Из О’Хары, перед самым рейсом, я позвонил в два места.

Сначала Томпсону, доложить, что дело в Чикаго закрыто. Я нашел телефонную будку у выхода на посадку, стеклянную кабину «Белл» с гармошкой-дверью и полочкой под аппаратом, кинул в щель горсть монет по требованию оператора междугородней связи. Томпсон выслушал коротко.

— Каллахан звонил, — сказал он сквозь треск линии. — Уже. Сказал, чтобы я тебя сразу присылал в следующий раз. — В голосе у него было что-то вроде сдержанного удовольствия, которое он тут же спрятал. — Холт подпишет сделку?

— Каллахан считает, до Нового года.

— Хорошо. — Он помолчал. — С Корвином продолжишь после праздников. Ты заработал выходные, Митчелл. Не звони мне до второго января, если только Белый дом не загорится. С наступающим.

Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить. Для Томпсона это было почти нежностью.

Потом я позвонил Николь.

— Ты уже вылетаешь, — сказала она не вопросительно, а утвердительно, она уже слышала гул аэропорта в трубке.

— Рейс в половине второго. Буду к вечеру.

— Хорошо. — Она сделала короткую паузу. — Твои приедут на Рождество. Я говорила вчера с твоей матерью. Отец, мать и сестра, двадцать третьего, на машине из Кливленда. — Она снова помолчала, чуть больше. — Я сказала, что мы будем рады.

Я молчал секунду, переваривая новую информацию. Николь и семейное Рождество, это две вещи, которые в моем сознании прежде никогда не стояли рядом.

— Ты не против? — спросил я.

— Я купила индейку, — сухо ответила она, и этим высказала все, что не хотела говорить вслух. — Прилетай скорее.

Рейс был в половине второго, «Боинг 727» компании «Юнайтед», место у иллюминатора в среднем ряду. Внизу лежал Чикаго под снегом, серый, плоский, расчерченный на квадраты улиц, и за ним стальное озеро Мичиган до самого горизонта, без единого блика под низким небом.

Самолет пошел на взлет, гравитация прижала меня к спинке, земля накренилась и ушла вниз, и через минуту мы вошли в облака над Огайо, плотную серую вату без просветов.

Стюардесса в форменной шапочке прокатила тележку и налила мне кофе в бумажный стакан «Дикси» с синим узором по ободу. Я грел о него руки и смотрел в белое ничто за стеклом.

И впервые за две недели позволил себе подумать не о деле, а о том, что меня ждет дома.

О родителях Митчелла. Я увижу их впервые и сейчас перебирал в памяти то, что должен был помнить. Не свою память, а чужую, прежнего Митчелла, но теперь мою, потому что мне предстояло его играть с убедительностью голливудского актера.

Отец Уолтер Митчелл, пятидесяти четырех лет, механик на заводе «Форд» в Кливленде, в Огайо. Мать Элен, пятьдесят один год от роду и домохозяйка.

Младшая сестра Кэрол, двадцать лет, учится на медсестру в университете штата Огайо, в Колумбусе. Семья жила в Парме, рабочем предместье Кливленда, сплошь застроенном одинаковыми домиками для заводских.

Дом купили в пятьдесят восьмом, ипотеку выплатили в шестьдесят девятом, отец рассказывал про это по телефону с такой гордостью, что я и сейчас слышал интонацию, выплаченный дом для человека его поколения значил, что жизнь прожита не зря.

Рождество у них всегда шло по одному обряду, выверенному годами. Живая ель, отец рубил ее сам, на ферме Петерсона в округе Медина, и вел эту традицию с шестьдесят первого года, ни разу не нарушив.

Мать делала индейку и тыквенный пирог. После ужина отец смотрел футбол. Простые и прочные люди, у которых каждый год повторяется, если этого не будет, у них нарушится покой.

С этими людьми мне и Николь предстояло встретить Рождество.

Я думал, как они сойдутся, родители с их стабильным и устоявшимся укладом и Николь, устроившая рядом с гостиной оружейный склад. Николь вроде не создана для семейных праздников.

Ее растили иначе, и я знал это, видел как она соблюдала чужие ритуалы, вежливо, ровно, но с легким, почти незаметным напряжением. Может потому что эти обряды не родные, она видит их со стороны, словно учит чужой язык.

Не умела расслабиться у наряженной елки, Николь умела другое.

Это будет наше первое совместное Рождество. Первый раз, когда мои родители увидят Николь, которую я выбрал вместо Дженнифер, одобренную моими родителями.

За иллюминатором тянулась серая облачность над Огайо, плотная, без единого просвета. Я допил остывший кофе и закрыл глаза.

