«Некоторые говорят, что наше влечение — это невольное явление, ведь это некая физическая реакция, продиктованная нашими гормонами.

Мне всегда казалось, что это глупо, ведь разве у всех нас нет определенных критериев, которым должны соответствовать люди, чтобы мы к ним почувствовали влечение?

Мысль о том, что какая-то неподконтрольная сила управляет нашими телами, вызывала у меня беспокойство и тревогу.

Однако жизнь имеет свойство опровергать наши представления.

Ведь наш разум может вступить в конфликт с нашими гормонами и сердцем, создавая желание там, где его не должно быть.

И что в этом самое страшное?

Все, что настолько интенсивно, в какой-то момент имеет тенденцию выгорать.

Главное — не дать огню поглотить и тебя самого. Иначе ты никогда не выберешься из ямы, которую сам себе выкопал».

Диана

Мои глаза расширяются, когда мы подходим к обеденному столу, заставленному множеством блюд, которыми можно было бы накормить целую армию, и от этих запахов у меня в животе начинает урчать. Приложив к нему руку в надежде, что он ничего не услышал, я спрашиваю:

— Неужели они всегда так много готовят?

Стол расположен горизонтально, массивная дубовая конструкция поблескивает под хрустальной люстрой, которая подчеркивает вырезанные в дереве маленькие лепестки роз, намекая на уникальный дизайн. Такой уровень внимания к деталям может означать только одно: стол был изготовлен специально для них, и это единственное в своем роде изделие. Больше ни у кого нет ничего подобного. Вероятно, именно здесь Райты устраивали свои знаменитые званые ужины, которые внезапно прекратились после смерти отца Ориона, но, к моему удивлению, стульев всего два.

Один во главе стола, а второй — справа от него. Куда же делись остальные?

Он берется за спинку стула справа и отодвигает его, кивком головы приглашая меня сесть. Я сажусь, нервно выдыхая в затянувшейся тишине. Тиканье деревянных часов в левом углу в сочетании с уханьем сов за окном усиливает растущую тревогу, которая грызет меня и толкает к привычному самокопанию. Я рассматриваю каждое свое слово и движение под микроскопом, пытаясь заранее предсказать, какую реакцию это вызовет у окружающих, чтобы подготовиться к худшему.

Тишина никогда не бывает хорошим знаком, потому что, по моему опыту, именно в ней зреет ярость. А это обычно имеет для меня роковые последствия.

Мой отец использовал ее как форму наказания, приводившую к ужасным вещам.

Хотя мне не нравилась идея этого ужина после моей яркой реакции на этого незнакомца, ставшего теперь моим мужем, я думала, что мы сможем хотя бы соблюдать приличия и притворяться, что ведем нормальный разговор. Нам придется играть влюбленную пару, так не стоит ли нам хотя бы немного лучше узнать друг друга?

— Не знаю, — отвечает он, прерывая мои мысли.

Я наблюдаю, как он занимает свое место, берет салфетку и кладет ее на колени. Я следую его примеру. Моя неуклюжесть наверняка оставила бы пятно на этом белом платье, а это, возможно, разозлило бы его. Гневные мужчины непредсказуемы — суровый урок, который приходится усвоить, когда растешь с братьями, видящими в тебе угрозу своему статусу.

— В последний раз меня заставили ужинать здесь во время похорон моей матери. Конрад, он же «дорогой папочка», решил устроить ей прощальную вечеринку. Он захотел отметить это событие алкоголем, наркотиками и голыми женщинами, танцующими на коленях у всех желающих.

Хотя его голос остается ровным, будто мы обсуждаем погоду, я слышу в нем следы ярости, говорящие о его истинных чувствах, и мое сердце сжимается при мысли о том, что ему пришлось пережить ребенком. Его отец кажется чудовищем; неудивительно, что весь персонал его ненавидит. Одно дело быть бабником и подонком, и совсем другое — устраивать вечеринку во время похорон. Судя по моим скудным знаниям, Ориону было десять лет, когда умерла его мать, так что жестокость его отца за гранью моего понимания. Согласно газетам, она годами боролась с каким-то аутоиммунным заболеванием, пока ее организм окончательно не сдался.

— Мне очень жаль, это большая утрата. — Я сглатываю. — Это то горе, которое никогда не проходит, оно всегда следует за тобой тенью и подкрадывается, когда меньше всего этого ждешь.

Или когда мечтаешь, чтобы родитель был рядом в самые важные и ужасные моменты жизни, чтобы можно было найти утешение в его объятиях.

Ребенок внутри нас никогда не перестает тосковать по ушедшему родителю, но учится терпеть чувство потери, которое ноет вечно.

Наши глаза снова встречаются, и мои пальцы впиваются в колени от напряжения в его взгляде.

— Тебе ли не знать. Тебе было шесть, когда умерла твоя мать. Твой мир, должно быть, рухнул в тот момент.

Оторвав от него взгляд, я обхватываю стакан и делаю глоток воды, чтобы принести облегчение пересохшему горлу, потому что смерть моей матери… это не то, о чем я люблю говорить.

Или вспоминать.

Мама смеется, нанося макияж на свою и без того идеальную кожу, и закончив, откладывает кисть, слегка взбивая рыжие волосы, чтобы придать им объем. Она смотрит на свое отражение в зеркале, поправляя локоны на плечах, которые ярко выделяются на фоне ее смуглой кожи. Мама очень красивая, как куколка!

— Он обожает, когда у меня распущены волосы.

Она кружится в ночной сорочке и подмигивает себе в зеркале, а затем переводит взгляд на меня и берет мои щеки в ладони, пока я прижимаю к себе пушистого мишку.

— Мамочка сейчас примет ванну, дорогая. Позвони папе через пятнадцать минут, хорошо? Скажи ему, что мамочка его ждет. — Она нежно целует меня в щеку. — Он разорвал отношения и дал мне денег, чтобы мы могли переехать. Я знаю, это говорит его жена, а не он. Он любит меня. Ему просто нужен небольшой толчок, чтобы он понял, что не сможет без меня жить.

Она подводит меня к двери, и прямо перед тем, как запереть ее, я вижу, как она берет бритву, и слышу крик сквозь дерево:

— Позвони ему, Диана!

