1 февраля 1979 года

После четырнадцати лет и трех месяцев изгнания в Иран возвращается Хомейни. Встречать его вышел весь Тегеран плюс сотни тысяч людей, приехавших специально для этого из других городов и деревень. Водители автобусов и маршрутные компании организовывали специальные рейсы даже из таких далеких мест, как Ахваз. Плата за билет была чисто символической или попросту отсутствовала: страной в этот день правил дух благотворительности.

Все встречающие разместились вдоль длинного пути кортежа из аэропорта Мехрабад до кладбища Бехеште-Захра. Остальные улицы опустели. Солдат нигде не видно, и за порядком вдоль трассы следят тысячи добровольцев из «комитетов по встрече». Люди скандируют: «Див (злой дух) уходит, ангел грядет!»

Поглядев на улице Шах Реза на толпы возбужденных иранцев, я поспешил домой. По телевидению должны были транслировать прямой репортаж о встрече и выступлениях Хомейни, а на улице я увидел бы только промелькнувшую мимо вереницу машин или — в лучшем случае — один из эпизодов этого длинного дня.

Кажется, что правительство Бахтияра решило по мере сил и возможностей принять участие в торжественной церемонии. Объявлено, что власти разрешили выпуск шестидесяти газет и журналов, закрытых еще в августе 1976 года при премьер-министре Ховейде. Из тюрем освободили 355 человек, задержанных по закону о военном положении, но «не виновных в преступлениях против государственной безопасности». В течение трех дней разрешено проведение любых (!) демонстраций и митингов.

На телестудию вернулись забастовщики. За ночь они направили на перекрестки стационарные съемочные группы, организовали съемку с автомашин, наладили связь, проверили аппаратуру. Началась трансляция.

Вместо монархического гимна из динамика моего советского телевизора «Темп» раздалась революционная песня, написанная совсем недавно. А вместо обязательного перед началом передач портрета шаха появился знакомый всему Ирану герб национального радио и телевидения — два вставших на дыбы льва с переплетенными хвостами, но… в передних лапах они держали по цветку, а снизу шла неожиданная надпись: «Привет тебе, весна свободы!» Трогательный сюрприз, что и говорить.

Выездная съемочная группа успела показать посадку самолета компании «Эр Франс» и его приближение по рулежной дорожке к зданию аэропорта, когда изображение на экране погасло. Появился портрет шаха и зазвучал старый гимн. Растерянный диктор, глядя куда-то в пространство, пробормотал, что по техническим причинам прямая трансляция с церемонии встречи аятоллы не представляется возможной, и снятую пленку покажут в ближайшее удобное время.

От погрома телецентр спасло только то, что большинство тегеранцев находились в это время на улицах вдоль маршрута кортежа. В провинциях, как сообщали газеты, зрители выбрасывали телевизоры из окон.

Только к вечеру выяснилось, что «технические причины» — это вмешательство армейских монархистов в работу телевидения. Разозлившись на то, что портрет шаха не был показан и привычный гимн не прозвучал, группа офицеров ворвалась в студию и заставила прекратить прямую трансляцию, угрожая оружием.

И чтобы передать в Москву информацию о прилете аятоллы, потребовалось собирать сведения по крупицам из других источников. Всю церемонию в записи показали по телевидению только через несколько дней. Полностью ход событий мне удалось восстановить не сразу.

Самолет был зафрахтован канцелярией Хомейни за 130 000 долларов. Помимо антуража аятоллы, места в нем были предоставлены почти ста пятидесяти журналистам. Всего в лайнере французы разместили 189 человек — намного меньше нормы, потому что взяли на борт резерв топлива на случай, если придется возвращаться из Тегерана без дозаправки.

В салон первого класса, где сидел Хомейни, допускался только обслуживающий персонал мужского пола. В Париже остались жены и дети иранских пассажиров (опасались, что самолет могут обстрелять в воздухе). Вскоре после взлета аятолла попросил показать ему направление на Мекку, совершил намаз и уснул. Когда самолет вошел в иранское воздушное пространство, кто-то из журналистов приблизился к проснувшемуся и сидевшему у иллюминатора Хомейни и спросил:

— Что вы чувствуете, возвращаясь на родину после четырнадцати лет изгнания?

— Хич (ничего), — равнодушно бросил аятолла, и это было единственным интервью на борту самолета, совершавшего «рейс свободы», как писали иранские газеты.

Осторожный пилот кружил над Мехрабадом не меньше 25 минут, а на земле все было готово к приему. Примерно с 20 января в Иране стали стихийно возникать «комитеты по встрече», которые в конце концов были подчинены центральному штабу встречи. В штаб вошли 8 человек.