Я успел домой к вечеру двадцать второго. Родители должны быть завтра, двадцать третьего, под вечер, приехать на «Форде Гэлакси» шестьдесят девятого года, проделав длинный путь за двенадцать часов из Кливленда. Отец, как всегда, вел сам всю дорогу, не доверяя руль никому.

Весь день перед их приездом мы с Николь украшали дом.

Это получилось само собой. Утром двадцать третьего она вытащила из кладовки две картонные коробки. Купила, пока меня не было, в магазине «Вулворт» в Фэрфаксе, и мы развернули их на полу гостиной. Внутри лежало все, что нужно чтобы преобразить дом к Рождеству.

Гирлянда крупных лампочек «Дженерал Электрик», толстые цветные груши на зеленом проводе, красные, синие, зеленые и желтые, они грелись так, что обжигали палец. Коробка стеклянных шаров «Шайни Брайт» из тонкого стекла, со втянутыми боками, расписанные полосками и звездами.

Моток серебряной мишуры и упаковка тонких блестящих нитей «дождика», свинцовая фольга, нарезанная в волос толщиной, ее вешают прядь за прядью на каждую ветку. Самой елки пока не было, отец вез свою, срубленную на вирджинской ферме, и без нее вешать шары некуда. Но все остальное мы уже разложили.

Я лазил по легкой, алюминиевой стремянке «Луиджи» и крепил гирлянду лампочек по карнизу снаружи, над крыльцом, цепляя провод за гвоздики маленькими скобами. Пальцы на морозе одеревенели, лампочки выскальзывали, ветер задувал за воротник. Николь стояла внизу, придерживала стремянку и подавала мне провод, разматывая его из мотка.

— Левее, — говорила она. — Вот тут провисает.

Я двигал гирлянду, пока линия огней не ложилась ровно, по натянутой нитке. Иначе перфекционистка Николь не соглашалась.

Когда стемнело, я воткнул вилку в розетку у крыльца, и дом вспыхнул цветными огнями по всему карнизу, красным, синим и зеленым. На фоне черных декабрьских полей и снегов это выглядело тепло, как выглядит освещенное окно для путника в дороге.

Вдали соседи тоже вскоре зажгли гирлянды, их дом светился игрушечным огнем за голыми деревьями. Так вся Америка в пригородах отмечала Рождество, лампочками по крышам, чтобы темнота не казалась такой черной и неуютной.

Внутри мы развесили остальное. Венок из настоящего колючего остролиста на входную дверь, с красными ягодами и красной лентой, Николь купила его у скаутов, торговавших венками у церкви.

Над каминной полкой мы повесили мишуру и поставили в ряд несколько свечей. На окно электрическую свечку с одной лампочкой, какие сейчас ставили на подоконник в каждом доме, чтобы светила на улицу.

По радио, которое Николь включила на кухне все время крутили рождественские песенки Бинга Кросби, Нэта Кинга Коула, хор, поющий про тихую ночь. Музыка плыла по дому вперемешку с запахом хвойного освежителя, который Николь распылила, чтобы уже пахло праздником, прежде, чем приедет настоящая елка.

В какой-то момент я обернулся и увидел ее посреди гостиной с мотком мишуры в руках. Она стояла и оглядывала дело наших рук, гирлянды, венок и свечи с тем самым уже хорошо знакомым мне легким напряжением.

Она из тех кто делает все правильно, по образцу, как полагается, как будто следуют инструкции. Словно разбирает и собирает незнакомый механизм.

— Я никогда этого не делала, — сказала она вдруг, не глядя на меня. Почувствовала мой взгляд. — В детстве. Обычно это всегда делали другие дети, родители нас не контролировали. Елку и все такое. — Она обернулась и поглядела на меня. — Так что если что-то не так, скажи.

— Все так, — сказал я.

Она кивнула и снова взялась за мишуру. Я понял, что вешать «дождик» прядь за прядью, ровно, по одной нитке, это для нее то же самое, что разобрать «Ремингтон» за сорок секунд.

Доберманы все время путались под ногами. Тот, что посерьезнее, обнюхал каждую коробку и шар, каждую свисающую нить и составил, по-видимому, полный реестр угроз. Вторая просто стащила клубок мишуры и укатила под диван, где и сидела, поблескивая серебром из темноты.

— Им нужны имена, — сказал я, глядя на них. — Раз уж к завтрашнему дню в доме соберется вся семья.

Николь развесила последнюю прядь «дождика». Помолчала, прикидывая как быть.

— Брут и Кассия, — сказала она. — Что скажешь, тебе нравится?

