Я не терял времени. Из торгового зала мы с Дэвисом поехали прямо на Ла-Салль-стрит, узкое ущелье между банковскими башнями, финансовое сердце Чикаго, где в торце улицы громоздится Торговая палата, а по обе стороны тянутся брокерские дома.

Подозрительные счета открыты в трех конторах: «Меррилл Линч», «Дин Уиттер» и «Пейн Уэббер». Мы объехали все три.

Картина везде повторялась. Управляющий, нервничающий при виде жетона, поднимал документы по счету, и мы видели одно и то же, счет открыт на имя, за которым никого нет.

Не вымышленное лицо, настоящее, с номером социального страхования, но человек давно переехал либо оказывался дальним родственником, подписавшим доверенность за небольшую плату и думать забывшим о счете. Классические подставные счета, деньги текут через реального человека, а распоряжается ими кто-то другой по доверенности.

Семь счетов, разные имена, три конторы. По отдельности ничего. Но я был уверен, что где-то они сходятся.

Из конторы «Меррилл Линч» я позвонил в Вашингтон, Бэкстеру, у нас в отделе он сидел на картотеках и базах данных и умел вытягивать из бумаг то, чего там вроде бы и нет. Продиктовал ему все семь имен и попросил прогнать через две базы, Комиссию по ценным бумагам и налоговую службу.

Меня интересовало не само имя, а связи, кто за кого подписывал доверенность, на какой адрес приходят выписки, куда уходят деньги.

Бэкстер вскоре перезвонил в гостиницу.

— Нашел узел, — сказал он сквозь треск междугородней линии. — Из твоих семи счетов три связаны между собой. Доверенности оформлены через одного нотариуса, и выписки по всем трем уходят на один почтовый адрес. Офисное здание на Мичиган-авеню. Записывай.

Я записал адрес. Пока отложил, не зная еще, что он значит.

Узел был, но он указывал на получателя денег. А мне нужно было сперва понять не кто, а как это делается. Где в цепочке между ценой и биржей открылась та дыра шириной в двадцать пять секунд.

Региональный офис телефонной компании помещался на Мэдисон-стрит, большое безликое здание, какие ATT строила по всей стране. Меня провели к директору по безопасности сети, человеку по фамилии Ярдли.

Лет пятидесяти пяти, волосы седым ежиком, прямая спина, на столе фотография в военной форме связных войск. Отставной связист. Такому не надо объяснять дважды.

Я рассказал коротко, есть основания считать, что кто-то снимает данные биржевых котировок с магистрального кабеля до того, как они доходят до Чикаго, и использует временную задержку для торговли.

Ярдли слушал, не перебивая, и по тому, как у него сузились глаза, я понял, что он схватил суть раньше, чем я договорил.

— Вы понимаете, что говорите, — сказал он. — Если это правда, кто-то залез в магистраль. В мою магистраль.

Он встал, подошел к шкафу, достал свернутую в рулон карту и расстелил ее на столе, придавив углы.

— Кабель «Эл-четыре», — сказал он. — Главная коаксиальная магистраль восток-запад.

По карте от Нью-Йорка через всю страну тянулась синяя линия, прошитая через Пенсильванию, Огайо, Индиану, к Чикаго. Вдоль линии россыпь мелких значков.

— По «Эл-четыре» идет все, — сказал Ярдли. — Тысячи телефонных каналов, телетайп, биржевые котировки. Сигнал уплотнен, по одному кабелю одновременно идут сотни разговоров и лент, разнесенных по частотам. — Он провел пальцем по синей линии. — Котировки нью-йоркской товарной биржи входят в магистраль здесь, в Нью-Йорке, и идут на запад. До Чикаго сигнал доходит не напрямую, а через узловой коммутатор в Гэри, штат Индиана. Там его принимают, обрабатывают и передают на последний участок, в чикагский зал, на табло.

— А задержка? — спросил я. — В зале мне сказали, сигнал идет двадцать секунд от Нью-Йорка до табло.

— Около того. Сигналу надо физически пройти полстраны по кабелю, потом его обрабатывают на коммутаторе, потом он проходит последний отрезок. Набегает секунд двадцать восемь-тридцать.

Я склонился над картой.

— Покажите мне ближайший к Чикаго участок трассы. До коммутатора в Гэри. Где кабель идет по открытой местности.

Ярдли провел пальцем к точке юго-западнее Чикаго.

— Вот. Округ Уилл, Иллинойс. Кабель идет под землей через сельскую местность, поля, грунтовые дороги, редкие фермы. От этого отрезка до коммутатора в Гэри миль двадцать восемь.