Духовенство было представлено известными богословами Мортезой Мотаххари и Мохаммадом Мофаттехом, а также прибывшим из Кума аятоллой Махаллати. За программу встречи и маршрут кортежа отвечал лидер либеральной группировки «Движение за освобождение народа Ирана» (ДЖАМА) Казем Сами, хотя главную работу за него выполнял связанный с Мехди Базарганом Хосейн Саббагиян. За безопасность внутри отведенной Хомейни резиденции ответственным был назначен Али Данеш-Монфаред, за охрану снаружи — А.А. Техранчи. Пропагандистская работа находилась в ведении Мохаммада Тавассоли и представителя гильдии торговцев и ремесленников тегеранского базара Бадамчи.

Центральному штабу предстояло в недалеком будущем превратиться в главный орган высшей власти революционного Ирана, обрасти комитетами и комиссиями, заняться не только размещением Хомейни и его сопровождения, но и другими делами: сбором и хранением оружия и боеприпасов, арестами и расстрелами монархистов, формированием правительственных структур и, разумеется, широчайшей пропагандистской работой.

Пока же штабу удалось найти место для резиденции Хомейни в помещениях религиозного общества «Рефах» и прилегавших к нему школьных зданиях. Аятолла пожелал поселиться в бедном районе старого Тегерана, а не в респектабельной северной зоне парков и особняков. Через мечети была набрана охрана для всего пути следования кортежа — 70 000 человек, взявшись за руки, должны были сдерживать натиск толпы и расчищать путь для машин. Пятьдесят человек стали личной вооруженной охраной религиозного лидера.

В «Рефах» провели дополнительные телефонные линии, установили телекс и даже наладили внутреннюю телевизионную сеть. Для перевозки Хомейни выделили мощный голубой «шевроле-блейзер».

В 9:30 самолет совершил посадку, и по трапу внутрь вошел Мортеза Мотаххари, которому центральный штаб доверил первым приветствовать Хомейни, а за ним и другие члены штаба. Хомейни спустился по трапу, опираясь на руку французского пилота, в сопровождении сына Ахмеда. Остальные сопровождающие — Садек Готбзаде, Ибрагим Язди, Абольхасан Банисадр и другие — толпились на верхней площадке трапа.

На летном поле Хомейни с сыном плотным кольцом охватили неопытные телохранители, распихивавшие друг друга в стремлении оказаться к аятолле как можно ближе. В здании аэровокзала прошел скомканный митинг. Самодеятельный хор исполнил специально написанный к этому случаю гимн, восхвалявший Хомейни как мудрого имама — единоличного руководителя мусульманской общины.

В короткой речи аятолла главное внимание уделил «иноземцам и их агентам в Иране», пообещав «укоротить им руки». Как доносил начальству находившийся в зале сотрудник САВАК: «Хомейни в своем выступлении допустил оскорбление кодового номера 66 и высших военачальников» (под номером 66 в рапортах осведомителей охранки фигурировал сам шах).

С момента выезда вереницы машин из Мехрабада вся программа пошла насмарку. Толпу сдержать не удалось, и «блейзер» с Хомейни пробивался сквозь людское море больше шести часов. Охранники забрались на крышу автомобиля, свесив ноги на окна, за которыми виднелся помахивавший рукой Хомейни, и кричали не меньше встречающих. В толчее несколько человек получили увечья.

Поравнявшись с воротами Тегеранского университета, кортеж проследовал дальше без остановки. Приготовившимся к встрече богословам пришлось без всякой торжественности прекращать тахассон и расходиться по домам. Задуманная ими церемония воссоединения с вернувшимся из долгого изгнания собратом сорвалась. Этим демонстративным поступком Хомейни противопоставил себя тем представителям шиитского духовенства, которые оставались в Иране и ради сохранения своего положения шли на компромиссы с шахским режимом.

Демарш Хомейни не прошел незамеченным. Один из виднейших шиитских богословов аятолла Хасан Табатабаи-Куми с обидой заявил: «Ему хорошо было рассуждать о борьбе против шаха, сидя под яблоней в парижском предместье. Побыл бы он на нашем месте, под колпаком САВАК, и мы поглядели бы на эту бескомпромиссность!»

Добравшись наконец до кладбища, Хомейни сразу направился к печально известному участку № 17, где хоронили погибших участников демонстраций. Усевшись в кресло на невысокой деревянной платформе, он произнес ставшую потом знаменитой «Первую речь». Записи речи быстро разошлись по стране в магнитофонных записях.

Уже в первых фразах он объявил династию Пехлеви незаконной и сказал, что отец бежавшего шаха Реза был провозглашен монархом в «созванном на штыках» учредительном собрании. Здесь он явно погрешил против исторической истины: после свержения династии Каджаров Реза Пехлеви намеревался провозгласить себя президентом, следуя примеру Ататюрка, но именно лидеры шиитского духовенства чуть ли ни на коленях упросили его в 1925 году стать шахом, поскольку боялись республиканского, не освященного исламскими традициями правления. Муллы хорошо помнили слова Ататюрка: «Ислам — это свод законов и правил развратных арабских шейхов».

Аятолла объявил незаконными и обе палаты парламента, и назначенное шахом правительство как «органы, которых не желает народ».