— В сердце моей матери было много боли, и, к сожалению, рядом не оказалось людей, которые могли бы помочь ей справиться с душевными страданиями. — Я отгоняю последнее воспоминание о матери подальше, потому что оно вскрывает рану, которая кровоточит по сей день. — Мне было шесть с половиной.

— Тебя привезли в больницу вместе с ней, и там социальные работники позвонили твоей бабушке. Твоя мать указала ее как контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации.

Мои пальцы крепче сжимают стакан. Он знает, что случилось с моей мамой, хотя это не должно меня удивлять. Такой человек, как он, не женится на ком-то, не проверив биографию.

Я делаю еще глоток, который кажется кислотой на вкус, и ерзаю на стуле, ненавидя мягкую нотку в его голосе — должно быть, это жалость.

— Она была любящей мамой и хорошим человеком. Все, кто с ней сталкивался, обожали ее. — Не знаю, почему мне всегда нужно подчеркивать это, когда кто-то заговаривает о ее смерти, словно я пытаюсь оправдать ее в их глазах, хотя она не нуждается в их понимании.

Моя мать была сломленной душой, которую раз за разом предавали люди, обещавшие любовь и защиту, но давшие лишь мучения.

— Мне тоже жаль, что тебе пришлось это пережить, Диана.

Прежде чем я успеваю ответить, Леон возвращается в столовую и посылает мне улыбку, которая мгновенно исчезает, когда он встречается взглядом с Орионом.

— Приятного аппетита, сэр.

Губы моего мужа дергаются. Боже мой, это звучит нереально даже в моих мыслях, и почему это приносит облегчение моим измотанным нервам? Он уж точно не мой новый защитник, а всего лишь очередной враг, которому суждено причинить мне боль по своим садистским причинам.

— С каких это пор я стал сэром?

Леон переходит на шепот.

— С тех пор, как вы женились. У Матильды чуть инфаркт не случился от новостей, учитывая, как мы были не готовы. — Он хмурится и, к моему изумлению, слегка хлопает его по плечу. — Никогда больше не вываливай на нас такие новости, парень.

— Я не планирую жениться снова.

От этих слов у меня по телу пробегает очередная порция мурашек, и я изо всех сил стараюсь подавить их, потому что ко мне это не имеет никакого отношения. У этого человека, вероятно, отвращение к браку в целом, так почему же мысль о том, что он больше ни на ком не женится, вызывает у меня такой трепет?

Мое безумие нужно изучать под микроскопом, потому что физическое влечение затмевает рассудок. Хорошо, что я никогда раньше не испытывала вожделения. Хотя мысль о любом другом мужчине вызывает дрожь отвращения, что делает всю ситуацию еще хуже.

Леон выпрямляется, кивает, прочищает горло и объявляет:

— Сегодня мы решили подать лосося с картофельным пюре и овощами. — Он встает между нами и снимает крышки с тарелок. Вид еды заставляет рот наполниться слюной. Как они узнали, что я люблю есть, или просто угадали? — Также для вас подготовлен выбор салатов. Поскольку миссис Райт не любит суп, мы убрали его из меню. Десерты будут поданы после основного блюда. Между тем, желаете ли вы, чтобы я налил вам вина?

Так как он обращается ко мне, я качаю головой. Одного бокала шампанского было достаточно.

— Мы будем на кухне, пожалуйста, зовите, если что-нибудь понадобится.

С этими словами он уходит, по пути поправляя розы на одной из подставок и изумленно вздыхая, глядя на нас.

Думаю, они всё неправильно поняли насчет этого брака, но не мне вносить ясность.

— Они действительно тебя любят, — говорю я, беря вилку и вонзая ее в лосося, прежде чем разрезать его ножом. — Кажется, они рады этой свадьбе.

— Естественно привязываться к человеку, которого ты вырастил. Они любили мою мать, буквально молились на нее за всё, что она для них сделала. То, что они чувствуют, — это не любовь. Это чувство преданности и долга перед женщиной, которая дала им всем дом и обеспечила их будущее.

Анджелика Райт звучит как женщина, которой стоит восхищаться. Жаль, что она вышла замуж за жестокого, гулящего подонка, который использовал все ее ресурсы и выпил из нее жизнь.

Пережевывая еду, я снова смотрю на него и замечаю, что он лишь ковыряется в овощах и даже не притрагивается к рыбе. Мое любопытство берет верх, и я спрашиваю:

— Ты не любишь морепродукты?

— Нет.

— Оу.

Значит, они приготовили всё это только для меня?

— Дай мне знать, если Матильда будет донимать тебя. Она временами бывает слишком навязчивой.

Не зная, ловушка это или проверка, я отвечаю:

— Она хочет как лучше.

Отец учил меня, что нельзя верить ни единому слову мужчины, так что, возможно, он сейчас ведет себя мило, чтобы я потеряла бдительность и выдала свои слабые места, по которым можно будет ударить, если возникнет необходимость.

Хотя этот брак — простая деловая сделка, никогда не знаешь наверняка, так что лучше оставаться настороже. Или это лишь мое оправдание, чтобы не поддаться его обаянию.

— Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

— Мне всегда казалось интересным существование такой пословицы, словно она предостерегает людей от добрых дел. — Мои мысли на эту тему вряд ли кто-то захочет услышать, поэтому с моих губ срывается нервный смешок. — Я думала, пословицы должны были направлять людей в прошлом, учить их жить правильно. Поощрять общее благо и жертвы ради общества, чтобы попасть в вечный рай в загробной жизни.

Я внутренне напрягаюсь, когда он поднимает бровь, готовая к выговору или едкому замечанию, которые обычно следовали за моим мнением дома, но я удивленно моргаю, когда он говорит:

— Общего блага не существует. Это иллюзия, созданная для того, чтобы мы приносили бесчисленные жертвы, которые никому не будут нужны, и, думаю, тот, кто придумал эту пословицу, знал это.

Забыв о колебаниях, я хмурюсь и наклоняюсь вперед.

— Иногда люди делают что-то, не ожидая ничего взамен. Не все эгоистичны.

Он цокает языком.

— В этом ты ошибаешься. Мы все эгоистичны в тех или иных аспектах нашей жизни. И, кроме того… все наши действия продиктованы в основном страхом, желанием угодить или погоней за счастьем, которое от нас ускользает. Это позволяет легко манипулировать определенными людьми, заставляя их делать то, что тебе нужно.