Если снять сигнал здесь, насколько раньше его можно увидеть? Я прикинул в уме.

Задержка от Нью-Йорка до табло составляет около тридцати секунд, и большая ее часть набегает на последнем плече, через Гэри и обработку. Перехват за двадцать восемь миль до коммутатора дает преимущество секунд в двадцать три.

— Около двадцати трех секунд, — сказал я. — Ровно столько, сколько в распечатках. — Я выпрямился. — Это и есть наше место.

Ярдли нахмурился.

— Не складывается, — сказал он. — Если бы кто-то врезался в кабель «Эл-четыре», у меня сработала бы аварийная сигнализация. Любое повреждение оболочки, падение уровня сигнала и система немедленно даст тревогу на пульт. А с этого участка тишина. Сигнал в полной норме. Линия в порядке.

Я подумал немного.

— Значит, врезка не нарушает сигнал, — сказал я. — Никакого разреза или контакта с жилой. Индуктивный съем.

Ярдли посмотрел на меня с удивлением.

— Вы знаете, что это такое?

— Я знаю, что это возможно. — Я объяснил, скорее проверяя себя вслух. По проводу, когда по нему идет ток, вокруг него возникает магнитное поле, оно повторяет сигнал в проводе. Если охватить кабель снаружи катушкой, не вскрывая его, не касаясь жилы, это поле наведет в катушке слабый ток, копию сигнала. Так снимают сигнал, не трогая провод. Уровень в кабеле не падает ни на волос, оболочка цела, изоляция цела. Аварийная система видит нетронутую линию, потому что линия и вправду стоит невредимая. Сигнал просто тихо прослушивают со стороны, как будто прикладывают ухо к стене.

— Индуктивный съемник, — медленно проговорил Ярдли. — Без врезки. Поэтому у меня тишина на пульте. — Он провел ладонью по седому ежику волос. — Двадцать лет в связи, а такого у себя на магистрали никогда не было. — Он посмотрел на меня. — Хорошо. Допустим так и есть. Вы знаете, как это найти? Двадцать восемь миль кабеля под полем. Иголка в стоге сена.

— Я примерно знаю, — ответил я, — но технически реализовать сможете только вы. У вас же есть способ проверить кабель по всей длине?

Ярдли помолчал, глядя на карту. Потом кивнул.

— Есть, — сказал он. — С помощью рефлектометра.

Ярдли выделил технический фургон, «Шевроле Вэн» с надписью телефонной компании на борту и своего инспектора, Дональда Крейвена, с прибором, который он называл рефлектометром: «Хьюлетт-Паккард 1415А», ящик с экраном и ручками. Выехали затемно, чтобы встать на трассу к рассвету: я, Дэвис, Крейвен и двое техников.

Декабрьское утро в округе Уилл выдалось стылое и тихое. Соевые поля убраны, стерня торчала из тонкого снега, земля промерзла до камня, над низинами стоял туман, и сквозь него медленно проступало белесое солнце.

Грунтовые дороги, редкие фермы вдали, ни души. Хорошее место, чтобы спрятать провод. И чтобы никто не заметил.

Крейвен подъехал к контрольному колодцу у обочины, бетонный лючок, под ним точка доступа к магистрали. Откинул крышку, спустился, подключил прибор к кабелю.

Пока он возился, я смотрел через его плечо, и он, заметив интерес, стал объяснять, спокойно, как объясняют любителю, без снисхождения.

— Штука простая по идее, — сказал он. — Прибор посылает в кабель короткий электрический импульс. Импульс бежит по проводу. И везде, где в кабеле есть неоднородность, стык, муфта, где две секции кабеля соединены, часть импульса отражается обратно, как эхо от стены. — Он показал на экран осциллографа «Тектроникс», подключенного рядом, зеленая линия с зубцами. — Вот эти отражения мы и ловим. По времени, через сколько вернулось эхо, я знаю точное расстояние до неоднородности. Скорость сигнала в кабеле известна, дальше простая арифметика.

— И как отличить врезку от обычного стыка?

— Муфты идут через равные промежутки. — Крейвен провел пальцем по зубцам на экране. — Видите? Ровные зубья, как у пилы, через равное расстояние. Это штатные соединения секций, я их все знаю по схеме, они нанесены на карту. А вот если между двумя штатными зубьями выскочит лишний горб, которого на схеме нет, это и есть наша аномалия. Что-то на кабеле, чего там быть не должно.

Он начал измерять. Послал импульс, считал отражения и записал.

Переехали к следующему колодцу, повторили. Так мы и продвигались, миля за милей вдоль невидимой под землей синей линии, от колодца к колодцу, медленно и методично.