Дойдя в речи до нефти, Хомейни продемонстрировал, что способен в нескольких словах дать свое понимание проблем.

— Что касается нашей нефти, то всю ее отдали Америке и прочим подобным ей. Взамен мы получили массу оружия, с которым эти самые господа и создали себе здесь базу. Ввезено столько оружия, что наша армия не в состоянии его полностью использовать. В итоге сюда хлынули военные советники… Молодежь Ирана, — продолжал он, — проливала кровь за свободу, сражаясь против тирании. Эта тирания не уничтожена, и поэтому нам следует отдать под суд преступников из правительства и парламента… Я, — сказал Хомейни, — сам назначу правительство, а этому правительству дам по зубам. Новое правительство будет определено при поддержке народа…

Здесь речь прервали крики многотысячной толпы, и аятолле пришлось на какое-тот время замолчать. Переждав, пока стихнут крики, он призвал продолжать борьбу до ликвидации остатков шахского режима и пообещал созвать учредительное собрание. Отдельно он обратился к военачальникам, предложив им «вернуться в лоно народа и сделать армию поистине независимой от американских советников».

Иностранные обозреватели обратили внимание на то, что религиозный лидер не провозгласил создание нового государственного строя. Корреспондент еженедельника Newsweek предположил, что сдержанность планов была вызвана нежеланием спровоцировать военный переворот.

С кладбища Хомейни по программе должен был направиться на вертолете прямо в подготовленную резиденцию, но пробиться к поднявшему тучи пыли вертолету удалось не сразу. Охрана разгоняла вопящую толпу ремнями с металлическими пряжками. Поднявшись в кабину, аятолла поступил по-своему и приказал пилоту взять курс на больницу «Пехлеви». Не поставленные в известность об изменении планов члены центрального штаба в течение нескольких часов не знали, где находится Хомейни, который посетил раненых, а затем преспокойно направился домой… к одному из друзей.

В «Рефах» он явился только поздно ночью, через заднюю дверь, совершенно неожиданно для организаторов встречи и прилетевших с ним из Парижа секретарей.

2 февраля 1979 года

Уже на следующий день Хомейни поменял резиденцию. Из здания школы «Алави» в комплексе «Рефах» он перебрался в соседнюю школу «Эслами», где имелся широкий двор, годившийся для массовых мероприятий. К новой резиденции, зажатой в тесных переулках сразу за зданиями меджлиса и мечети Сепахсалар, и устремились посетители.

Стража организовала две очереди — мужскую и женскую — и пропускала в школьный двор отдельные группы. Время от времени в открытом окне над двором появлялся Хомейни и жестами приветствовал собравшихся.

По всему Ирану с утра возобновились демонстрации, тем более что военные власти разрешили их проводить в течение трех дней. В колоннах скандируют лозунги за провозглашение «исламской республики». Это новинка. Еще за неделю до этого формулировка была — «исламское правление», что могло подразумевать и монархию.

К установлению республиканского строя находившиеся в Иране при шахе богословы не призывали, ратуя лишь за демократизацию режима. Кстати, и Хомейни, писавший в нескольких книгах об «исламской республике», до возвращения на родину не сказал ничего конкретного по этому поводу. Предложенный им созыв учредительного собрания — не совсем то же, что перестройка монархии на республиканский лад.

С приездом аятоллы на шахматной доске иранской политики выстроились фигуры, готовые к решающей партии. Игра, разумеется, идет не по правилам. Королю объявлен мат, и он покинул поле сражения, а за право стать у власти сражаются три ферзя.

Во-первых, это сторонники Хомейни. За ними — поддержка гигантских масс верующих, задавленных политической и культурной неграмотностью и лишенных при шахе всякой роли в определении судьбы Ирана. В понятных и доходчивых призывах аятоллы они видят путь к свободной и счастливой жизни.

Во-вторых, все решительнее рвутся к участию в строительстве нового Ирана левые организации, имеющие за спиной опыт политической деятельности и даже вооруженной борьбы против монархии. В «исламской республике» они видят опасность реставрации феодальных порядков и установления теократического строя во главе с обскурантами-богословами. Слабость данной «шахматной фигуры» в том, что, несмотря на политический опыт, она лишена широкой опоры в народе и не монолитна: одних только марксистских групп в Иране насчитывается не менее тридцати.

А третьим ферзем, располагающим немалой силой, остаются иранские вооруженные силы.

Поведение армии предсказать трудно. Слухи о непременном путче не стихают, и сообщения из-за границы продолжают их подпитывать. Информационные агентства отмечают, что через Испанию в Тегеран якобы перебрасываются большие партии американского напалма и технические средства для ведения уличных боев. Проверить такие сообщения невозможно.

