании иностранных языков, он с немецким паспортом в кармане был настоящим немцем, с французским – французом, с американским – американцем.

Кстати, коллеги Шевченко вспоминают, что когда удавалось «разговорить» его на тему особенностей поведения, обычаев какой-либо нации, то его рассказы превращались в увлекательнейшие лекции.

Юрий Анатольевич был, что называется, перфекционист – всё стремился довести до совершенства, в том числе и свои перевоплощения. К слову, не только «национальные». В какое-то время ему было рекомендовано заняться коллекционированием почтовых марок, что позволяло и помогало заводить полезные знакомства. Так, например, заядлый филателист Алексей Козлов был приглашён другим таким же увлечённым коллекционером, для которого он умудрился достать какую-то редчайшую марку, его интересовавшую, на совершенно «закрытый» в то время Тайвань и успешно выполнил задание. Вот и Шевченко «увлёкся» (кавычки здесь не случайны!) марками. Он изучил кучу литературы по филателии и превратился не просто в знатока, но в настоящего эксперта в этой области. Однако если Козлов был действительно увлечённым собирателем марок (даже одна из посвящённых ему книг называется «Испытание смертью, или Железный филателист»[46]), то для Юрия Анатольевича это была всего лишь легенда прикрытия. К маркам – точнее, к настоящим маркам, за которыми гоняются серьёзные коллекционеры, – он был равнодушен. Он собирал то, что подлинные филателисты снисходительно именуют «картинками» – репродукции живописных полотен, но, разумеется, высокого качества. Такие марки обычно выпускают бедные страны с целью пополнения своего бюджета. И вот подобная коллекция «картинок» была у человека (но дома, где её видели только родственники), слывшего экспертом в филателии! Хотя слывшего «там», «за бугром», потому как, повторим, здесь его никакие марки абсолютно не интересовали и ни с какими филателистами он тут не общался. Он был художником, знатоком живописи, потому именно эти красивые «картинки» и соответствовали его истинным увлечениям.

Зато, что было уже реально, Юрий увлекался шахматами и играл по-настоящему хорошо. И это увлечение, разумеется, также приносило ему пользу, существенно расширяя круг его знакомых, тем более что этим видом спорта, как правило, увлекаются неглупые люди. Тут, как говорится, приятное сочеталось с полезным. Можно, конечно, с успехом играть в шахматы на скамейке в каком-нибудь парке, но вряд ли там возможно было найти по-настоящему интересных партнёров: не с точки зрения шахматиста (тут как раз могут быть чуть ли не гроссмейстеры), но с точки зрения разведчика. В шахматы на лавочках играют в основном пенсионеры – всё, так сказать, в прошлом. А вот если зайти в какой-нибудь фешенебельный «Клуб четырёх коней», то там действительно можно обзавестись очень интересными и перспективными знакомствами… Более подробно о том, как это делалось, мы расскажем несколько позже.

Любил он также бывать в различных шахматных кафе-клубах, где знакомился, подсаживаясь к интересовавшим его людям. Спрашивал: «Разрешите, я тоже попробую?» – и играл, часто, почти всегда, выигрывая. Вскоре к нему пришла своеобразная известность. Новичкам говорили: «Если придёт художник Ксавье, попробуйте его обыграть!» Так возникали полезные знакомства и связи.

Нам говорили сослуживцы Юрия Анатольевича, что играл он очень хорошо. При этом игроком был азартным, любил рисковать, порой весьма безрассудно. Иногда такие повороты в игре ставили его партнёров в тупик. Кто-нибудь в ответ на рискованный его ход мог даже спросить: «Ты что, меня не уважаешь как игрока?!», на что тот загадочно улыбался и говорил: «Погоди, ещё посмотрим, чем это закончится!» Случалось, правда, что в таких ситуациях он проигрывал – не с мальчиками играл всё-таки. Но это стремление рискнуть, пойти ва-банк было в нём неизменно, как один из признаков его принадлежности к плеяде разведчиков. Возможно, именно поэтому в шахматах он любил «пятиминутку» – блиц, с часами и минимальным временем на размышление. К тому же он постоянно стремился повышать свой уровень шахматиста: если где-то в газете или журнале видел шахматные задачи, то всегда охотно брался за их решение.

