Ловушку я обдумывал всю ночь, и одно место в ней мне сразу не понравилось.

Первая, грубая мысль, вставить фальшивые котировки в магистраль ATT и поймать Холта на том, что он по ним торгует, не годилась. По магистрали идет сигнал на весь рынок.

Подмени я котировку в общем потоке, ее получит не только приемник Холта в бетонном блоке, но и сама чикагская биржа, и каждый брокер в зале. Тысячи людей станут торговать по ценам, которых нет.

Хаос, разоренные невиновные, и все дело развалится в первом же суде. Так нельзя.

Утром я поехал к Ярдли в офис ATT и выложил ему задачу прямо, можно ли подсунуть ложную котировку только Холту, не задев остального рынка?

Ярдли подумал и подошел к карте.

— Можно, — сказал он. — И вот как это сделать. Холт снимает сигнал здесь катушкой, на двадцать третьей миле. Это до коммутатора в Гэри. — Он постучал по синей линии. — А весь остальной рынок получает котировки через Гэри, по той части магистрали, что идет дальше. Понимаете разницу? Его точка съема и точка, откуда питается биржа, это два разных участка кабеля. Если я трону сигнал только на отрезке вокруг его катушки и только на те несколько секунд, что мне нужны, никто, кроме него, этого не увидит. А биржа в Чикаго получит чистую, настоящую котировку через Гэри, как всегда.

— То есть мы скормим ложные котировки только через его катушку, — сказал я. — А весь остальной рынок получит настоящие.

— Именно так. — Ярдли вел пальцем по карте. — Я ставлю свой передатчик рядом с его блоком. В нужное окно глушу на его участке штатный сигнал на пару секунд и подаю поверх свою заготовку, искаженную котировку. Его демодулятор ее примет и напечатает на ленту, как настоящую. Холт увидит цену, которой на реальном рынке не было и не будет. Поставит по ней позицию. А когда мы поднимем официальную ленту биржи в ту же секунду, там этой цены не будет. — Он выпрямился. — Объяснить, откуда он взял несуществующую котировку, он сможет только одним способом. Тем что снимал информацию с кабеля.

Лучшей улики и придумать нельзя. Холт сам, своей рукой, поставит деньги на котировку, которая существовала только в одном месте на свете, в его перехватчике. Это не косвенная улика, а прямое доказательство того, что человек торговал по краденому сигналу.

— Котировки надо сделать аккуратно, — сказал я. — Не абы какие. Цифры должны выглядеть как настоящее движение рынка, по статистике, шагу цены, иначе математик вроде Холта почует подвох и не клюнет.

— Это уже к вашему биржевику, — сказал Ярдли. — Я подам что скажете.

Дальше все пошло сразу по двум линиям, и обе надо было свести одновременно к утру.

Минц на бирже взялся за котировки. Я объяснил ему, что нужно, на завтра и послезавтра, в несколько заранее условленных временны́х окон, заготовить ложные значения по сое и мазуту, такие, чтобы по виду они были неотличимы от живого рынка.

Не подозрительно крупные скачки, а правдоподобный дрейф цены на четверть-половину пункта, какой бывает сто раз на дню. Минц, сухарь и педант, оказался тут на своем месте, он сел и выстроил фальшивые котировки так, что они ложились в общий рисунок дня без единой фальшивой ноты.

Реальных сделок по этим ценам на рынке не будет. Они существовали только для одного покупателя.

Параллельно Минц подготовил своих людей на бирже, фиксировать в реальном времени любой ордер, приходящий с трех связанных подставных счетов. Как только по этим счетам пройдет сделка по нашей фальшивой цене, ее время, цена и объем лягут в протокол под подпись, при свидетелях. Бумага, которую потом не оспоришь.

Ярдли согласовал свою часть с нью-йоркским узлом и подготовил передвижной передатчик к выезду на трассу.

А мы с Крейвеном вернулись в поле, закрыть блок и поставить вторую ловушку, уже на самого Пампа.

Мы приехали к блоку в сумерках, чтобы не наследить при свете. Все надо вернуть в точности как лежало, Памп не должен заметить, что к его станции прикасались.

Крейвен подключил к схеме блока второй датчик, простой сигнальный провод. Идея простая, пока крышка блока закрыта и цепь невредимая, провод не подает сигналы.

Стоит Пампу откинуть крышку и потревожить контакты, меняя аккумулятор, по проводу уйдет сигнал. Провод мы протянули под землей, неглубоко, вдоль той же просадки, что и коаксиал Холта, к точке за поворотом грунтовой дороги, в полумиле, где встанет фургон ATT.

