Саша.

С таким лицом, как у Ворошилова, не приносят хорошие новости. Таким металлическим голосом не говорят о том, что у меня где-то в Америке нашлась троюродная бабка, оставившая по завещанию мне дом в Калифорнии.

Ксюша поставила на столик чай и опустив глаза, уточнила:

— Мне лучше оставить вас? Да?

Но вместо нормального ответа получила взмах рукой и приказное:

— Сядь. — От Ворошилова.

Ксюша напряглась и действительно опустилась. Арс расстегнул пиджак, сел напротив и растёр лицо. Я заняла кресло возле Ксюши.

— То, что я сейчас скажу, будет не самым приятным. Но сейчас молчать уже нет смысла. Саш, у твоего мужа в момент обследования в клинике обнаружили аневризму.

Нет, нет, нет.

Ворошилов ошибся.

Я почти уверена была в этом.

Он ошибся настолько сильно, что он сейчас говорил мне непроверенную информацию.

— Первая операция была проведена в России и закончилась успешно — стенку сосуда подлатали. Но во время операции было обнаружено доброкачественное образование. Оно не было ничем фатальным. За исключением своего роста, который с каждым месяцем пережимал сопутствующие сосуды и доставлял массу проблем. Рубен решил оперироваться за границей. Это операция из разряда штатных. Образование доброкачественное. Он улетел один несколько дней назад. Вчера вечером со мной связались из клиники, поскольку я являюсь его доверенным лицом. Операция прошла неуспешно. Произошла остановка сердца.

Нет, нет, нет!

Арс сейчас говорил что-то неправильное. Такого быть просто не могло.

У меня внутри всё сдавило. А Ксюша дёрнувшись, схватила меня за руку, чуть ли не ломая пальцы.

Нет, нет, нет!

Сильные женщины, как я, не ломаются. Мы сгибаемся. Но не ломаемся. Ни перед чем. Ни перед предательством, ни перед огнестрельным ранением. Ни перед чем мы не ломаемся.

Кроме как перед безвозвратной потерей того, кто был нашей душой на протяжении почти всей жизни.

Арс тряхнул головой, зачесал волосы назад.

— Сердце удалось запустить. Но в это время операция уже перестала быть штатной. Сейчас Рубен находится без сознания. Счёт идёт на часы. Наверное, даже минуты. Я не мог эту ситуацию оставить в подвешенном состоянии, чтобы ты узнала постфактум после того, как его перевезут в Россию. Ничего хорошего ждать не стоит.

— Мам... — Задрожал голос Ксюшки, которая буквально полчаса назад рассказывала о том, что они с Васей подарят папе занятия теннисом.

Ворошилов оттолкнулся от дивана, встал, прошёл до края. Зыркнул на меня. А я сидела и беззвучно шептала о том, что всё это глупости.

А так хотелось заорать в голос: «я не могу. Я не могу».

Мне очень сейчас хотелось заплакать, упасть на пол, обнять себя за плечи и орать: «я не могу».

Мне казалось, я так давно стала взрослой в тот самый момент, когда вышла за Рубена замуж. Мне кажется, я так давно ко всему была готова, но почему-то отчаянно понимала, что повзрослела только сейчас, когда поняла, что наша с ним фамилия будет на его надгробии.

Я запрокинула голову. Зажала нос ладонью. Мобильник тут же материализовался в руке. Короткий взгляд в сторону Ксюши.

— Звони Васе, звони бабушке.

Быстрый вызов.

— Панфилов, организуй мне, пожалуйста, частный борт за границу. Желательно в ближайшие несколько часов.

— Саша! — Холодно произнёс Ворошилов.

Но я, медленно встав, взмахнула рукой.

— Да. Да. Лечу я, дочь, сын и моя свекровь. Да, буду ждать. Нет, деньги не вопрос, сам понимаешь.

Ворошилов обогнул диван и перехватил меня за локоть.

— Я полечу.

Я набрала в грудь побольже воздуха, стараясь задавить истерику и слёзы глубоко внутри. Я отдавала себе отчёт, что могу прилететь, зайти в палату и опоздать. Я отдавала себе отчёт, что вот так вот кончится наша с ним история.

Движения были резкими. Документы в сумку, вещи в чемодан. Ксюша в слезах. Мальчишки службы охраны через сорок минут привезли мою свекровь — бледную, которая даже не представляла, что теперь делать. Сын приехал сам, растерянный взгляд.