Я посмотрел на нее.

— Заговорщики, которые убили Цезаря.

— Двое против одного. — Она повесила нить и выровняла ее. — Они всегда будут на нашей стороне. — Чуть повернула голову. — Правда, там был Кассий, но девочку мы можем назвать Кассия. Редкое имя для суки. И может очень точное. Я надеюсь против твоих врагов они будут такие же свирепые.

Я засмеялся первый раз за две недели. Это до того в ее духе, что и спорить не стоило. Кто еще назвал бы пару рождественских щенков в честь убийц Цезаря и преподнес это как залог верности?

— Брут и Кассия, — согласился я. — Логично. Мне нравится, звучит грозно.

— Тогда решено, — кивнула Николь. — Брут, отстань, не трогай этот шар.

К ночи дом был готов. Снаружи горели цветные огни по карнизу, на двери висел венок, на подоконнике светила электрическая свеча, в гостиной пахло хвоей и в гостиной мы оставили пустой угол, чтобы поставить отцовскую елку.

По радио пел хор. За окном на поле лежал снег, тихо светились огни на трассе, вся пригородная Вирджиния готовилась к празднику.

«Форд Гэлакси» свернул на подъездную дорогу к вечеру двадцать третьего, я с крыльца увидел привязанную к крыше ель, отец вез ее из Кливленда. Двенадцать часов за рулем, и ель колыхалась сверху, прихваченная бечевкой крест-накрест через весь салон в открытые окна.

Уолтер Митчелл выбрался из машины первым, высокий, с меня ростом, с широкими плечами, но уже с отяжелевшим животом, как у типичного механика к пятидесяти с лишним. Его руки выдавали профессию, широкие, в застарелых мозолях, с темной каймой машинного масла у основания ногтей, которую не отмыть никаким мылом. Он пожал мне руку скупым, твердым движением, без лишних приветствий.

— Долго ехал? — спросил я.

— Двенадцать часов. Снег под Питтсбургом. — Он повел плечами, разминая спину. — Дорога как дорога.

Мать выбралась следом, невысокая, полная, в драповом пальто с меховым воротником из «Монтгомери Уорд». В руках, обернутая кухонным полотенцем, чтоб не остыла в дороге, кастрюля с тыквенным пирогом. Она везла этот пирог двенадцать часов через два штата, отдать его сразу не могла, пронесла мимо меня прямо на кухню.

Кэрол приехала почти одновременно с ними, поездом из Колумбуса, молодая, шумная, любопытная, с рюкзаком «Джанспорт» за плечом и кассетой Карли Саймон, торчащей из кармана куртки. Она уже успела с нами поздороваться и теперь выскочила на крыльцо встречать родителей.

Трудными вышли только первые пять минут. Не оттого, что кто-то сказал грубость, просто мать вошла в прихожую, шагнула в гостиную, прошла дальше в поисках кухни, забрала в оружейную комнату и остановилась.

Вдоль длинной стены стоял стеллаж с серебристыми кофрами «Халлибертон», над ним держатели «Дан-Уэб», и на крюках, на виду, «Смит-Вессон» сорок четвертого «Магнум» и короткий «Кольт Детектив Спешиал». Под цветными рождественскими огнями и мишурой это смотрелось слишком веселыми украшениями к Рождеству в жилой комнате.

Элен застыла на мгновение. Просто остановилась с кастрюлей в руках и не нашлась что сказать.

Уолтер вошел следом. Посмотрел на стеллаж, перевел взгляд на держатели и револьверы. Потом на Николь.

Она стояла у кухонной двери, в джинсах и темно-синем свитере, взгляд прямой. Она не оправдывалась и не натянула на лицо слишком широкую улыбку. Просто стояла и спокойно глядела в ответ.

Уолтер снова перевел взгляд на кофры. Помолчал и спросил:

— Это «Ремингтон 870»? — он кивнул на открытый кофр на нижней полке.

— Да, — ответила Николь.

— Какой калибр?

— Двенадцатый.

Уолтер медленно кивнул.

— Хорошее ружье.

Элен посмотрела на мужа. Отец уже стягивал пальто, вешал его на крючок у двери, и таким образом молчаливо дал знать, что признает дом моим, а его хозяйку тоже.

Пусть и не такой, какую они ожидали увидеть. Они наверное думали будет кто-то вроде Дженнифер, типичная домохозяйка. Но то, что отец признал Николь, сразу разрядило обстановку. Градус напряжения в прихожей спал почти до нуля.

В этот момент из кухни выкатились доберманы, оба разом, скользя лапами по линолеуму, не вписавшись в поворот. Кэрол ахнула, присела на корточки и раскинула руки:

— О господи, щенки!