Крейвен сверял каждый зубец со схемой на планшете. Час, другой. Туман сходил, поля светлели.

На двадцать третьей миле от Гэри Крейвен замер над экраном.

— Что-то есть, — сказал он тихо.

Я нагнулся. Между двумя ровными штатными зубьями на зеленой линии торчал маленький лишний горб. Невысокий, но отчетливый. Чужой.

Крейвен сверился со схемой, потом отсчитал по шкале.

— Тут не должно быть ничего, — сказал он. — А оно есть. — Он подкрутил ручку, уточняя данные. — Вот оно. Отсюда примерно… — он прикинул, — четыреста ярдов вперед вдоль трассы. Плюс-минус тридцать футов.

Двадцать три мили от Гэри. Ровно та точка, которую я искал.

— Дальше пойдем пешком, — сказал я.

Мы пошли по полю с металлическим щупом, длинным стальным прутом, которым техники нащупывают кабель под землей. Крейвен отмерил расстояние от колодца рулеткой, потом стал тыкать щупом в мерзлую землю через каждый фут, слушая, как прут упирается в кабельную защиту на глубине.

Кабель лежал в четырех футах под промерзшей пашней. И на нем, там, где показал прибор, мы нашли катушку. Когда вскапывали землю очень быстро поняли что ее уже копали тут не один раз.

Я попросил ничего не трогать.

Ферритовая катушка охватывала кабель снаружи кольцом, также как я рассказывал Ярдли. Без всякого разреза и вскрытия оболочки.

Просто муфта, надетая на провод, снимающая магнитное поле. От нее в сторону, горизонтально, под землей, уходил тонкий коаксиальный провод.

Мы прошли по его следу, едва заметной просадке в почве, ярдов сто, к обочине грунтовой дороги, где стоял невзрачный бетонный блок. Такие блоки торчат по всем мелиорированным полям Среднего Запада, оголовки дренажных труб, их тысячи, никто не смотрит дважды. Идеальная маскировка.

Я сфотографировал все, прежде чем открывать, катушку на кабеле, ход провода, блок снаружи, со всех сторон. Работал «Никон Ф2», черно-белая пленка «Кодак Три-Икс», высокочувствительная, для пасмурного утра. Снимал сам, методично, как учили, общий план, средний, деталь, и линейку в кадр для масштаба.

Потом мы вскрыли блок.

Внутри было сухо и аккуратно. Транзисторная плата на текстолите, чисто спаянная.

Демодулятор, устройство, превращающее снятый с кабеля сигнал обратно в читаемые знаки. Рулон телетайпной ленты, на котором узкими строчками печатались расшифрованные котировки.

И аккумулятор «Эксайд» на двенадцать вольт, питавший всю схему. Кто-то построил здесь, в дренажном блоке посреди соевого поля, маленькую тайную приемную станцию, она день и ночь слушала магистраль, расшифровывала котировки и писала их на ленту.

На корпусе аккумулятора фломастером стояла дата. Аккуратная, рукой человека педантичного. Дата последней замены.

Я посчитал. Восемь дней назад.

— Аккумулятор такой схемы тянет дней десять, — сказал Крейвен, осмотрев прибор. — От силы двенадцать на морозе. Дальше сядет, и приемник встанет.

Я смотрел на дату и думал. Значит, тот, кто это обслуживает, приезжает раз в десять дней, меняет аккумулятор и забирает накопленную ленту.

Восемь дней уже прошло. Через два дня, край через четыре, он приедет снова. Сам, своими руками, к этому блоку, посреди голого поля, где спрятаться негде и сбежать некуда. Хотя, может приехать даже раньше, потому что сигнал пропал.

— Дэвис, — сказал я, не отрывая глаз от блока. — Скоро он приедет сюда снова.

Мы оставили наблюдателей у места обнаружения блока. Поодаль, в овраге, с биноклями чтобы не было заметно.

Образцы я отвез в криминалистическую лабораторию чикагского отделения. Местный эксперт, Билл Харрис, молодой, дотошный, проработал со мной два часа, и эти два часа дали больше, чем вся беготня по брокерским домам.

Мы начали с платы. Харрис рассмотрел места пайки под микроскопом и соскоблил немного флюса, вещества, которым чистят металл перед пайкой, чтобы припой лег ровно.

— Это не бытовая канифоль из радиомагазина, — сказал он, прогнав пробу. — Это «Альфа 611», промышленный флюс. Его поставляют по контрактам оборонным предприятиям. Не купишь в лавке за углом. — Он поднял на меня глаза. — Кто это паял, имел доступ к оборонному снабжению.