— Это очень искаженный образ мышления. — Я снова вонзаю вилку в лосося и мычу от удовольствия, когда специи касаются языка. Мои щеки обдает жаром, когда его лицо темнеет; я быстро сглатываю и пью воду. — Звучит так, будто у нас нет свободы воли.

— В какой-то степени — нет. Нами управляют наши травмы, инстинкты и эмоции, и мы редко, если вообще когда-либо, прислушиваемся к здравому смыслу. А когда прислушиваемся, это обычно происходит после того, как жизнь показывает нам, насколько мы были глупы.

Он хлопает в ладоши, и по столовой разносится классический джаз. Это накладывает на нас волшебные, но мрачные чары, и я ахаю, когда большая часть света гаснет. Единственная люстра в комнате остается единственным источником света, создавая еще более интимную атмосферу. Но она рушится в ту же минуту, как он заговаривает.

— Я знаю, тебе трудно это осознать, что прискорбно.

Я ощетиниваюсь от его снисходительного тона. Очевидно, прежний козел вернулся.

— Вопреки тому, что ты думаешь, я не глупая.

Хотя для такого успешного человека я вполне могу ею казаться. Но это ничего не меняет. Пусть катится к черту с такими рассуждениями. С меня хватит этого дерьма в родном доме.

— Я никогда не говорил, что ты глупая. Ты наивна и эмпатична. Это более опасное сочетание, чем глупость.

— И почему же?

— Всеми тремя качествами можно воспользоваться, но наивность и эмпатия толкают нас делать вещи, которые мы делать не хотим. Потому что мы либо верим в общее благо, либо жалеем тех, кто никогда не заслуживал жалости. — Он выжидает мгновение и наносит следующий словесный удар. — Твоя семья всю жизнь обращалась с тобой как с дерьмом, но в ту минуту, когда им понадобилась помощь, они велели тебе прыгать. И всё, что ты сделала, — это спросила «как высоко», вместо того чтобы послать их к черту.

В каждом его слове сквозит гнев, и я задаюсь вопросом: неужели он злится за меня? Или это отвращение?

Запихивая в рот побольше еды, потому что хочу закончить этот ужин как можно скорее, я раздумываю, что ответить. Упоминать при нем бабушку было бы неумно. Это означало бы дать ему еще одно оружие против меня. Я и так не могу часто ее навещать, она меня не узнает, что всегда приводит к тяжелым срывам после посещений. Вот почему для меня было так важно обеспечить ей лучший уход. По крайней мере, в этой больнице о ней заботятся, и ей комфортно.

— Сила не всегда заключается в конфронтации или умении дать отпор. Иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим, чтобы обеспечить будущее, которого мы жаждем. — Мой двусмысленный ответ встречается тишиной. — Я полагаю, тебе трудно это осознать. Не все мы родились с серебряной ложкой во рту, в замке, в окружении людей, которые потакают любой нашей прихоти.

Вкусный ужин теперь кажется мне травой, но я продолжаю есть, потому что голодание не входит в мои планы.

Мои глаза вскидываются на него, когда я слышу скрежет стула о мрамор: он встает, подходит к мини-бару, берет бутылку виски и, откупорив ее, наливает себе щедрую порцию. Закончив, он бросает в стакан несколько кубиков льда и слегка встряхивает его, снова переводя внимание на меня. Он прислоняется плечом к стене и изучает меня, отчего по моему телу разливается жар.

— Если бы у меня всегда была свобода делать то, что я хочу, мы бы не были женаты. — Он делает глоток из стакана. — Так что видишь, Жена, родители могут испортить даже самую привилегированную жизнь.

И вот так просто он сталкивает меня в метафорический ледяной бассейн, напоминая, что он ничем не отличается от всех тех мужчин, которых я встречала за эти годы. Почему я ждала чего-то другого?

Вытерев рот салфеткой, я встаю и натягиваю на лицо улыбку, отработанную до совершенства перед отцом.

— Я закончила. Пожалуйста, передай мою благодарность Леону. Я бы хотела подняться наверх и отдохнуть. День был насыщенным.

Развернувшись, я возвращаюсь в гостиную и снова замечаю статую фонтана, чья красота кажется исключительной в лунном свете. Замешкавшись, я смотрю на нее, всё еще гадая, кто из героев мифов это мог быть.

— Орион.

Я вздрагиваю оттого, как близко раздался его голос, тепло окутывает мою спину. Я оборачиваюсь и утыкаюсь грудью в грудь Ориона, его дыхание с запахом виски овевает мои губы, его мужской аромат щекочет ноздри, а по телу разбегаются мурашки.

Должно быть, он читает замешательство на моем лице, потому что указывает на статую.

— Герой, изображенный там, — это Орион.

Тот самый выдающийся охотник из древнегреческой мифологии, печально известный своей красотой и огромным ростом, которого некоторые считали великаном? Хотя герои мифов редко меня интересовали, я читала несколько версий мифа об Орионе, потому что в большинстве из них фигурировала Артемида.

В одном конкретном мифе они были близкими друзьями, сблизившимися на почве охоты, в другом — он пытался изнасиловать ее, за что она покарала его и убила. Была также версия, в которой его укусил скорпион — наказание за обещание истребить всех животных. Все они казались мне неинтересными, и я полагала, что это не тот персонаж, о котором мне хотелось бы читать.

Пока однажды я не наткнулась на версию, которая разбила мне сердце и заставила тосковать о вещах, которых я никогда не знала, гадая, как жизнь может быть жестока даже к бессмертным.

Согласно некоторым мифам, у них были романтические чувства друг к другу, несмотря на обет Артемиды оставаться богиней-девственницей и никогда не выходить замуж. Это не понравилось ее брату-близнецу Аполлону, который придумал хитрость: он поставил под сомнение охотничьи навыки Артемиды и указал на едва заметную цель в воде. Она приняла вызов и выпустила стрелу, не зная, что целью была голова Ориона, и убила его.

Убитая горем, она создала созвездие, названное в его честь, чтобы всегда иметь возможность смотреть на него, при этом сдержав слово и никогда не позволив мужчине или богу прикоснуться к ней.

До этого момента я не задумывалась над именем мужа, не понимая, как оно связано с моим.