В общем, в отличие от «служебного» хобби филателиста шахматы были его подлинной страстью – не только за рубежом, но и в «родных пенатах», в частности, на службе, где он в обеденный перерыв играл с коллегами, имея постоянных партнёров. К тому же он ещё и любил смотреть, как играют другие, и был азартным болельщиком, а в случае ошибки, допущенной кем-либо из игроков, мог даже выйти из себя, но потом быстро отходил, успокаивался. Играл он и в домашней обстановке. Марианна Юрьевна нам рассказывала:

Я помню, как они с дедушкой, с его папой, Анатолием Александровичем, в шахматы играли. Когда мы приезжали в гости к бабушке, к папиной маме, это было всё: это значит, что папа сядет с дедушкой, мы будем заниматься своими разговорами и делами, а они в углу играть в шахматы. У них партия длилась много встреч. Мы, допустим, три часа у них проводим – они всё играют. Потом аккуратненько ставят эту доску на шкаф, и она ждёт до следующей встречи. Когда мы приезжаем, они опять-таки аккуратненько эту доску со шкафа спускают, играют дальше. Как я понимаю, папин папа тоже очень хорошо играл в шахматы – они на равных были, и, видимо, он его и научил так хорошо играть.

Однако вернемся к ироничному утверждению Юрия Анатольевича, что он просто «на Западе поболтался». Всё же было не совсем так, недаром над Европой звенела «морзянка»: «Начинаем для Вас передачи… Информируйте нас о ходе поездки. Как чувствуете себя по языку? Товарищи передают Вам привет и желают успехов» (из рассекреченной шифртелеграммы, переданной «Джеймсу» Центром в июле 1969 года). Нелегал отвечает (нам кажется, что через тайник): «Поездка проходит по плану… С моими знаниями немецкого и французского языков чувствую себя уверенно».

Заметим, что если вы, иностранец, разговариваете с англичанином по-английски, то он обязательно сделает вам комплимент относительно вашего English[47] (если, разумеется, этот британец сможет вас понять), а вот француз, потомок благородных мушкетёров, поступит совсем наоборот. Он начнёт высмеивать человека, который плохо говорит на его языке, совершенно бестактно подчёркивать ошибки собеседника. В общем, говорить по-французски было не так уж и просто.

Во время этой «почти что туристической» поездки Юрий проверял не только свои языковые познания: в частности, он решил «проверить на прочность» и свои «родные» французские документы. Но тут вдруг выяснилось, что его «документальный вариант» оказался ненадёжным. Полагаем, его французский паспорт был сделан именно так, как рекомендовал Фредерик Форсайт – хотя, может, и совсем не так. Но если родители литературного Александра Дуггана, на чьё имя выписал себе документы Шакал, упокоились на том же кладбище, что и их маленький сын, хотя и гораздо позже, то оказалось, что мать мальчика по имени Ксавье, умершего в младенческом возрасте незадолго до начала Второй мировой войны, благополучно здравствует. Была жива и его старшая сестра… Конечно, скорее всего, они никогда бы не встретились со своим самозваным «сыном» и «братом», но не будем забывать про «закон Мёрфи»! Совпадения случаются самые невероятные.

Когда выяснилось наличие родственников, стало понятно, что документы Ксавье могли не выдержать достаточно элементарной проверки (конечно, в какой-нибудь экстремальной обстановке, а не просто полицейским во время, предположим, уличных беспорядков), тогда как внезапное появление сына «из небытия» вряд ли обрадовало бы его «мать». Вот только менять документы оказалось уже поздно: разные «заграничные» люди теперь знали Шевченко под именем Ксавье, он обрастал связями и становился известен в определённых кругах. Так что по причине ненадёжности документов Юрию было небезопасно надолго «оседать» во Франции, хотя бывать, разумеется, не возбранялось, но – с оглядкой. В общем, для успешной работы в качестве разведчика-нелегала ему оставался весь остальной мир. Думается, что не так уж и мало, потому как на сегодняшний день на земном шаре числится 195 государств, а Юрий Анатольевич побывал всего только, по его словам, в восьмидесяти с чем-то – на всех континентах. Антарктида не считается, впрочем, о ней мы с ним просто не говорили… Хотя, вполне возможно, другие страны уже не представляли для него оперативного интереса, так что ему там было абсолютно нечего делать.

