Беркутов.

Иногда кажется, что ты всё в этом мире предусмотрел и по-другому быть не может.

Маленький мальчик, который не разговаривает — не то что не гордость отца-генерала, а скорее позорище, которое надо прятать с бедной женщиной по санаториям, по профильным лагерям. И каждый раз, видя, как мальчишка заикается, начинать хмуриться. От чего мальчик ещё сильнее заикается.

Но несмотря на то, что мальчишка сначала заикался, потом то танцевал, то пел, то играл в драматическом кружке — после восемнадцатилетия наступила армия. Слава богу, к этому времени мальчишка уже всё для себя решил в этой жизни. Абсолютно всё. Поэтому в армии, вместо того чтобы чистить картошку, таскать мешки с песком, он устроился очень хорошо, чем папу-генерала безумно бесил. Как-то так умудрился договориться через его голову, умудрился наладить контакты и устроил своеобразную подпольную торговлю в казарме.

Папа вечно был недоволен. Из-за этого злился на мать, которая вроде бы сильная женщина, потому что вырастить из неговорящего мальчика здорового амбала с миллиардным бизнесом — это определённо говорит о силе воли и о её талантах. Но вот эта сильная женщина почему-то напрочь была лишена критического мышления, которое не нашёптывало, а орало на все голоса: «беги ты от своего генерала! Беги!» И это тоже стало подспорьем в выборе жизненного пути для этого мальчишки.

Так что, вернувшись из армии и начав устраивать торговлю уже на гражданке, мальчишка решил, что он не хочет ни семьи, ни жены, ни брака. Детей он, собственно, тоже не хочет. Чудесная маменька с тётушками были вне себя от ужаса: «как так? Мы на тебя молились. Мы всё для тебя. А ты нас даже внуками порадовать не хочешь?»

К тридцати пяти годам матушка с сёстрами стала понимать, что не всё бывает так, как мы предполагаем.

К сорока годам мальчик, который вырос в здорового мужика, уже сам понял: взять в жены одну и, упаси боже, обречь её на боль, на разочарование — это слишком. Лучше оставаться праздником для любой, не принося в её жизни никакой боли и отчаяния. Это ведь намного лучше, зная, что когда ты уходишь, за тобой не льются реки слёз, а есть что-то большее. Например, шепотки: «не знаю, он настоящий джентльмен и мне так, как с ним, не было ни с кем хорошо. Но я понимаю, что он как курортный роман: быстро, приятно, незабываемо. Но жить нельзя постоянно в этом состоянии».

А потом в жизни мальчишки и этого взрослого здорового мужика прилично за сорок происходит глобальный «бах». Прям настолько, что сначала вроде бы кажется, что всё будет как раньше.

Мужчина-праздник возле одной разведёнки.

Хороша собой, на язык остра, смешна и весела. Да только что-то неправильное в голове рождалось. Такое, что вроде бы и отпустить надо, забыть, но в душе сидит шипом розы и бередит всё вокруг так, что без повода и просто так отправляются цветы. Так, что, столкнувшись с девчонкой, безумно на неё похожей, кажется: может быть, вот оно, искупление, микстура от этого своеобразного и громкого «бах». А оказывается, что девчонка — её дочь. И после этого коришь себя последними словами.

А потом, в принципе, теряешь интерес к женщинам, к жизни. Да что говорить — даже к тому, что было всегда целью. И кажется, что надо просто подождать.

И ждёшь месяц, два.

Вот, Новый год. Маменька с безумно влажными глазами тихо спрашивает: «а как там Сашенька?» А Сашенька не хочет быть с красивым, поющим и танцующим Виктором. Сашеньке ничего не нужно. И отводишь глаза в попытке не причинить боль этой женщине, которая её и так терпела весь брак, но так и не ушла от своего генерала. Генерал, собственно, настолько разочаровался, что уже даже не вспоминал и не говорил о внуках.