— Твоей матери нравился миф об Орионе и Артемиде? — Я делаю шаг назад, чувствуя необходимость увеличить дистанцию между нами. — Ты упоминал, что ее завораживал тот факт, что кто-то, кого ты так сильно любишь, может тебя убить.

— Она любила мифы. Ее жизнь была слишком трагичной, чтобы верить в сказки, и она в какой-то степени отождествляла себя с Орионом — возможно, поэтому назвала меня в его честь. В конце концов, ее любовь убила ее. Прямо как любовь погубила Ориона.

Он делает шаг вперед, и я отступаю, слегка спотыкаясь. Я ахаю, когда его рука обхватывает мою талию, притягивая ближе к себе, и мои ладони оказываются на его груди. Кольцо поблескивает в лунном свете, напоминая мне о том, что этот сильный, красивый мужчина — мой муж.

— Осторожнее, Диана.

— Мне пора идти, — шепчу я, наши губы находятся в волоске друг от друга, мои пальцы впиваются в его грудь.

Неведомый огонь разливается по моим венам, и рассудок кричит, чтобы я бежала. Бежала от человека, который, без сомнения, причинит мне боль. Потому что хаос и эмоции, которые он пробуждает во мне, угрожают тщательно выстроенным внутренним стенам, которые я возводила годами, чтобы защитить себя от неизбежного. От любви к человеку, который уничтожит меня, — а этого моя истерзанная в клочья душа допустить не может. Я никогда не дам мужчине такую власть над собой, и мать преподала мне этот ценный урок в очень раннем возрасте.

Воздух застревает в легких, когда он кладет руку мне на грудь, отчего по коже пробегают мурашки. Сердце ускоряется, колотясь так неистово, что я чувствую удары в ушах вместе с трепетом, проникающим в вены.

— Почему? — Этот вопрос останавливает внутренний хаос, назревающий во мне, и я хмурюсь. Должно быть, он читает мое замешательство, потому что продолжает, в то время как его рука поднимается выше, пока он не обхватывает мою шею. Его большой палец поглаживает точку пульса, и с моих губ срывается вздох от его крепкой, но нежной хватки. — Почему тебе пора идти?

Я едва сдерживаю желание закрыть глаза от звука его хриплого, глубокого голоса. Он подобен тугой, но шелковистой веревке, которая медленно опутывает меня, заставляя привыкать к его присутствию, искушая поддаться раздавливающим меня желаниям. Одно его присутствие рисует в моей голове плотские образы, которые потрясают меня и требуют выхода, любопытная и истосковавшаяся часть меня хочет открыть для себя те греховные вещи, которые может предложить этот мир.

Я жалею, что у меня не было больше опыта с мужчинами за эти годы, потому что меня не должно так тянуть к незнакомцу, который большую часть дня был со мной груб. Может быть, это и есть то физическое влечение, о котором все говорят, когда ты можешь желать кого-то, прекрасно зная, что он для тебя токсичен.

— Уже поздно, — отвечаю я, снова пытаясь освободиться из его объятий, но вместо этого он маневрирует, оттесняя меня назад, пока я не упираюсь бедрами в край стола. С террасы доносится порыв ветра, но свежий воздух совершенно не помогает унять огонь, медленно распространяющийся во мне. Внутренняя паника, служащая щитом для моих эмоций, кричит мне убираться отсюда, и быстро. — К тому же мы чужие люди. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем тратить свободное время на меня.

Он делает шаг вперед, и его таз соприкасается с моим, зажимая меня между столом, дребезжащим под напором, и его мускулистой грудью. Его руки ложатся по обе стороны от меня, запирая в клетку, и это действие должно было бы усилить мою панику, так как оно не оставляет мне путей к отступлению. Вместо этого я ненавижу то, как мое тело мгновенно начинает тосковать по его прикосновениям и трепетать от его близости — всё женское во мне реагирует на его присутствие и на его возбуждение, прижимающееся к моему самому сокровенному месту.

— Это моя брачная ночь. — Я замираю от его хрипло произнесенных слов, которые вызывают дрожь, пробегающую по всему телу. Его мужской аромат в сочетании с запахом виски спутывает мои чувства, заставляя застыть на месте, пока наши глаза встречаются. — Почему бы мне не хотеть провести ее со своей невестой?

Я понятия не имею, что должна ответить, и сердцебиение ускоряется еще сильнее. Если оно застучит еще быстрее, то просто выпрыгнет из груди, и разве это не будет унизительно? Хотя в этот момент мое сердце — предатель, пытающийся убедить мое тело поддаться запретному и заставить замолчать остатки моего здравого смысла.

Облизнув пересохшие губы, я отвечаю, а мои пальцы сильнее сжимают его рубашку, потому что это дает мне хотя бы призрачную иллюзию дистанции между нами:

— Наш брак — это деловая сделка.

Деловая сделка, навязанная мне моей семьей и человеком, который думает, что правит этим миром, и мало считается с кем-либо, кроме самого себя. И несмотря на всё это, я чувствую к нему влечение, необъяснимое и опасное одновременно.

Его глаза темнеют, тело напрягается под моей ладонью, и энергия вокруг нас стремительно меняется, заряжаясь неведомым предвкушением и яростью, которая накрывает нас куполом, сбрасывая в бездну, где царят дьявольские пороки, призывающие предаться любым грехам, лишь бы это принесло удовольствие, о существовании которого ты и не подозревала.

Прежнее желание сбежать нарастает внутри меня с новой силой. Только на этот раз я знаю, что это бесполезно: Орион не даст мне уйти далеко и поймает, несмотря ни на что. Охотник, ищущий свою добычу, — совсем как герой, в честь которого он назван, с той лишь разницей, что власть его земного тезки здесь абсолютна, а я совсем не Артемида.

И хотя эта мысль должна бы меня пугать, она приводит в трепет дремавшие во мне чувства, и это осознание способно разрушить тщательно выстроенный фасад, который я создавала годами, чтобы сохранить рассудок.

Он накрывает мою левую руку своей, его пальцы скользят по кольцу, и его порочный смешок пробуждает каждую волосинку на моем теле, когда он наклоняется и прижимается губами к точке пульса на шее; от этого контакта у меня вырывается удивленный вздох.

— Пока ты носишь мое кольцо, Диана, ты — моя жена.