Подобную возможность странствовать по миру давала Шевченко его официальная, скажем так, профессия. Нам он объяснял:

Отличное прикрытие – свободный художник! У меня не было диплома об архитектурном образовании на Западе – фальшивых дипломов мы не рисуем, у меня вообще не было ничего фальшивого, – так что как же я могу называть себя архитектором? Но тут я подумал, что у меня был «прототип» – Ле Корбюзье[48], выдающийся французский архитектор ХХ века, корифей, всемирно известная личность. И у него никаких дипломов тоже не было! Кстати, диплома художника не было ни у Пикассо, ни у Сальвадора Дали, зато они были мастерами! Вот и у Корбюзье не было архитектурного образования: он был художником, потом всё ему надоело, и он решил заняться архитектурой, изучить «поэзию в камне», пропорцию… Начал изучать классическую архитектуру, выехал сначала в Грецию, молодым ещё человеком, затем в Рим, и самоучкой изучал архитектуру. И у меня как раз такая задача: болтаться по миру… Короче говоря, мы, я и Корбюзье, были одного поля ягоды!

Вот так «Джеймс» входил в «иностранную жизнь» и на практике постигал азы той самой своей профессии, которую, в отличие от официальной, ни в коем случае нельзя было выставлять напоказ. О том, как происходил процесс этого изучения, он докладывал в Центр в сентябре 1969 года:

Представилась возможность на практике убедиться в исключительном значении предварительной подготовки к выполнению любого оперативного задания… Была приобретена внутренняя уверенность при беседах с людьми… Я пользовался немецким и французским языками. Ни у кого из собеседников не возникало подозрений по языковым знаниям в моей… национальности. Языковые затруднения возникли лишь при получении в советском посольстве в [указана столица страны. – А.Б.] въездной-выездной визы для возвращения в Москву в связи с тем, что сотрудники консульского отдела не владели ни немецким, ни французским языками и не желали найти переводчика с тем, чтобы иметь возможность объясниться. Мне пришлось самостоятельно в здании консульства искать переводчика, роль которого согласился выполнить один из советских инженеров, владеющих немецким языком.

Поездка показала, что мои языковые знания достаточны для проживания на иностранных документах.

Весьма интересная ситуация сложилась в этом самом консульском отделе! Можно даже поверить, что там действительно были такие бестолковые дипломаты («блатные», наверное?), что не только языков не знали, но и переводчика найти не могли. Впрочем, почему-то кажется, что эта ситуация была создана искусственно. Ведь, вне всякого сомнения, в той ситуации Юрию очень хотелось сказать: «Ребята, если вы элементарного вопрос решить не можете, то с какого перепуга вы здесь сидите на мидовской зарплате?» К слову, один из коллег Шевченко, гораздо моложе его по возрасту, говорил: «Сам я не слышал, чтобы Юрий Анатольевич ругался бранными словами, но люди, которые знали его лучше, утверждают, что он умел вычурно и цветисто выражаться с использованием всего спектра “живого и могучего”. Но только по достойному поводу и в узком кругу…» Повод-то тут был достойным: он ненавидел разгильдяйство, неорганизованность, необязательность и прочие тому подобные отрицательные личностные качества. А вот круг тут был не «узкий».

Не исключено, что дело происходило на территории какой-нибудь восточноевропейской страны, даже, скорее всего, оно было именно так. Кстати, насчёт возможного посещения соцстраны. Дело в том, что вряд ли он мог вызвать какие-то подозрения, отправляясь из Западной Европы в Восточную: те же западные немцы в то время с удовольствием ездили на дешёвый для них отдых в Венгрию или Чехословакию, и никакого криминала, с точки зрения их спецслужб, тут не было. Вот и «Джеймс» мог поступить точно так же. Но только оттуда, разумеется по другим документам, он вполне уже мог отправиться в Союз. И тут – совершенно дурацкая ситуация в консульском отделе. Хотя это могла быть всего лишь очередная проверка-тренировка на то, как поведёт он себя в откровенно нелепой ситуации: бестолковая задержка в тот момент, когда до дома остаётся всего несколько шагов. Подобное любого из себя вывести может. У Шевченко была возможность (и, не исключается, тайное желание) вызвать посольского офицера безопасности, представиться – и вопрос был бы решён в течение нескольких минут. Вот только потом из Советского Союза в Европу он мог уже и не вернуться – «засветился» бы… Понимая это, Юрий, сохранив присущее ему хладнокровие, успешно «разрулил» ситуацию.