Но если генералитет в целом поддерживает последнего шахского премьера, среди рядового и сержантского состава заметно ослабление воинской дисциплины. В соотечественников стрелять солдаты не хотят. Американские журналисты-очевидцы рассказывают: во время разгона шествия недалеко от университета один из солдат стал избивать молодого демонстранта, повалив его на землю. Другой солдат выстрелил товарищу по казарме в спину и спокойно смотрел, как демонстрант поднялся, взял винтовку застреленного и скрылся за углом. Рассказ этот журналисты подтвердили серией фотографий, появившихся в печати.

По мнению многих иностранных наблюдателей, армия могла бы подавить выступления, если бы вся была настроена, как четырехтысячная гвардия шахских «бессмертных» — отборные подразделения, дважды в день проводящие парады в своих гарнизонах или на лужайках перед дворцом Ниаваран. Но среди 285 000 военнослужащих сухопутных войск примерно 40% составляют рядовые срочной двухгодичной службы, не потерявшие связи с гражданским населением и не пользующиеся привилегиями кадрового состава. Хотя случаев дезертирства пока мало (по официальным данным за 8 месяцев их зафиксировано не более семисот), рядовые проявляют все более открытые симпатии к революционному движению.

Как пишет корреспондент Newsweek Пол Мартин, еще с ноября прошлого года чуть ли не весь средний технический персонал военновоздушных сил Ирана пребывает в состоянии «полумятежа», а проверенные данные свидетельствуют о том, что 165 младших офицеров с пятнадцати авиабаз были отданы под трибунал.

Вся иранская охрана посольства США, состоявшая из шестидесяти рядовых и унтерофицеров, рассказывает Мартин, была снята после того, как один из них оскорбил американца. Отправляясь в казармы, солдаты охраны кричали: «Янки, убирайтесь домой!»

Обстановка в иранской армии беспокоит и Пентагон, который держит на территории этой страны большой арсенал современного оружия от самолетов «Томкэт» до секретных ракет «Финикс». Приняв меры по охране и возможной эвакуации этой техники (несмотря на то, что деньги за ее поставку Иран давно заплатил), американцы направили в Тегеран эксперта по тыловому обеспечению войск Эриха фон Марбода. Официальная задача его миссии заключалась в том, чтобы уговорить правительство Бахтияра на отсрочку запланированных поставок нового американского оружия. Однако, как полагает тот же корреспондент Newsweek, перед фон Марбодом стоит и другая задача: организовать вывоз возможно большего количества вооружений. Этим, кстати, тот же эксперт занимался во Вьетнаме в последние дни перед падением Сайгона.

И все же, памятуя о фанатичной преданности многих генералов шаху, здесь не исключают попытки путча. Газета «Аяндеган» сегодня поместила большую «инструкцию» по противодействию военным переворотам. В этом занимательном документе предусмотрен, в частности, переход демократических партий и организаций на нелегальное положение.

Главное же, пишет «Аяндеган»: «не верить обещаниям и заверениям империалистических сил, которые пытаются ввести демократические организации Ирана в заблуждение относительно их истинных целей». Газета прямо связывает присутствие в Тегеране американского генерала Хайзера с закулисной возней потенциальных путчистов.

Роберт Хайзер получил из Вашингтона разрешение покинуть Иран. Он уже не раз просился домой, так как получал по почте письма с угрозами физической расправы. По сообщению The Washington Post, генерал пытался выполнить последнее поручение министра обороны США Брауна: убедить иранских генералов пойти на захват армией южных нефтепромыслов и возобновить там добычу нефти.

Браун полагал, что срыв забастовки в этом важнейшем секторе экономики поможет поднять авторитет Бахтияра, но Хайзеру не удалось уговорить иранских генералов. Стоило ему привлечь на сторону плана кого-то одного, как тут же возникал другой с альтернативным планом. Отчаявшись, американский эмиссар сообщил в Вашингтон, что в случае переворота неопытные в государственных делах и политике иранские военные не смогут управлять страной. Он считал, что целесообразнее делать ставку на Бахтияра и его попытки «демократизации».

В высшем эшелоне американского руководства царила растерянность. Генерал Хейг требовал от комитета начальников штабов организовать через иранских военачальников военный переворот — с помощью Бахтияра или без него. Браун склонялся к тому же мнению, но не мог выбрать подходящий момент для действий.

Руководитель миссии американских военных советников в Иране Гаст встретился с Базарганом и просил помочь правительству Бахтияра справиться с забастовками. Посол Салливан посылал в госдепартамент депешу за депешей, пророча скорое падение бахтияровского кабинета. В государственном департаменте не знали, какие делать заявления: сказать о крахе политики Бахтияра означало ускорить его конец.

Кто-то из администрации Белого дома сказал журналистам, что последнее шахское правительство обречено, однако пресссекретарь Пауэлл выступил с опровержением: дескать, президент Картер не считает, что правительство Бахтияра падет. Трудно считать эту неразбериху последовательной и реалистичной политикой.