Эти чувственные слова не должны бы подпитывать огонь, медленно растекающийся по моим венам и сжигающий всё на своем пути. Здравый смысл притуплен, и мне всё труднее вспоминать, почему я должна сопротивляться его чарам.

— Никогда не лги мне, дорогая.

Его губы переходят на мое плечо, слегка царапая кожу, и я вздрагиваю, когда он зубами стягивает бретельку моего платья, обнажая меня перед своим взором. Это действие могло бы быть невинным, но оно уводит нас на территорию, которой нам следовало бы избегать.

Потому что, как только мы перейдем эту черту, пути назад не будет. А я недостаточно сильна, чтобы встретить катастрофические последствия.

— Я никогда не лгала тебе.

Мне следовало бы сказать ему, чтобы он остановился, потому что он ведет себя так, будто этот брак настоящий, хотя это не так.

Может быть, этот проклятый холодный замок находится под каким-то заклятием? Чем еще объяснить причину этой завораживающей встречи, которая заставляет нас тянуться друг к другу, несмотря на то что он обещал мне: наша совместная жизнь не будет ничего значить? Или я просто трусиха, которая не может признать, что муж привлек меня с первого взгляда?

— Мы не должны этого делать, — нахожу я в себе силы сказать, и он снова смеется. Его губы скользят обратно и останавливаются у моей ключицы; это прикосновение пронзает самый центр моего существа покалывающими стрелами. Я сопротивляюсь желанию выгнуть спину и дать ему больший доступ к моему телу. — Это неправильно.

Грань уже размыта, и если мы не остановимся сейчас, я думаю, мы не остановимся никогда.

Разве это было бы так уж плохо? По закону мы уже принадлежим друг другу.

Я качаю головой, отказываясь позволять этому тихому голосу отвлекать и запутывать меня. Фантазии, мечты, иллюзии… они для тех, кто знает, что такое счастье. Всё, что я знала в своей жизни, — это печаль, а чему учит печаль? Тому, что ты редко, если вообще когда-либо, получаешь то, что хочешь, и должен быть благодарен за то, что имеешь.

— Наш брак ненастоящий, — наконец выдыхаю я, пытаясь черпать силу в этом утверждении и найти решимость всё прекратить.

Почему же я до сих пор стою на месте? Если это возможно, напряжение в воздухе становится еще плотнее. Кажется, его можно резать ножом, но я сдерживаю стон, когда он прикусывает мою шею, эта колющая боль подливает бензина в полыхающий внутри меня костер, который жаждет лишь одного.

Его.

— Если это неправильно… ты хочешь, чтобы я остановился?

Мои глаза закрываются, и я сглатываю при этом вопросе, так как он разжигает мои внутренние протесты.

Физическая близость была привилегией, которую никто в моей семье не желал мне даровать, и, вкусив лишь малую ее часть сейчас, я начинаю тосковать по ней. Каково это — когда кто-то прикасается к тебе с благоговением, нуждой и… нежностью? Каково это — когда чья-то близость впрыскивает защиту в каждую клетку твоего тела, словно предостерегая всех от того, чтобы причинить тебе боль, потому что за твоей спиной стоит человек, всегда готовый покарать любого обидчика?

Орион не обещал мне ничего подобного, но почему-то прямо сейчас он — единственный человек, который внушает мне такие эмоции и заставляет любопытную, изголодавшуюся часть меня жаждать неизведанного, к черту здравый смысл.

Он проводит языком по укушенной плоти, вызывая новую волну мурашек на моей коже, и его рот движется вверх, оставляя невидимые следы повсюду. С каждым прикосновением кажется, будто он заявляет свои права на всё мое тело.

— Я… — Что бы я ни хотела сказать, это превращается в хныканье, когда он подается вперед, и плотный бугор, скрытый ширинкой его брюк, вжимается в меня, и мои внутренности сжимаются. Мои руки сами собой обвивают его шею, когда его губы скользят вверх, и наше дыхание смешивается, когда он прикусывает мой подбородок. — Мы должны…

Остановиться.

Вот слово, которое я ищу.

То самое, которое я не могу произнести.

Потому что я знаю, если я скажу, он остановится. Я не сомневаюсь в этом факте, и сама эта мысль сейчас кажется невыносимой, что просто ужасает. Орион, возможно, играл в эти игры раньше и знает, как справляться со своими физическими желаниями, но я — нет. Идея отпустить себя пугает во многих смыслах, так как делает меня уязвимой перед ним.

Было бы так плохо отпустить себя хотя бы один раз? Если я застряла в этом браке с пугающе красивым мужчиной, который, кажется, хочет меня, не должна ли я исследовать это влечение, а не убегать от него? Как еще можно набраться опыта в таких делах? Не то чтобы за эти годы мне выпадало много возможностей. Мой разум всё равно восстает против этой идеи, так как она порочит текущий момент.

Я хочу Ориона и никого другого.

Всё во мне умоляет продолжать, толкая меня глубже в его туман похоти, мои соски проступают сквозь платье, когда его голос опускается на несколько октав, а руки ложатся на мои бедра, задирая подол и сильно сминая мои обнаженные ягодицы. Боль смешивается с похотью. Разливаясь по всему телу, она становится почти невыносимо жаркой, а его прикосновение само по себе — как клеймо.

— Ах, мое невинное создание. Ты хочешь этого, но не знаешь, как попросить.

Он проводит языком по моим губам, прежде чем прильнуть к нижней, и мои ногти впиваются в его плечо, когда я подаюсь к нему, позволяя ему сильнее вжиматься в меня, и еще один стон вырывается из груди. Он ведет раскрытой ладонью вниз по моей ягодице, пока не сдвигает руку в сторону и не накрывает меня, жар его ладони заставляет меня стать еще более влажной. Его средний палец скользит вверх и вниз по моей плоти, проникая внутрь, в то время как основание ладони давит на меня. Он улыбается, когда я стону, и скребет зубами по моему подбородку.

— Бедное дитя. Твоя киска промокла под всем этим шелком и кружевом, укрывающим то, что принадлежит мне.

Он отстраняется, обеими руками скользит вниз и хватает меня за бедра, подсаживая и усаживая на стол. Несколько тарелок и стаканов падают на пол и громко разбиваются, а ветер за окном тем временем усиливается. Мне должно быть неловко от того, что прислуга может нас услышать, или, что еще хуже, застать нас за столь рискованным занятием, от которого Матильда наверняка схватилась бы за свои жемчуга.