Кстати, в Чехословакии, раз уж мы про неё вспомнили, вновь сработал тот самый «закон Мёрфи». Однажды, находясь проездом в Праге – может, тогда, а может, и не тогда, кто знает, – он шёл через Вацлавскую площадь, одну из центральных в городе, и вдруг услышал радостный крик на русском языке, но с чешским акцентом: «Юра! Ты в Праге!» С этими словами, прямо через проезжую часть, к нему бежал Франтишек, не столь ещё давно бывший аспирантом в МАРХИ, кстати единственный чех, которого Шевченко вообще знал. Юрий понял, что вариант «извините, пан, вы меня с кем-то спутали» тут не прокатит – уж слишком уверенно Франтишек его узнал, потому прикидываться французом или немцем было более чем рискованно, это вызвало бы вполне оправданные подозрения. Поэтому Юра выразил искреннюю радость от такой встречи, смешанную с не менее искренним деланым сожалением. Мол, как жаль, что у меня не было твоего адреса, а то я сейчас уже уезжаю – нужно ещё успеть забрать вещи из камеры хранения! В руке у него был портфель, и он двигался по направлению к Национальному музею, в который упирается Вацлавская площадь, а слева от музея как раз находится Главный вокзал. Так что они остановились неподалёку от памятника святому Вацлаву, минут пять поговорили, Франтишек передал Юрию свой адрес – и они расстались навсегда.

После того Шевченко, вопреки ранее намеченным планам, несколько часов бродил по улицам и площадям прекрасной Праги, проверяясь, нет ли за ним «хвоста». Ведь он теперь был француз, и если, не дай Бог, кто-то, кому оно совершенно не нужно, увидел эту встречу и услышал их диалог на русском языке, то возможны непредсказуемые последствия. О том, что встреча могла быть подстроенной, он постарался не думать, хотя… Чего только не бывает в этой жизни, а тем более – в разведке! В Москве можно годами ходить по одним и тем же улицам, что и твой хороший знакомый, – и ни разу с ним не встретиться, потому как кто-то начинает и заканчивает работу на час раньше, а тут приехал в Прагу – и на́ тебе, тебя тут же встречает единственный знакомый на всю страну чех! Причём было понятно, что если это «подстава», то явно не какая-то проверочная: одно дело – происходящее в замкнутом пространстве консульства, а совсем иное – посреди многолюдной улицы. Ничего подозрительного Юрий не увидел, так что встреча действительно была случайной.

Можно понять, что эта «ознакомительная» поездка прошла для Юрия вполне успешно. Вот что говорилось в рассекреченном «Заключении о готовности “A…” к поездке по капиталистическим странам»: «Своими языковыми знаниями пользуется уверенно, говорит на обоих языках свободно, в разговоре смел и напорист, умеет подать себя в языковом плане с выгодной стороны, блеснуть тонкостями. При умелом пользовании легендой… несомненно сможет выдавать себя за немца и француза».

Впрочем, понятно, что такой выход «в поле», как называют разведчики свою работу за рубежом, был далеко не один, и, очевидно, от одного раза к другому усложнялось задание, которое следовало выполнять. Тому свидетельством – опять-таки выдержки из рассекреченных документов. Из задания на командировку – март 1970 года:

Строго соблюдать утверждённые для Вас условия связи и совершенствовать их с учётом конкретной агентурно-оперативной обстановки.

В период нахождения в командировке надёжно закрепить практические навыки по применению в работе всех оперативно-технических средств и форм связи (радио, шифры, тайники, сигнализация, фотография, тайнопись и др.).