В фургоне будут ждать двое чикагских агентов. Сработает датчик, и они сразу выезжают на место.

Крышку закрыли, землю притоптали, присыпали снегом и выровняли. Я обошел кругом, проверил, со стороны ничего не видно. Обычный дренажный оголовок, мерзлое поле, ни следа не осталось.

Блок при этом продолжал работать, то есть снимал показания с магистрали и писал котировки на ленту. До завтрашнего утра по нему шли настоящие цены. А с утра, в назначенное время, Ярдли начнет подмешивать в его катушку фальшивки.

Отдельно я установил фотопозицию. На пригорке у дороги, за сухим кустарником, мы спрятали человека с камерой «Никон Ф2», телеобъективом «Никкор» на триста миллиметров, чтобы снимать с дальней дистанции, не подходя ближе.

С той секунды, как Памп откинет крышку, надо отщелкать всю последовательность его действий. Как он открывает блок, меняет аккумулятор и забирает ленту. На случай, если на суде адвокат будет отрицать, что Пампа тут и не было.

Памп приехал на следующее утро, в шесть, еще в темноте, на стареньком «Форде Ранчеро», полугрузовике с открытым кузовом. Фары он погасил, не доезжая, остаток пути прокатился по грунтовке накатом и встал у блока.

Из фургона за полмили мы видели его в прибор. Я сидел там же и смотрел на сигнальную лампочку датчика.

Памп вышел, огляделся в темноту, ничего не заметил и присел над блоком. Откинул крышку.

Лампочка датчика тут же загорелась.

В тот же миг с пригорка пошла съемка, я не слышал затвора с такого расстояния, но знал, что каждый кадр ложится на пленку. Вот Памп на корточках, открыл блок, аккумулятор в руках.

Он работал спокойно и привычно, отсоединил севшую батарею, поставил свежую, отмотал ленту с накопленного рулона и сунул ее во внутренний карман куртки. Все, как делал каждые десять дней.

— Пошли, — сказал я.

Агент тронул фургон, второй выехал с другой стороны поворота. Две машины, фары вспыхнули в темноте, с двух концов грунтовой дороги.

Памп вскинулся с места, заметался как ослепшая курица. Бросился назад к «Ранчеро», но поздно, дорога перекрыта с обеих сторон. Он выхватил из кармана ленту и швырнул ее на мерзлую землю, в снег, стараясь избавиться в отчаянной попытке.

Бесполезно. Это уже ничего не решало, каждое его движение с той секунды, как он открыл крышку, зафиксировано на пленке. А сам блок остался цел и продолжал работать. По нему уже шли наши котировки, для Холта.

Памп стоял в свете фар, подняв руки, и пар от дыхания клубился у его лица.

Через сорок минут Памп сидел напротив меня за столом в чикагском отделении.

Я не торопился. Разложил перед ним все, что у нас было.

Свежие фотографии с пригорка, вот он собственной персоной, на корточках, над открытым блоком, аккумулятор в руках. Изображения резкие и четкие, все как на ладони.

Распечатки по трем связанным счетам. Заключение лаборатории по припою и флюсу. Отгрузка коаксиала на фирму Холта.

Памп смотрел на снимки и молчал. Лицо у него было серое, помятое, как у человека, которого жизнь и без нас хорошо потрепала.

— Декстер, — сказал я спокойно, без нажима. — Я объясню, что вы сейчас думаете. Вы последний в цепи. Просто исполнитель. Тот, кто меняет батарейку в поле. А придумал все и другой человек, он и забрал всю прибыль, и вы его хорошо знаете. — Я выровнял фотографии на столе. — Прокурору нужен тот кто это все организовал, а не исполнитель. Первый из вас троих, кто назовет его и расскажет, как все работало, в подробностях, получит сделку. Второй получит то, что останется. — Я выдержал паузу. — Стоукс уже дает показания. В соседней комнате.

Стоукса в тот момент еще даже не взяли, Дэвис только выехал к нему в Бервин. Но Памп этого не знал, и знать не мог.

Он долго смотрел на фотографии. Минуты три, наверное, не меньше, я не торопил.

Потом поднял глаза, и я увидел, что он все посчитал и поверил, что тот кто заговорит первым, скорее всего, получит смягчение, по сравнению с тем кто будет думать слишком долго.

— Лоренс Холт, — сказал он. — Мичиган-авеню. Это его схема, от первого до последнего винтика. Я только показал ему кабель и меняю батарею. — Он сглотнул. — Я расскажу все.