А в городе по ночам стреляют. Машины — кроме редких патрульных — не ездят во время комендантского часа, и в тишине, между выстрелами, слышны знакомые крики: «Смерть шаху!», «Аллах велик!» Я попытался несколько раз подняться на крышу здания, где разместился корпункт ТАСС, чтобы вживую послушать «голос города», но до смерти напуганная хозяйка дома просила не появляться наверху:

— Увидят, что вы чужой, подумают, что американец, а потом устроят погром.

В садике у дома мы нашли семь винтовочных пуль, а у входной двери — пистолетную гильзу.

3 февраля 1979 года

Сегодня мне впервые удалось поглядеть на Хомейни вблизи, а не на фотографиях или телеэкране. Журналистов позвали в «Рефах» на пресс-конференцию. Во двор школы «Эслами» через узкую щель ворот пропускали по одному, но, чтобы добраться до этой щели, требовалось изрядное терпение: толпами паломников были запружены все переулки. На увешанных фотоаппаратами и кинокамерами иностранцев из толпы смотрели с уважением: эти шли слушать имама!

Задержавшись во дворе, я смог застать сцену встречи очередной группы иранцев с их духовным вождем. В раскрытом окне стоял Хомейни, окруженный свитой. За его спиной были видны сын, внук, зять, а также ученики: Мофаттех и Лахути. Из скандировавшей приветствия толпы к окну протягивали детей, и аятолла гладил их по головам, сохраняя каменное выражение лица. Женщины старались дотянуться до одежды Хомейни платочками, а потом терли этими кусочками ткани щеки детей.

Пресс-конференция была короткой. Аятолла сел в кресло на сцене большого актового зала школы, где собралось больше четырехсот иранских и иностранных журналистов. По бокам на стульях разместились секретари-переводчики Ибрагим Язди и Садек Готбзаде. Времени на ответы ушло много, потому что все высказывания аятоллы переводились сначала на английский, а потом еще и на французский язык. Главные моменты сводились к следующему.

— Участием в многомиллионных демонстрациях против шахского режима иранские народные массы уже фактически проголосовали за упразднение монархии и отмену шахской конституции.

— Будущее государственное устройство страны должен определить народ. Если он согласится, в Иране будет провозглашена республика.

— Нынешнее незаконное правительство не должно предпринимать никаких шагов, которые потребовали бы объявления против него джихада — священной и беспощадной войны мусульман против неверных.

— Армия должна как можно скорее примкнуть к народу.

Итак, руководитель религиозной оппозиции не представил конкретной программы перехода к новому режиму. Каким путем пойдет смена правительства, неясно. Призыва к насильственному захвату власти тоже нет. Аятолла ограничился лишь угрозой джихада и требованиями не делать ничего, что может спровоцировать вооруженную борьбу. Уж не надеется ли он, что генералы и Бахтияр одумаются сами, и не желает прибегать к насилию?

Народ, по его мнению, должен выходить на демонстрации, подставляясь под пули, или возносить молитвы Всевышнему, но не захватывать силой оплоты монархии. «Кровь, — цитирует аятолла слова третьего из почитаемых шиитами имамов Хусейна, — одержит победу над мечом».

К тому же объявлять джихад не против неверных, а против других мусульман, мягко говоря, неудобно… Одним словом, Хомейни ждет, что власть над Ираном перейдет в его руки как бы сама собой.

Что же за человек этот аятолла, имя которого для миллионов иранцев стало знаменем борьбы против шахской тирании?

Рухолла Мусави родился 17 мая 1900 года (по другим данным в 1899, а по третьим — в 1902 году). Трудности с датировкой возникли при переводе дат трех календарей: арабского лунного, персидского солнечного и европейского. Хомейни — не фамилия, а нисба — указание на место рождения в деревушке Хомейн около иранского города Арак.

Его дед Ахмад Мусави долго жил в Индии, а отец Мустафа был землевладельцем средней руки. С именем матери Хомейни, которую звали Хаджжар Сакафи, связана легенда. Когда ее муж погиб от руки соседа-помещика в стычке из-за участка земли, вдова поехала в Тегеран и дошла до самого шаха, требуя возмездия. В изданной в Иране биографии Хомейни говорится, что Хаджжар стояла прямо под виселицей, на которой по ее требованию вздернули убийцу ее мужа, чтобы насладиться местью. Вместе с Рухоллой у нее осталось шестеро детей.

Сводный брат Хомейни (его мать была замужем четырежды) аятолла Мортеза Пасандиде рассказывает, что малолетний Рухолла был чрезвычайно скрытен и замкнут. С раннего возраста он пошел в религиозную школу — медресе, а затем стал учеником известного в то время аятоллы Абдолькерима Хаери.

Уже с 13 лет Хомейни носил чалму духовного лица — черную, чтобы показать, что является сейедом — потомком пророка Мухаммеда и имама Хусейна и по отцовской, и по материнской линии. С 27 лет он начал и сам преподавать ряд богословских дисциплин в теологическом центре в Куме, получив духовную степень ходжатольэслам («довод ислама», «аргумент ислама») вместо ученической сэгатольэслам («доверие ислама»).