Как тут не вспомнить утверждение, что «это была просто прогулка»! Не случайно ведь перед этой «прогулкой» «А…», как он тогда ещё назывался, получил следующую инструкцию по поводу «Линии поведения на случай захвата его органами контрразведки противника»: «Мне разъяснено, что в случае любых осложнений, связанных с выполнением мною служебного долга за границей, Служба примет все зависящие от неё меры для оказания мне помощи». Известно, что действительно Служба сделала всё возможное для вызволения из американской тюрьмы нелегала Фишера-Абеля. Вот только делалось это под чужим, гэдээровским флагом, с использованием подставных родственников, хотя американцы прекрасно знали, что речь идёт о полковнике советской разведки. По счастью, времена и правила несколько изменились. Вот что писал об этом в своих воспоминаниях Владимир Александрович Крючков[49]:

Было время, когда разведчик-нелегал ни при каких обстоятельствах не имел права открывать свою принадлежность к СССР и в случае ареста должен был действовать по обстановке, полагаясь только на собственные возможности (они были весьма скромными). Это диктовалось как бы высшими государственными интересами и в то время, пожалуй, действительно было жестокой необходимостью.

В последние два десятка лет мы, однако, от такой практики решительно отказались. Теперь любой наш сотрудник в случае, если он сочтёт это для себя полезным, мог рассчитывать на советский флаг и встать под защиту своего государства.

Казалось бы, совершенно естественное решение, но ещё совсем недавно наши разведчики и не помышляли о таких «благах», знали, что в случае ареста рассчитывать на открытую помощь Родины не придётся. И стойкости, тем не менее, у них от этого не убавлялось!²⁶

Всё действительно было именно так, однако, как известно, случаются и исключения из правил. Если же учесть, что разведчик-нелегал сам по себе является человеком во всех смыслах исключительным, то в его жизни тех самых исключений может быть полным-полно. «Олег» – Вадим Михайлович Майоров – так описывал то, что говорилось ему в аргентинской контрразведке после захвата:

«В наших руках ваша жена и дети… Если вы будете продолжать упорствовать, то мы пытать, конечно, будем, но сначала не вас. Нет, не вас! Пытать будем ваших детей на глазах у вас и у вашей жены. А тогда посмотрим, что вы предпочтёте: говорить или иметь психически и физически изувеченных детей и ненормальную жену. А ведь она у вас вон какая красивая. Вы же не допустите, чтобы её отдали в казарму солдатам? И если я вас не убедил, это приведёт лишь в тому, что мы вас всех в конце концов прикончим и сбросим в какую-нибудь яму на свалке за городом, с детьми вместе. Вы проиграли, у вас нет выхода…»

«Эко разошёлся! – думал я. – Подумал бы, что блефует, если бы не десятки людей, бесследно исчезнувших»²⁷.

(Напомним, что в то время Аргентиной правила очередная хунта, устанавливавшая диктатуру по примеру Франкистской Испании, так что вся жизнь в стране проходила под контролем вооружённые сил.) Майоров понимал, что Центр не знает, что с ним сейчас произошло, и если в дальнейшем случится нечто более худшее, то, вполне возможно, никогда об этом и не узнает. Вот и арестованный десять лет спустя в ЮАР «Дубравин», Алексей Михайлович Козлов, вообще полгода считался в Центре пропавшим без вести.

В рассекреченном заключении по итогам очередной командировки Шевченко, датированном ноябрём 1970 года, указывалось: «В ходе всей поездки “A…” проявил такие качества, как целеустремлённость, боевитость, находчивость, дисциплинированность, уверенность в своих силах, умение преодолевать трудности». Между тем, как мы понимаем, подготовка «Джеймса» к самостоятельной работе «в поле» всё ещё продолжалась.

…Ну а теперь, за что мы просим прощения у читателей, наш рассказ начинает терять былую документальную плавность и в чём-то, возможно, даже реальную свою хронологическую последовательность, так как о боевой работе разведчика-нелегала «Джеймса», скрытой туманом секретности, рассказывать можно только описанием каких-то отдельных – рассекреченных – эпизодов.