И он так и сделал. Как нашел место на кабельной трассе, и то что Стоукс паял приемник, а он мотался к блоку каждые десять дней. В то время как Холт сидит на Мичиган-авеню с телетайпом и звонит брокерам.

Пока Памп говорил под протокол, Дэвис уже стучал в дверь Стоукса в Бервине. Стоукс открыл, увидел жетоны на пороге, и ему хватило одного взгляда чтобы расколоться.

Он тоже назвал Холта, но уже без всяких условий без моего блефа.

А на бирже в это самое утро люди Минца зафиксировали то, ради чего все затевалось. С двух подставных счетов пришли ордера, позиции, открытые по нашим фальшивым котировкам.

По ценам, которых на реальном рынке не существовало ни секунды. Время, цена и объем, все легло в протокол под подпись. Связь доказана намертво, Холт торговал по сигналу, который шел только в его перехватчик и больше никуда на свете.

Я собрал бумаги и встал.

— Дэйв. Едем брать Холта.

Контора «Холт Квантитативный Анализ» занимала пару комнат на одном из верхних этажей здания на Мичиган-авеню, с видом на серое озеро. Мы вошли в половине третьего пополудни.

Холт сидел за столом один. Худой человек в очках, с залысинами, в рубашке с закатанными рукавами.

Перед ним лежали логарифмическая линейка, блокнот в клетку, отточенный карандаш и стопка свежих брокерских распечаток. Он не вскочил, не побледнел и не потянулся к телефону.

Просто поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня спокойно, так смотрит человек, который уже произвел вычисление и заранее знает ответ, остается только сверить его.

На столе перед ним лежали те самые распечатки. По ним он уже получил утреннюю ленту, не зная, что Памп уже взят, а котировки подменены, и успел поставить по ней две позиции. Оба ордера зафиксировала биржа. По ценам, которых не было.

Я положил перед ним на стол копии его собственных ордеров. Рядом официальную ленту биржи за те же секунды.

— Вот ваши две сделки, — сказал я. — А вот реальный рынок в ту же секунду. Этих цен нет. Вы поставили деньги на котировки, которых не существует, мистер Холт. Объясните, где вы их взяли.

Холт надел очки повыше, склонился над бумагами. Сличил одну с другой, внимательно, строка за строкой, словно проверял бы чужую работу. Он понял все мгновенно, то что это ловушка, как она была устроена, и просто так объяснить это невозможно.

Он долго смотрел на бумаги. Потом откинулся в кресле и сказал тихо, почти с уважением:

— Красиво сделано.

Встал. Снял пиджак со спинки кресла, надел не торопясь и поправил воротник. Посмотрел на меня поверх очков, и в глазах у него было любопытство, настоящее, профессиональное, сильнее страха.

— Я хочу посмотреть, — сказал он, — как именно вы сделали ложные котировки. Технически. Где подменили сигнал, чтобы прошло только ко мне, а биржа не заметила. Это, должно быть, изящное решение.

— После того как подпишете протокол, — сказал я.

Холт чуть улыбнулся, будто и этот ответ заранее знал, и протянул руки.

Итоговые материалы по делу «Магистраль» я повез на Норт-Дирборн-стрит, в чикагское отделение Бюро.

Здание стояло семиэтажной плитой серого бетона, из тех казенных построек шестидесятых, в которых все прямое и ничего лишнего, возвели его в шестьдесят четвертом. На улице мело по-прежнему, снег шел почти горизонтально под ветром с озера, термометр держал четыре градуса по Фаренгейту.

У входа растеклась бурая лужа из соли, талого снега и грязного льда, по которой все входящие оставляли мокрые следы на ступенях.

Начальника чикагского управления звали Джозеф Анджело Каллахан. Пятьдесят восемь лет, типичный чикагец в третьем поколении, дед перебрался сюда из ирландского Корка еще в девяносто седьмом году прошлого века, отец работал на скотобойнях в районе Бэк-оф-де-Ярдс, том самом, про который писал Эптон Синклер.

Сам Каллахан был ростом ровно шесть футов и весом фунтов под двести двадцать, с широкими плечами и большими руками, как у мясника, доставшимися от отцовского ремесла и с голосом, похожим на гудок буксира на озере Мичиган. В Бюро он служил с сорок второго года, отработал под Гувером двадцать лет и пережил на своем месте всех директорских замов, что приходили и уходили.