В те годы начала проявляться главная определяющая черта характера будущего аятоллы — бескомпромиссная приверженность раз и навсегда принятой идее. Отсюда, как уверяют знающие его близко люди, возник и стиль общения. Хомейни на любой встрече говорит сам, не обращая внимания на слова собеседника. Убедить его в чем-то практически невозможно.

Ведущим стимулом всей деятельности Хомейни стала его фанатичная ненависть к шаху — сначала Резе, а потом и Мохаммаду Резе Пехлеви. Публично выступать против шахской власти он начал в 1941 году и с тех пор ни разу не отошел от своего главного тезиса: монархия Пехлеви тлетворна, ею управляют неверные-иноземцы, и заменить ее следует исламской системой правления в том виде, в каком она существовала в VII веке при пророке Мухаммеде.

Укреплению Хомейни в его убеждениях способствовали репрессии, которые Реза-шах еще в 1930-е годы обрушил на теологическую школу Кума. Тогда проявилась и другая характерная черта молодого богослова: отстаивая свое представление о роли и назначении ислама, он выступал и против виднейших религиозных авторитетов, если они, с его точки зрения, недостаточно последовательно отстаивали свои убеждения. Так, например, он находился в весьма натянутых отношениях с тогдашним главой иранских шиитов великим аятоллой Хосейном Боруджерди из-за того, что тот не желал конфликтовать с шахом. В 1944 году Хомейни стал известен как единственный кумский богослов, отказавшийся встать, когда в теологическую школу прибыл молодой шах Мохаммад Реза.

В 1950-е годы в разгар движения за национализацию иранской нефтяной промышленности Хомейни сначала приветствовал антиколониальную политику премьер-министра Мосаддыка и его оппозицию шаху, но позже отдал свои симпатии аятолле Абулькасему Кашани, который вышел из мосаддыковского Национального фронта и даже умолял шаха не бежать из Ирана от гнева революционно настроенного народа. Вслед за Кашани Хомейни проникся в тот период недоверием к либеральным лозунгам и окончательно противопоставил идеям национального освобождения и демократии тезис единства всех мусульман независимо от их национальности.

С тех пор он не раз повторял, что будущий строй в Иране должен быть не «национальным» и тем более «демократическим», называя оба термина «изобретением неверных с Запада», а исключительно исламским.

В конце 1950-х годов Хомейни заслужил степень моджтахеда — шиитского богослова, имеющего право высказывать свои суждения по религиозным вопросам, считающиеся непререкаемыми и обязательными для исполнения мусульманами. У суннитов такие суждения называются фетвой, а моджтахеды — муфтиями. Именно с этого момента он стал прибавлять к имени титул аятолла («знак Аллаха», «знамение Аллаха»).

Первую победу в противоборстве с шахским самодержавием новый аятолла одержал в ноябре 1962 года: возглавил движение духовенства за отмену высочайшего указа, разрешавшего присягу в суде не обязательно на Коране. Режим пошел на попятную.

Спустя несколько месяцев Хомейни вновь поднял голос протеста против действий властей. Поводом, и весомым, послужил налет полиции и солдат на медресе Фейзие в Куме, где были убиты 18 студентов-богословов. Грубое письмо аятоллы шаху и его публичные проповеди с призывами свергнуть «прогнивший режим» вызвали налет на его дом и домашний арест.

Но вскоре после освобождения из-под ареста Хомейни снова обрушился на шахский строй с крайне резкой критикой законопроекта, по которому американским военнослужащим в Иране предоставлялась экстерриториальность — право не быть судимыми иранским судом и по иранским законам. Аятоллу на этот раз продержали за решеткой полгода, а когда он во время свидания с премьер-министром Хасаном Али Мансуром отказался прекратить антиправительственные выпады, тот в ярости дал заключенному пощечину. Довольно скоро, 26 января 1965 года, Мансура — одного из проводников шахской «Белой революции» — убили религиозные фанатики.

От физической расправы Хомейни спасли представители духовенства. Двое из восемнадцати шиитских богословов, носивших в то время титул аятолла-оль-озма («великий аятолла») — Казем Шариатмадари и МохаммадХади Милани — провозгласили его в тегеранской мечети Сепахсалар еще одним великим аятоллой. Этот сан давал Хомейни фактическую неприкосновенность.

В конце концов весной 1964 года его выслали за пределы Ирана в Турцию, откуда после конфликтов с местными властями он перебрался в Ирак, где вел богословскую преподавательскую работу в Неджефе. От своих последователей на родине и в других странах Хомейни ежегодно получал хомс — полагающуюся по шиитским нормам пятую часть их дохода, что составляло сотни тысяч долларов. Живя в обстановке чрезвычайной скромности, он расходовал эти средства на нужды религиозных учебных центров. В Иране же нелегально распространялись его зажигательные речи, записанные на магнитофон.