Но невозможно думать о них, когда он создает вокруг меня защитный кокон, где его слишком гипнотический взгляд обещает мне всевозможные порочные вещи и шепчет, чтобы я ослабила бдительность, ибо награда может разрушить мир, каким я его знаю.

Он снова делает толчок, и мои ноги обвивают его, а пальцы зарываются в его волосы, притягивая его ближе к себе. Наши губы соприкасаются, когда он заговаривает. Его грубые слова должны быть под запретом, так как они усиливают жар в моем лоне, в то время как чувственные образы, которые он порождает в моей голове, намекают на удовлетворение, о котором я читала только в книгах. Даже если на них написано «разбитое сердце».

— Тобой пренебрегали слишком долго, моя прекрасная жена. Теперь этому конец. Твой муж здесь.

Муж.

В этом титуле есть некое право собственности, которое закрепляет мои права на этого горячего, величественного мужчину, заставляющего меня гореть. Согласно нашему брачному контракту, Орион принадлежит мне до тех пор, пока я ношу его кольцо.

Он мой и ничей больше, и я ненавижу мысль о том, что любая женщина может даже подумать, что он может достаться ей. Эта мысль настолько тревожит, что меня захлестывает гнев, и мои ногти вонзаются в его шею, вызывая у него приглушенный довольный стон. И тут я понимаю, что, должно быть, произнесла эти слова вслух!

Он обхватывает рукой мое горло, приподнимая подбородок, и его большой палец давит на него, пока мои губы не приоткрываются.

— Нет нужды быть такой собственницей, Жена. Ты единственная, кто носит мое кольцо.

Он проглатывает все мои протесты своим ртом, запирая нас в глубоком и вызывающем привыкание поцелуе, его язык блуждает во мне, исследуя новообретенную территорию и оставляя свои метки повсюду, словно предостерегая любого держаться от нее подальше. Собственничество практически сочится из каждого движения его языка против моего, медленно сплетая нас в страстном объятии. Мы оба стонем, когда он вжимается в меня сильнее, его руки перемещаются к моему затылку, затем одна запутывается в моих волосах и тянет за них, заставляя меня выгнуть спину. Более удобный угол позволяет ему углубить поцелуй, он полностью овладевает моим ртом и делает меня испорченной для кого-либо другого.

Мы прерываем поцелуй, оба смотрим друг на друга, тяжело дыша, и он задирает мое платье выше по бедрам, пока моя голая кожа не соприкасается с холодным деревом, и мои трусики не открываются его взору.

— Ах, дорогая, ты промокла насквозь.

Грубо потянув меня за волосы, он скользит губами вверх и вниз по моей шее, прежде чем сильно присосаться к плоти, втягивая кожу и оставляя засосы на виду у всех. И они будут знать, что я свела своего мужа с ума, и никто не посмеет подвергнуть сомнению действительность нашего брака. Кое-кто уже пытался. В различных постах в сети гадают, как такой маленькой «никтошке», как я (по их мнению), удалось отхватить такой куш — завидного холостяка года, как все его называют. Даже если сами они его боятся и называют «чудовищем», что вызывает во мне совсем иной гнев.

Ни одно из этих чувств не кажется мне логичным, и я решаю разобраться в них позже. Единственное, на чем я могу сосредоточиться сейчас, — это трепет, пробегающий волнами по моему позвоночнику и требующий разрядки.

— Орион, — шепчу я, мои бедра напрягаются вокруг него.

Его аромат окружает меня, смывая все тревоги, включая ту, что кто-то может войти к нам в любой момент. Ничто не имеет значения, кроме него.

Он ловит мой рот в очередном жарком поцелуе, который снова напоминает мне, что я должна бежать. Потому что, если он способен заставить мое тело парить одним только поцелуем, что же произойдет, когда мы пойдем дальше? Пусть я неопытна, но даже я знаю, что такие поцелуи ведут к зависимостям, которые трудно, а порой и невозможно разорвать.

Каждая женщина заслуживает того, чтобы узнать, каково это — быть поцелованной Орионом Райтом, потому что это был бы поцелуй, который она никогда не забудет, и я ненавижу эту мысль. Судя по всему, рациональность покинула чат в том, что касается меня, и я снова иррационально ревную. Не думая, я прикусываю его губу, прежде чем оторвать рот и жадно глотнуть столь необходимый кислород.

Мои глаза расширяются при виде крови на его губе, которую он слизывает, шипя сквозь зубы, его зеленые глаза темнеют еще сильнее, наполняясь голодом, который я еще не понимаю, но которого безумно жажду.

— Ах, дорогая. Уже метишь меня? — Он ухмыляется. — Маленькая охотница — та еще собственница, не так ли?

Эта мысль не должна бы приносить мне радость, но она приносит, и это злит меня еще больше. Веселье Ориона только сильнее разжигает мой гнев, который, в свою очередь, побуждает меня снова укусить его, на этот раз сильнее.

— Мы исследуем твои мстительные желания как-нибудь в другой раз, дорогая. Сейчас ты слишком возбуждена, чтобы с ними справиться.

Он запечатлевает поцелуй на моем плече и снова запускает пальцы в мои волосы, наклоняя мою голову так, что у меня не остается выбора, кроме как завести руки за спину. Это движение заставляет мою спину немного прогнуться, давая ему больше места для маневра.

Он целует мою шею, спускаясь ниже к ключице, и мои пальцы впиваются в стол. Я ахаю, когда он проводит языком по моему напряженному соску сквозь шелковое платье, влажный след кажется почти невыносимым на моей чувствительной коже. Мое нутро увлажняется, когда по мне пробегает горячая волна. Мои ноги плотнее обхватывают его, прижимаясь сильнее, чтобы поймать трение. Переместив раскрытую ладонь на мою спину, он медленно тянет застежку-молнию, и платье соскальзывает к животу, обнажая мою грудь. Он хмыкает, обводя пальцем каждую по очереди, пока они твердеют и кажутся невероятно тяжелыми.

— Дорогая, прятать такое — преступление.

Я шиплю, когда он сжимает мои соски, задыхаясь от боли и становясь еще горячее от собственнического блеска в его глазах.