Костюм на нем был из каталога «Монтгомери Уорд», долларов за сорок пять, и никакой проблемы в этом он не видел.

Кабинет Каллахана угловой, с видом на Дирборн-стрит и летящий снег. На столе стояла пепельница с тремя окурками сигарилл «Амбассадор», кружка черного кофе, стопка картонных архивных коробок «Бэнкерс Бокс» и фотография в рамке, Каллахан с женой у озера, по виду начало семидесятых, оба смеются, ветер треплет жене волосы.

На стене висела карта Чикаго, утыканная синими булавками, и портрет Эдгара Гувера в рамке, казенный, обязательный, повешенный явно не по велению сердца.

Я разложил материалы по столу. Протоколы допросов Пампа и Стоукса. Заключение лаборатории по припою и флюсу.

Фотографии блока в поле, катушки на кабеле, Памп над открытой крышкой. Отгрузка коаксиала на фирму Холта и распечатка брокерских ордеров, две позиции Холта, поставленные по котировкам, которых не существовало.

Каллахан листал молча, неторопливо, большими пальцами переворачивая страницы, толщина дела его не пугала, потому что за тридцать лет он перевидал стопки и потолще. Дошел до схемы с ложными котировками и остановился.

— Это ваша идея? — спросил он, не поднимая глаз от бумаги.

— Да.

— Как биржа пошла на это?

— Минц согласился сразу. Директор биржи думал сорок минут.

Каллахан поднял на меня глаза. Посмотрел на меня секунды три, внимательно, оценивающе, без тени улыбки, как привыкший быстро решать, чего стоит тот, кто находится сейчас перед ним.

— Моррини так бы не додумался, — сказал он.

Моррини был его заместитель. Имя я слышал от Дэвиса и понял, что он хотел сказать этим больше, чем произнес.

Каллахан закрыл папку. Встал, поднялся во весь рост, заслонив окно и протянул руку. Руки у него как тиски, но силу он рассчитал, сжал ровно настолько, чтобы я почувствовал, и ни на унцию сильнее, без той дешевой игры, когда мужчина пробует раздавить тебе пальцы.

— Хорошая работа, Митчелл. Чикаго вам должен. — Он отпустил руку. — Передайте Томпсону, что я так и сказал, в следующий раз присылайте этого парня сразу, а не через неделю после того, как местные облажались. — И без паузы, тем же тоном: — Кофе? Тут плохой, но горячий.

Я остался еще на двадцать минут. Кофе был и вправду плохой, переваренный, горький, из стеклянной колбы, простоявшей на плитке полдня, но горячий, и после уличного ветра это было кстати.

Каллахан рассказывал без предисловий, без повода. Про шестьдесят четвертый год, когда они брали чикагскую семью, местную ветвь мафии, на стрипе в Мелроуз-Парк. Восемь человек в машинах внизу и двое стрелков на крыше универмага напротив.

— Гувер хотел чтобы все прошло тихо, — сказал Каллахан, глядя в кружку. — Я и сделал тихо. Только три выстрела. Снял как куропаток.

Сказал он это без бравады, как говорят про хороший инструмент или удачно сделанную работу. И слушая его, я понял простую вещь, что Чикаго намертво въелся в этого человека за пятьдесят восемь лет жизни.

Бюро для него уже не служба, по которой двигаются вверх, а привычка, как ходить или дышать. Он не делал карьеру в ФБР. Он был кровь от крови агент, той его старой, доисторической породы, что ловила Капоне и Диллинджера и не вела долгих разговоров о процедуре.

Я допил кофе и поднялся.

— Мистер Каллахан. Если дело «Магистраль» пойдет на апелляцию, там техническая часть, рефлектометрия, импульсный поиск кабеля, защита почти наверняка станет это оспаривать. Присяжным трудно объяснить, как мы нашли врезку по эху в проводе. Хороший адвокат на этом может сыграть.

Каллахан уже смотрел в следующую папку, открытую на столе.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал он, не поднимая головы. — У меня по этому делу прокурор Дженнингс. Он в шестьдесят восьмом засудил «Аутфит» без единой апелляции. — Он перевернул страницу. — Холт математик. Такой человек считает варианты. Он посмотрит на ваши две котировки по несуществующим ценам, посчитает свои шансы в суде и подпишет сделку со следствием до Нового года. Умные не идут до конца, когда конец очевиден. — Он замолчал и поднял глаза. — Так что летите домой, Митчелл и ни о чем не беспокойтесь.

Я кивнул и вышел. И в самом деле, мне пора домой.