Ещё час.

Холодный разговор с отцом:

— Присмотри за «Лидалом».

Да, я полетела.

Да, к нему.

Звонкий голос матери, которая кричала в трубку о том, что: «Саша не натвори глупостей». Единственная глупость, которая могла была быть сейчас — это то, что он уйдёт один.

Ещё час.

Следом холодный ветер, пронизывающий до костей. Дрожащие руки, которые я прятала в карманах пальто. Ксюша со свекровью как две неразлучницы в слезах. Ворошилов каменной глыбой за плечом.

Десятичасовой перелёт, за время которого в голове звучали молитвы: «дайте хотя бы успеть. Дайте хотя бы не оборвать эту историю тем, что он ушёл один».

Долгая дорога от аэропорта до больницы. Тяжёлый взгляд Ворошилова. Переводчик напуганный и доведённый моим взглядом почти до состояния припадка. Врач, который разводил руки в разные стороны. Ксюша плакала, сидя в коридоре. Нас не пускали. Говорили, что это пока невозможно. Говорили, что ждали стабилизации состояния.

Через шесть часов в больнице я выбилась из сил. Вышла на пустую парковку, обнимая себя за плечи. Раскачивалась, сидя на скамейке.

Ворошилов появился как призрак.

— Почему он ничего не сказал? — Зазвенел мой голос в тишине.

— Потому что считал, что это бессмысленно. Потому что не хотел снисхождения. Потому что отдавал себе отчёт, что вы будете рядом.

И почему-то на пустой парковке, там, где только холодный ветер, я и Ворошилов, перед которым мне не стыдно, который однозначно сильнее меня, я заплакала. Согнулась пополам, обнимая себя за плечи и заорала:

— Я не могу! Я не хочу! Я не могу, Арс! Не могу!

Ни одного касания. Ни одного слова.

Молчаливое участие, которое было сейчас дороже золота.

Он не имел права уходить. Он не имел права оставлять. Я не собиралась быть его последним воспоминанием.

Когда началась дневная смена, нас пустили в палату. Он был бледен, с выбритой на затылке головой. Синяки под глазами.

— Если нас пустили, состояние стабильное. — Тихо произнёс Арс.

И я отвернувшись, закусила нижнюю губу, чтобы не видеть, как свекровь пыталась убедить своего сына, чтобы он вернулся, потому что по-другому невозможно. И Ксюша, которая трясясь, шептала:

— Пап, пап, ну пожалуйста, пап.

Вася, придерживающий меня за локоть и боявшийся посмотреть на отца.

При больнице был небольшой отель.

Тяжёлые секунды ожидания, которые перебирались в минуты, становясь часами. Я знала, что приехало несколько хирургов для того, чтобы провести повторную операцию, если состояние не будет улучшаться.

Арс, от которого остро пахло сигаретами и ментоловой жвачкой. А он ведь бросил курить. И мои ледяные ладони, которые временами начинали синеть.

Чувство беспомощности. Чувство холода. И тишина в палате, когда я поднялась к нему ночью.

— Я не могу без тебя. — Надтреснутый голос. — Ты нужен мне живой. Ты нужен мне здоровый. Только так я могу быть без тебя. Я тебя толкала последний раз, считая, что успею ещё обнять. Не успела.

Вторые сутки.

Тяжёлые и муторные. Разговоры с врачами через переводчика.

Какого чёрта его понесло за рубеж?

В Москве прекрасно мог прооперироваться.

Серьёзные лица, без капли проблеска сочувствия и осознания того, что сейчас происходило страшное. Я и не знала, почему Рубен так решил. И казалось, что конца и края этому не будет видно.

Свекровь была в таком подавленном состоянии, что я боялась за её здоровье так же сильно, как сейчас за состояние Рубена. Я бы очень хотела пережить это всё одна. Но понимала, что если не получится, то я поступлю как эгоистка и даже мать не сможет последний раз поцеловать сына.

Дерьмовое время.

Сколько всего прошло с момента операции, я не помнила. Просто было дурацкое осознание того, что его жизнь утекает сквозь пальцы.