— Никто другой их не увидит. Ты — моя жена. Ты принадлежишь только мне.

Хотя это утверждение одновременно сбивает с толку и приводит в восторг, у меня нет времени на раздумья: мой вскрик эхом разносится в ночи, когда он опрокидывает меня, и я оказываюсь плашмя на спине, хватая ртом воздух и глядя на великолепный потолок. Я благодарна, что большая часть еды находится на другом конце стола.

— Позволь мне как следует представиться этому твоему восхитительному телу, дорогая. Отныне мы будем хорошо знакомы.

Стон рождается в моем горле, когда воздух касается обнаженных сосков, пока они не превращаются в острые пики. Орион медленно трется о них своей щетиной, заставляя их покалывать, и жар внутри меня растет, пуская стрелы желания прямо в мой центр.

Упираясь руками в стол, я знаю, что должна бы чувствовать стыд или смущение, так как никогда прежде не была так обнажена перед мужчиной. Вместо этого всё, на чем я могу сосредоточиться, — это погоня за предвкушением, подпитывающим мою кровь и побуждающим искать удовольствие, которое, кажется, способен дать мне только мой новый муж.

Он обводит мой сосок, прежде чем втянуть его в рот, одаривая щедрым вниманием. Внешний мир медленно перестает существовать для меня, пока наслаждение толкает меня к краю, обещая всё на свете, если только я доверюсь ему.

— Орион, — произношу я, мои пальцы скользят по дереву, когда я выгибаю спину, видя его и вздыхая с облегчением, когда он переходит к другой груди, чтобы повторить свое действие. — Это слишком.

Я не уверена, прошу ли я его остановиться или продолжать. Это беспокойство, растущее во мне, не похоже ни на одно другое чувство, которое я испытывала раньше.

Он посмеивается, вибрация добавляет новых ощущений его прикосновению, он медленно отстраняется и ловит мой взгляд.

— Ах, моя невинная жена. Тебе нравится? — Я киваю, уже слишком далеко зайдя к этому моменту. — Думаю, кое-что другое понравится тебе еще больше.

Он спускается ниже, его подбородок скользит по моему прикрытому шелком животу, оставляя поцелуи на своем пути, сводя меня с ума и усиливая обжигающий жар, пробегающий по мне мощными волнами, которые вызывают бурю внутри.

— Хорошая девочка, — хвалит он, когда я приподнимаю бедра и позволяю ему задрать платье еще выше, открываясь его голодному взгляду.

Ткань тревожит мою разгоряченную кожу, и всё во мне находит это почти оскорбительным, так как она мешает мне полностью ощутить его прикосновение. От света, льющегося из люстры над нами, у меня кружится голова, и я закрываю глаза, когда чувствую его горячее дыхание у моего центра. Мои бедра дергаются вверх, но он кладет предплечье мне на живот, удерживая меня на месте для того, что он планирует сделать дальше.

Мое сердце несется вскачь в груди, мое хриплое дыхание заполняет пространство, и я стону, сжимая руками платье, когда он проводит указательным пальцем по моим намокшим кружевным трусикам, жар обрушивается на меня со всех сторон. Желание поглощает меня с каждой секундой, и у меня вырывается всхлип, когда он проводит ладонями по внутренней стороне моих бедер, разводя их шире. Он закидывает мои пятки на край стола, полностью открывая меня ему. Я закрываю рот кулаком, сдерживая стон, когда он целует меня там — сначала нежно, но лишь для того, чтобы затем сильно присосаться к плоти, мои бедра сжимаются вокруг него, а мощные ощущения устремляются прямо к моему клитору.

Он перехватывает мои трусики, потянув за них и позволяя кружеву натянуться на мне, что вызывает очередной мой стон, пока наслаждение пронзает меня. Незнакомый жар охватывает меня, создавая глубокое напряжение, которое побуждает меня хоть немного пошевелиться, чтобы ослабить его хватку и дать моему телу то, чего оно жаждет. Даже если я понятия не имею, что это такое.

— Сладкая крошка, — шепчет он, потираясь подбородком о мое лоно, прежде чем откинуть трусики в сторону и приказать: — Диана, посмотри на меня.

Всё еще слишком потерянная в предвкушении, я зажмуриваю глаза, желая остаться в своей фантазии и не думать слишком много о том, что произойдет дальше. О вещах, о которых я только читала, но которые теперь могут стать реальностью, о вещах, которые мне, вероятно, не следовало бы делать с незнакомцем или человеком, который не был ко мне добр. Но ведь у бесчисленного количества людей бывают связи на одну ночь, не так ли? Разве это так плохо — узнать, что такое близость, с моим фиктивным мужем? Все и так уже думают, что я принадлежу ему. С таким же успехом можно предаться хаосу, и плевать на последствия.

— Диана.

Я ахаю, когда он срывает с меня трусики, его ладони скользят под мои ягодицы, а пальцы впиваются в меня, болезненные и блаженные ощущения смешиваются, в то время как давление внизу живота нарастает.

— Посмотри на меня.

Я немного приподнимаю голову, и наши взгляды сталкиваются. Воздух застревает в легких от обещания и интенсивности, сияющих в его глазах, он освобождает для себя больше места и приказывает хриплым, надтреснутым голосом:

— Смотри.

Это слово вызывает покалывание во всем теле, бросая на нас тень похоти.

Мое тело напрягается, мышцы на животе сокращаются, а вожделение сжигает всё внутри меня, умоляя его сделать что-нибудь. Мой вскрик разносится эхом, когда он высовывает язык, облизывая меня сверху донизу.

— О-о, — шепчу я, сжимая бедра вокруг него и утопая в жаре, который он создает.

Это заставляет меня запустить пальцы в его волосы, притягивая его к себе ради нужды, которая должна быть утолена.

Его рот полностью накрывает меня, его язык блуждает между моих складок и проскальзывает внутрь, пока жар окружает меня. Он делает толчок, и я всхлипываю, сильнее дергая его за волосы, а он закидывает одну мою ногу себе на плечо. Моя пятка впивается ему в спину, и он стонет против меня. Он водит языком вверх и вниз, зажимая мой клитор зубами, прежде чем слизнуть боль и начать сосать его, мои бедра еще сильнее сжимаются вокруг него, а его пальцы глубоко вонзаются в мои ягодицы, приподнимая меня выше. Эта сладкая пытка кажется бесконечной, и всё, что я могу делать, — это всхлипывать и сильнее дергать его за волосы, удерживая на месте, чтобы он никуда не делся, пока не утолит пожирающий меня голод.