Дальше припой. Харрис срезал крошечную каплю и поместил в спектроскоп «Бекман», прибор, который сжигает образец и по спектру свечения определяет, из чего тот состоит, вплоть до ничтожных примесей.

— Олово к свинцу шестьдесят на сорок, — сказал он, читая ленту самописца. — Это стандартный электронный припой, ничего особенного. А вот примеси… — Он провел пальцем по пикам на ленте. — Состав примесей характерен для авиационного производства. Не для бытовой пайки. Такой припой идет на сборку военной и авиационной электроники.

Картина складывалась интересная. Человек, спаявший приемник, работал когда-то на авиационном или оборонном производстве, оттуда и флюс, и припой, и сама чистота работы.

Последним был коаксиальный провод, тот самый, что шел от катушки к блоку. Харрис прочел маркировку.

— «Белден 9258», — сказал он. — Распространенная марка, но партиями ее берут немногие. — Он поднял трубку, позвонил дистрибьютору на Норт-Кларк-стрит, назвал марку и спросил про крупные отгрузки за последние годы. Подождал, пока на том конце листали гроссбух. Записал. Повесил трубку и протянул мне листок.

— Пятьсот футов этой марки, — сказал он. — Одна отгрузка, август шестьдесят девятого года. Оплачено чеком. Плательщик фирма «Холт Квантитативный Анализ». Адрес Мичиган-авеню.

Я посмотрел на адрес и узнал его. Это тот самый, на который уходили выписки по трем связанным счетам. Адрес, который дал мне Бэкстер из Вашингтона.

Цепочка замкнулась. Провод из дренажного блока в соевом поле и деньги с подставных счетов на бирже вели в одну точку, в контору на Мичиган-авеню.

Я поднял на фирму все, что было.

Владелец Лоренс Эдвард Холт, сорок четыре года. Доктор математики Чикагского университета, диссертация по теории вероятностей.

Восемь лет в «Хьюз Эйркрафт» в Калифорнии, отдел систем передачи сигналов, та самая область, где изучают, как сигнал идет по линии и сколько времени на это уходит. Уволился в шестьдесят четвертом, открыл консалтинговую фирму на Мичиган-авеню, в штате три сотрудника, скромные контракты по статистическому анализу рынка.

И долги. К шестьдесят девятому году Холт задолжал брокерским домам около восьмидесяти тысяч долларов. Игрок. Не казино, не лошади, а биржа. Ставил годами, терял, отыгрывался, снова терял.

Вот и весь портрет. Математик, который знает, как сигнал идет по кабелю и где в нем набегает задержка. Человек, которому нечем платить по счетам.

Он не угадал схему и не украл ее, он ее вычислил. Сел и посчитал, вот магистраль, тут задержка в тридцать секунд, двадцать из них можно отыграть, если снять сигнал заранее. Чистая математика, приложенная к собственному отчаянию.

Одному ему было не справиться, нужны руки, знающие кабель, и умеющие паять. Дэвис пробил возможных сообщников через базу уволенных работников ATT и через списки радиолюбительских клубов, там вечно крутятся электронщики-самоучки.

Я просмотрел список его сотрудников и отметил двоих.

Первый Декстер Памп, бывший техник ATT, уволен в шестьдесят восьмом, живет в Джолиете, рукой подать до того поля. Человек, знавший кабельную трассу как свои пять пальцев. Это он нашел место, подобрался к кабелю, он, надо думать, и меняет аккумулятор каждые десять дней.

Другой Рэй Стоукс, электронщик-самоучка из Бервина, известный в радиолюбительских кругах золотыми руками. Это он спаял приемник промышленным флюсом и авиационным припоем.

Теперь я знал всех и место преступления. И знал, что скоро Памп приедет к блоку в соевом поле, проверить причину отсутствия сигнала, поменять аккумулятор и забирать ленту.

Можно было взять его прямо там, у блока. Просто, чисто и бесполезно.

Потому что Памп это только исполнитель. Возьму его у блока, получу одного техника с лопатой и аккумулятором, который скажет, что нашел этот блок случайно и знать ничего не знает.

Стоукс отопрется, скажет, что паял абстрактную плату на заказ. А Холт мозг, математик, придумавший всю схему и собравший с нее деньги, останется в конторе на Мичиган-авеню, с логарифмической линейкой и алиби. Дыру в поле закопают, счета закроют, и все.

Мне нужен не Памп, а вся цепь разом, замкнутая на Холта, с доказательствами на руках, такими, чтобы ни один адвокат не помог ему отвертеться.

И вечером, сидя в гостиничном номере над своими записями и фотографиями, я начал придумывать ловушку.