Рано утром, когда медсестры зашли для проведения всех манипуляций, я всё так же сидела в кресле, подпирая подбородок ледяной рукой. Они начали что-то говорить и резко нажали на кнопку вызова врача. Я дёрнулась, соскочила. А потом хриплый стон заставил заледенеть.

— Пить хочу.

Рубен с трудом взмахнул рукой.

Какая же козлина! Какая же козлина!

Врачи заполнили палату, вытолкнули меня. Ворошилов словно бы по сигналу появился в коридоре.

— Что произошло? — Взгляд насторожённый, холодный.

— Он очнулся.

Ворошилов тяжело вздохнул.

Мы провели у палаты больше полутора часов и только потом врач вышел, объяснил на английском, что не надо сейчас нагружать господина Симонова.

Но я уже не слушала.

Я зашла в палату.

Рубен осоловело гулял взглядом по мне. А потом, прикрыв глаза, прохрипел:

— Это Ворошилов обосрался, а не я. Надо было тебя дёргать только из-за того, что осложнения произошли.

И звенящий от злости голос Ворошилова Рубену в ответ:

— Твою мать, надо было просто сразу всё сказать своей жене, а не играть в гордого гардемарина-идиота!

Ворошилов, выйдя из палаты, оставил нас наедине. Я не вытирала слёзы, не могла пошевелиться.

Простила.

Хотела ему долгой жизни. Хотела ему всего самого лучшего.

Опустившись в подтянутое кресло, я подобрала ноги и обняла колени.

— Не плачь. — Тихо произнёс Рубен и постарался пошутить. — И не смотри на меня так. Я по-уродски выгляжу. Бошку забрили.

— Да. Забрили — Тихо призналась я. — А ещё у тебя сердце остановилось.

— Так, случается. Не мальчик уже. Сама же знаешь.

Свекровь плакала в гостиничном номере. Молила всех богов, благодарила их за то, что сын жив. Ворошилов стал злющим, как чёрт. Начал дёргать врачей для того, чтобы дали полный развёрнутый ответ по состоянию Рубена.

А я просто сидела в тишине, где понимала, что в этот момент умер не он, слава Богу.

Умерла я, та самая Саша, которая умная, красивая, самостоятельная. Та самая Саша, которая может за себя постоять.

Возвращались домой через четырнадцать дней. Рубен в окружении нанятых медиков. Летели не через Москву, а сразу к себе. Филипп организовал медицинский эскорт, как только самолёт приземлился.

Томительный месяц ожидания.

Когда на дворе вдруг проснулся май, зацвела черёмуха и слегка позднее сирень, Рубен натягивал на себя тонкую шапку, потому что стеснялся. При этом вёл себя немного по-юношески глупо, стараясь убедить меня, что всё в порядке.

— Прости, что так произошло, Саш. Я думал, что обойдётся без экстренных ситуаций.

— Ты не сказал, потому что я бы не бросила.

Мы сидели во дворе его дома возле фонтана. Я на широком бортике, а он на скамейке рядом.

— Я знаю, что мы с тобой никогда не будем вместе. Я знаю это, родная.

Горячие губы коснулись костяшек пальцев. Я грустно улыбнулась.

— Мы с тобой никогда не будем вместе, Рубен. Но это не означает, что если с тобой что-то случится, я холодно заключу: «туда тебе и дорога».

— Знаешь, когда я лежал и не приходил в себя… Я до последнего бежал к тебе. Ты стала моими семью минутами перед смертью.

И горячие слёзы текли из моих глаз и казалось, что я так сильно устала за эту долгую жизнь.

Рубен проводил меня до машины. Наклонившись, криво улыбнулся.

— Я твоим буду всегда. Это не жалкая пародия. Это всё-таки понимание того, что когда женщина даётся Господом — она и болезнь, и панацея. И она самое важное — Божественная благодать и самый яркий грех. Я твоим буду, чтобы ни случилось.

В слезах я ехала до дома, понимая, что там, в больнице, умерла я.

А приехав, зайдя в квартиру, сев на прогретый солнцем пол, я вытащила мобильник.

Старый номер.

И торопливые, быстрые слова:

— Привет, меня зовут Саша. Саша Суворова. Ты знаешь, мы с тобой как-то переспали, а ты назвал меня Соней. Я тебе нос разбила. Когда уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась, Виктор. Пожалуйста, прошу тебя Виктор…

— Где ты?