Проходит январь, февраль и март. Весной кажется, полегче. Весной кажется, что вирус закончился.

А потом в один майский вечер просто слышишь крик:

— Когда ты уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась. Виктор, пожалуйста, прошу тебя. Виктор.

И голос так сильно дрожал. Слёзы звучали, почти убивая. И абсолютно точно из головы вылетает то, что можно по-другому, можно забыться, можно переболеть.

И произносишь всего лишь одну фразу:

— Ты где?

— Я дома. Дома. Пожалуйста, я тебя прошу.

— Не клади трубку, говори.

Рычит движок любимой «Ламбы».

Срывающийся голос:

— Я очень хотела, чтобы всё было нормально. Чтобы разошлись и забыли друг о друге. Не получилось. Он скрывал, что болел. Скрывал. Я прилетела, когда он почти ушёл. Я призналась, что не могу без него. Вот я могу только, когда он жив. Я могу только, когда знаю, что он жив. Но я больше не хочу, как всё это время. Я не хочу! Своим признанием я сломала сама себя. Я больше не хочу быть сильной. Я устала. Я не могу. Я правда не могу.

Безумно сильная женщина, которую ломают не проблемы на работе, не проблемы с детьми, не страх, не потеря, не развод и не насилие. Безумно сильная женщина, которую ломает всего лишь щелчок пальцев.

И движок «Ламбы» урчит громче для того, чтобы то расстояние, которое было, преодолеть за несчастные десять минут. Подняться быстро на лифте. Толкнуть дверь, которая не заперта и увидеть её.

Волосы распущенные. Длиннее стали. Платье в пол со шнуровкой на спине.

Иногда происходит такое в жизни «бах», что все принципы летят к чёртовой матери и ты наклоняешься, поднимаешь её с пола, подхватываешь на руки и медленно кружишься с ней на руках. Пока она кричит, пока она орёт, как резаная, что больше не может.

И вот вчерашняя шутка про перспективного подкаблучника, маменькиного сынка, играет другими красками. Потому что твой этот нереальный «бах» хочет другого. Хочет, чтобы больше не было больно. Хочет, чтобы сердце взяли, подули на него тихонько и сказали, что больше никто его никогда не обидит.

И пока она кричала, пока она билась в истерике, пока она раздирала шею мне в кровь, я мог только одно делать — баюкать её и давать себе обещания: из-за меня она не заплачет.

Но, скорее всего, громко засмеётся. Настолько, что голуби, которые будут прилетать и топтаться на карнизе окна в её спальне, от этого пугаясь, будут улетать.

Из-за меня она не заплачет. Просто потому, что когда-то весёлый парнишка, уверенный в себе мужик, тот самый, с перспективой подкаблучника, вдруг сделал выбор стать для неё тем, кто никогда не обидит. Стать для неё стеной, опорой, защитой. Потому что самой сильной женщине, будь то моя мама, будь то Саша — иногда нужно, чтобы рядом оказался мужчина сильнее.

— Если ты на утро не вспомнишь моё имя, я обещаю, что не буду бить тебе нос.

— Правильно, бей сразу по голове сковородкой. — Шепча, перебирал я волосы, сидя вместе с ней в ванной.

Она, как маленький обиженный ребёнок, цеплялась в меня ногтями, боясь, что я вздохну и выйду. Я думал, видел самое страшное, когда понял, что её изнасиловали.

Самое страшное было сейчас, когда она уже не хотела ничего, кроме спокойствия и тишины.

— Я не забуду твоё имя. — Тихо прошептал я. — Я не уйду, даже если ты взмахнёшь сковородкой.

Мокрая, с трясущимися губами, с красными глазами, она была самой красивой, самой хрупкой и ранимой.

Самой нежной.

Она была той, которую я впервые захотел качать на своих руках.

После сорока ведь жизнь только начинается.

В жопу ваши стереотипы. Взрослый состоятельный бизнесмен тоже имеет право когда-нибудь влюбиться.