Брут прыгнул к ней немедленно, повалился набок и подставил живот. А Кассия, села перед отцом и уставилась на него снизу вверх с дотошной сосредоточенностью.

Уолтер посмотрел на нее, затем присел и протянул широкую мозолистую ладонь. Кассия обнюхала палец, подумала и лизнула.

Уолтер усмехнулся, впервые с момента приезда.

— Доберманы, — сказал он, поднимаясь и потрепав Кассию за мягкое ухо. — Серьезные собаки. — Глянул на Николь, и в глазах у него мелькнуло одобрение. — Правильный выбор.

Ель вносили вдвоем с отцом. Высотой семь футов, тяжелая, с осыпающимися иголками, пахнущая морозом и смолой. Установили в угол гостиной, под низ красно-зеленую металлическую крестовину, выровняли на глаз.

Отец отходил, щурился, командовал «влево чуть», пока ствол не встал по отвесу. Только тогда завинтил лапы крестовины.

Тут пригодилось все, что мы с Николь развесили накануне. Гирлянду лампочек «Дженерал Электрик» пустили по веткам первой.

Отец распутывал провод и проверял каждую лампочку на язык, по старой привычке, отыскивая перегоревшие. Потом пошли стеклянные шары «Шайни Брайт», мишура, и наконец «дождик», прядь за прядью, и Кэрол вешала его горстями, а Николь, поправляла за ней следом, ровно, по нитке.

Мать достала из своей дорожной сумки отдельный сверток в газете и бережно развернула его. Внутри был стеклянный шар, красный, из тонкого советского стекла, чуть облупившийся с одного бока.

— Этот с шестьдесят третьего года, — сказала она, вешая его на нижнюю ветку, на видное место. — Каждый год вешаю. — Она помолчала. — Теперь, значит, и в Вирджинии повисит.

Шар качнулся на ветке, поймал цветной огонек гирлянды и засветился изнутри красным.

Вечером двадцать пятого стол накрыли на кухне. Индейку мать сама поставила в духовку в шесть утра и колдовала над ней весь день.

К вечеру та получилась румяной, исходящей паром. Рядом тыквенный пирог в той самой алюминиевой кастрюле, проехавший к нам два штата. Тарелки «Корелл», белые с синей каймой, бумажные салфетки веером, клюквенный соус из банки, разлитый по кружкам, как принято.

Отец открыл бутылку «Бад». Я достал «Олд Стайл», чикагское пиво, Дэвис отправил ящик после недавней командировки, и отец одобрительно поднял бровь, заметив этикетку. Кэрол пила кока-колу прямо из стеклянной бутылки. Элен и Николь предпочли кофе.

После ужина отец включил телевизор «Зенит», деревянный ящик с выпуклым экраном, ручка переключения каналов двигалась с тугим щелчком. Шел футбол, «Майами Долфинс» против «Питтсбург Стилерс», и сезон у «Долфинс» в тот год выдался невиданный, без единого поражения.

Отец сел на диван с бутылкой в руке. Брут немедля запрыгнул рядом, потоптался и улегся, положив морду отцу на колено. Уолтер посмотрел на щенка.

Щенок устроился поудобнее. Тогда отец осторожно положил широкую ладонь ему на спину.

На кухне Николь мыла посуду, Элен вытирала. До меня в гостиной долетали обрывки их разговора, мать что-то спрашивала, Николь отвечала коротко, потом подлиннее. Я услышал тихий искренний смех Элен.

Кэрол возникла в дверях кухни и сказала мне вполголоса, давясь смешком:

— Твоя девушка только что рассказала маме, как разбирает «Ремингтон» и собирает обратно за сорок секунд. — Кэрол выдержала паузу. — Мама попросила научить.

Я посмотрел в телевизор. «Долфинс» вели семнадцать — три.

Кассия сидела у моих ног и смотрела не на экран, а на елку, на нижнюю ветку, где покачивался и светился красным тот самый шар из Пармы, сделанный из советского стекла. Убийства и грабежи где-то далеко от этого мира, кажутся нереальными.

Отец смотрел футбол и держал ладонь на спине щенка по имени Брут. Мать смеялась на кухне над тем, как невестка, будущая, надо думать, невестка собирает дробовик за сорок секунд.

Кэрол ела второй кусок пирога тут же, стоя у косяка. Николь сейчас выйдет из кухни с полотенцем через плечо и скажет что-нибудь сухое и точное, как она умеет.

Я пил «Олд Стайл» и молчал. В доме было тепло. За окном лежал темный Фэрфакс-каунти и шел снег.