Еще одно долгое движение языка, и он проникает им глубже. Мое нутро растягивается вокруг этого мускула, и каждый толчок наращивает давление, заставляя кожу натягиваться, а живот — сжиматься. Горячие вспышки пронзают меня одна за другой. Я начинаю тереться о его язык, всхлипывая от приносимого им облегчения и жадно глотая воздух, когда это лишь усиливает впивающуюся в меня нужду.

— Мне нужно… — Я не узнаю этот задыхающийся и изголодавшийся голос. В горле пересохло. Подаваясь бедрами ближе к нему, когда он дарит мне горячий поцелуй, я выкрикиваю и умоляю: — Пожалуйста, мне нужно…

— Я, — отвечает он, вынимая язык и скользя им вверх, пока его пальцы входят в меня. Двойное ощущение и ритм вызывают у меня громкий стон, а у него — рычание. — Тебе нужен я. — Еще один вздох срывается с моих приоткрытых губ, когда он хлопает меня по ягодице, звук отражается от стен и погружает меня еще глубже в его извращенную сеть. — И кто я такой?

Я прикусываю губу, наслаждение подкрадывается ко мне и бежит вверх по спине, пока обжигающий жар кружится внутри, готовый вспыхнуть в любой момент и превратить всё в пламя. Он замирает, и я всхлипываю в отчаянии, ненавидя его и нуждаясь в нем одновременно, прекрасно зная, что он не продолжит, пока не услышит то, что хочет.

— Мой муж.

Орион заменяет палец языком. Когда его рот становится более требовательным, я начинаю двигаться в такт его толчкам, и мое дыхание учащается. Мой живот сводит, нутро сжимается вокруг него, а его руки вцепляются в меня, становясь грубее. Сочетание всего этого наконец сокрушает что-то во мне, и я достигаю пика.

— О боже мой, — бормочу я, а затем замираю, когда он высвобождает мои пальцы из своих волос и возвращает мою ногу на стол.

Мои щеки, должно быть, становятся пунцовыми, когда я вижу на его губах блеск от себя самой.

Его губы поднимаются по моему животу, груди, ключицам и шее, прежде чем достичь моих, он вовлекает нас в умопомрачительный поцелуй, требуя полного обладания и покорности, пока мое тело обмякает, а он проглатывает мои стоны. Я чувствую вкус самой себя на его языке, и потребность узнать, каков на вкус он, захлестывает меня. Одна лишь мысль о том, чтобы взять его в рот, вызывает в моих венах совсем другой пожар.

Я отстраняюсь и жадно вдыхаю воздух, пока мои бедра напрягаются вокруг него, а пальцы вцепляются в его рубашку. Каждая клетка моего тела наполнена блаженством и голодом, жаждущим большего. Это движение прижимает его возбуждение к моему лону, грубая ткань его джинсов скребет по мне, и я становлюсь влажной только от воображения того, как он входит в меня впервые и берет то, что я так открыто ему предлагаю. Неужели только этим утром я считала этого человека просто незнакомцем? Я не могу представить, что можно желать кого-то сильнее, и, как бы безумно это ни звучало, я хочу, чтобы он заявил права на каждый дюйм моего тела и показал мне, что на самом деле значит принадлежать такому мужчине.

Его мужской аромат играет на струнах моего желания. Я хочу сорвать эту рубашку, преграждающую мне путь к его обнаженной коже, чтобы я могла обожать его всеми теми способами, которыми он поклонялся мне, и оставить свои собственные следы на его теле. Его тело станет холстом для моей любопытной натуры, и хотя при этой мысли меня охватывает смущение, я не могу не хотеть заявить на него свои права, чтобы никто никогда не посмел прикоснуться к нему. Или снова причинить ему боль — если судить по шраму на его плече, нащупанному моими пальцами под грубой кожей.

Его мышцы каменеют, и мои веки распахиваются, когда он немного отстраняется, его тепло мгновенно покидает меня. Он крепче сжимает мои бедра в тот самый момент, когда поднимает нас, заключая меня в объятия. Голод и смятение в его глазах только усиливают пожирающую меня тягу, мое сердце громко бухает о ребра при виде шрама, который, должно быть, принес ему столько боли. Его называют чудовищем не по его вине. В этот момент он для меня принц, и я жалею, что меня не было рядом, чтобы защитить его от того осуждения, которое общество высказывало ему все эти годы. Шрам, который мне еще предстоит поцеловать.

Я кладу раскрытую ладонь на его щеку, проводя по ней пальцами, и замираю, когда его взгляд постепенно превращается из пылающего в холодный, а затем и вовсе в жестокий, жалящий меня. Он хватает мою руку и отталкивает ее, отступая назад, я в замешательстве хмурюсь.

— Орион, — шепчу я, ненавидя то, как неуверенно и дрожаще звучит мой голос даже для моих собственных ушей.

Но я понятия не имею, что происходит. Мы только что пережили нечто прекрасное, а он ведет себя так, будто…

Не проронив ни слова, он разворачивается на каблуках и уходит от обеденного стола, в то время как ветер врывается внутрь через открытую дверь террасы. Холод ложится на мою разгоряченную кожу, стыд и обида скользят по моим венам, сменяя прежний трепет. Мое тело, которое всего несколько секунд назад парило, чувствует себя использованным и брошенным, и все мои прошлые комплексы возвращаются, преследуя мой разум и рисуя в голове сценарии. Я неопытна, может быть, я сделала что-то не так?

— Ты никчемна, — говорит отец, срывая бант с моих волос и отбрасывая его в сторону. Мои руки дрожат, потому что я пролила апельсиновый сок на свое белое платье. — Бесполезный кусок дерьма, вся в мать. — Я склоняю голову под его пристальным взглядом. — Как бы я хотел, чтобы ты сдохла вместе с ней.

Деревянные часы громко тикают в затихшей комнате, пока я поправляю платье, из последних сил сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Я подавляю слезы, потому что мне следовало бы знать лучше.

Когда же я наконец научусь?