В 1977 году шахское правительство попросило иракские власти выслать Хомейни. Аятолла направился в Кувейт, но и там не встретил теплого приема и в результате вылетел в Париж. Французское правительство запросило Тегеран, и шах в ответ в раздражении ответил, что ему нет дела до того, что станет с аятоллой. Таким образом изгнанник открыл своеобразный штаб религиозной антишахской оппозиции в Нофль-леШато. Отсюда в Иран потекли его проповеди, воззвания и указы. Отсюда Хомейни и вернулся на родину общепризнанным вождем иранских шиитов.

Не без основания иностранные наблюдатели отмечали, что выйти в лидеры национального масштаба и завоевать такую популярность Хомейни помогла как раз его бескомпромиссность. Иранцы сейчас уже не верят в возможность взаимных уступок с шахскими властями, и Хомейни — единственный из религиозных деятелей — никогда не шел на компромисс.

Остается добавить, что жену его зовут Хаджийе, она дочь шиитского богослова. У него два сына, старший из которых погиб в 1970 году при неизвестных обстоятельствах, четыре дочери, 14 внуков и множество правнуков.

Среди ученых трудов аятоллы — 4 книги и 20 сборников проповедей и лекций. Некоторые из сочинений настолько непривычны и даже неприличны для немусульманина, что одно из них отважилось перевести (на немецкий) и издать полностью только издательство «Плейбой».

В этой книге под названием «Трактат о предписаниях» (такие нравоучительные сборники есть у каждого великого аятоллы) Хомейни отвечает на вопросы верующих и рассуждает о нормах шариата, затрагивая все: от самых интимных сторон жизни до особенностей употребления саранчи в пищу. Ряд суждений богослова не согласуется с современными научными представлениями о физиологии человека.

К категории неджес — то есть «нечистых» предметов, соприкосновение с которыми требует от мусульманина ритуального омовения, Хомейни относит не только кал, мочу, кровь, собак и алкоголь, но также любого немусульманина.

В других сочинениях, таких как «Правление богослова», аятолла изложил свои представления о справедливом бесклассовом обществе, основанном на моральных и социальных нормах средневекового ислама. В таком обществе, управляемом богословами, не исчезает ни частная собственность, ни эксплуатация человека человеком. Но богатый и бедный, считает автор, будут жить в согласии и мире, поскольку оба преисполнены любви к Господу и «по-исламски» делятся всем друг с другом.

Вернемся в третий день февраля 1979 года. Возвращение Хомейни из эмиграции не вызвало энтузиазма у других великих аятолл или, как их еще называют в арабском стиле в Иране, марадже-от-таклид («источники для подражания»). Часть из них не без оснований опасаются потерять былой авторитет и влияние. Многие верующие оставляют их и обращаются к бескомпромиссному изгнаннику, которого уже величают имамом. Снижается и размер денежных поступлений — иранцы предпочитают нести свой хомс прямо имаму, а не старым «источникам для подражания», отодвинутым на второй план.

Беспокойство верхнего эшелона шиитского духовенства нашло отражение в печати. Аятолла Шариатмадари был вынужден через газеты заверить свою паству, что «частные разногласия между аятоллами будут вне всякого сомнения урегулированы». Что ж, поглядим, как это получится у тех деятелей, которые славословили шахскую власть, пока неугомонный Хомейни завоевывал авторитет годами изгнания.

4 февраля 1979 года

Иранский народ, не дожидаясь приказа выступать, постепенно берет себе власть. С утра поступили сообщения о роспуске назначенных шахскими властями городских советов в Бордсире, Сирджане, Бигделе, Аране и других городах. В Шахиншахре, Калардаште и Асадабаде охрана порядка поручена молодежным революционным отрядам. В разных местах население взялось за самовольное переименование улиц и площадей: вместо Шахских и Пехлеви появляются улицы Мосаддыка, Хомейни, Свободы.

После того как Хомейни назвал незаконными правительство и парламент, в отставку подали уже сорок депутатов меджлиса. Однако сто других парламентариев пришли вчера вечером к Бахтияру и выразили ему поддержку.

В знак протеста против позиции депутатов-монархистов жители Шираза, Кашана, Кермана и Бехбехана потребовали отзыва своих депутатов из меджлиса. После встречи с Хомейни в отставку подал мэр Тегерана Джавад Шахрестани.

В Куме власть полностью перешла к представителям местной теологической школы. Сегодня там объявлено, что налоги будут отныне собираться в соответствии с нормами шариата, а не по шахским законам. По улицам города, заполненным жителями, прошла демонстрация солидарности с революцией персонала ВВС. Исламские законы вводятся и в Мешхеде — втором по значению теологическом центре Ирана. Там воров, например, уже судят по средневековым правилам, давая им по 25 плетей и отпуская потом на свободу.

Забастовки не прекращаются. В здании министерства иностранных дел тахассон устроили сотрудники дипломатического ведомства. Бастовать решил и персонал канцелярии премьер-министра.

Другой тахассон, в котором приняли участие больше двух тысяч человек, я наблюдал сегодня во Дворце правосудия — здании министерства юстиции и верховного суда. Это семьи арестованных за революционные выступления военнослужащих, преимущественно из военновоздушных сил. Они требуют освобождения заключенных. Несмотря на аресты, все больше военных публично выражают солидарность с восставшим народом: группа военнослужащих гарнизона в Саре-Поле-Зохаб, солдаты из Бехбехана и других городов. Кадеты из офицерского училища отказались приносить присягу шаху на выпускной церемонии.

Обстановка в стране несколько «потеплела». Военная администрация объявила, что продлевает на неопределенный срок разрешение на демонстрации и митинги. Другим широким жестом в сторону антишахских сил стал арест еще нескольких бывших министров-казнокрадов: Киянпура, Маджиди и Нахаванди. Директор планово-бюджетного ведомства Абдольмаджид Маджиди, кстати, в самом начале революционных выступлений создал бандитскую контрреволюционную организацию «Месть» для расправы над населением.

О поддержке Хомейни заявили несколько генералов, а Гаребаги открыто приветствовал возвращение аятоллы на родину. Надежды на плавный переход к новому режиму не исчезли, что подтвердили и слова генерала Ферейдуна Джама, отказавшегося от поста военного министра в правительстве Бахтияра: «Согласие между армией и духовенством предотвратит гражданскую войну».

Газеты полны сообщениями о контактах высокопоставленных военных с окружением Хомейни. «Кейхан» прямо пишет, что Базарган совершает беспрерывные челночные поездки из резиденции Хомейни к Бахтияру и обратно, встречаясь по пути и с некоторыми генералами. Закулисная возня явно имеет место, и цель ее — не допустить участия в определении судьбы Ирана левых партий и организаций.

Что до Бахтияра, то он выступил сегодня с новыми заявлениями, явно полемизируя со вчерашней пресс-конференцией Хомейни. В беседе с корреспондентом французской Le Matin он пригрозил: «арестовать и, возможно, казнить тех, кто призывает взяться за оружие и начать гражданскую войну».

— Если Хомейни в своих планах создания временного правительства перейдет от слов к делу, беды не миновать, — добавил премьер. — Они могут каждый день выходить на демонстрации, если хотят. Пусть себе, ведь когда-то надоест. Но мы откроем огонь, если они примутся выходить на улицы с оружием или бутылками с зажигательной смесью! А на следующее требование уйти в отставку я отвечу аятолле: «Дерьмо!» — продолжил Бахтияр. — Он может устроить себе в Куме свое правительство — очаровательный «иранский ватиканчик». Но настоящий кабинет я ему создать не позволю, и он это прекрасно знает».

Когда корреспондент попросил его прокомментировать политические взгляды Хомейни, премьер ответил довольно подробно: «Они абсурдны, поскольку для него все происходившее в течение последних 25 лет незаконно, включая национализацию иранской нефти. Я и сам говорил, что эти 25 лет были отвратительными, диктаторскими и продажными. Но перейти от одной диктатуры к другой, к диктатуре мракобесия? Нет! Я сделал все, чего желал Хомейни. Освобождение заключенных и гладко прошедший отъезд шаха — это все моя работа. Начинается следствие по делам уличенных в проступках лиц, провозглашена свобода печати… Ну чего же он еще хочет? Никто не знает, что такое эта “исламская республика”, но, если судить по старым книгам, можно только содрогаться. Он ведь не признает ни права других политических сил на существование, ни демократии!»

В другом интервью — телевизионной съемочной группе из Канады — Бахтияр заявил, что смена правительства должна происходить через свободные выборы, а не «толпой истеричного народа на улице». Вновь назвав свой кабинет единственным законным правительством Ирана, он подчеркнул: «На компромиссы я могу согласиться, если Хомейни заведет речь о свободных демократических выборах. Но в принципиальных вопросах я не пойду на уступки ни шаху, ни аятолле».

Заявления решительные, но они не подкреплены реальной силой. От иранского «Керенского» отворачиваются даже генералы, и спасти его реноме пытаются лишь старые приятели из лагеря буржуазных либералов вроде Базаргана. Тот, видимо, все еще верит в возможность как-то привлечь Бахтияра к участию в будущем правительстве.

5 февраля 1979 года

Сегодня в Тегеране появился еще один премьер-министр — пока, правда, без правительства.

Созвав в своей резиденции на прессконференцию больше полутысячи журналистов, Хомейни провозгласил главой временного кабинета министров того, чья кандидатура давно обсуждалась в кулуарах и даже в печати — Мехди Базаргана.

Чтобы понять, на основании чего аятолла счел себя вправе назначать премьера, приведу полностью текст его письма, зачитанного на пресс-конференции.

Во имя Бога, Милостивого, Милосердного.

Г-н Мехди Базарган!

По предложению Революционного совета, исходя из религиозных и юридических полномочий лидера движения, предоставленных мне абсолютным большинством населения Ирана на массовых митингах и широких демонстрациях, на основании Вашей приверженности священному учению ислама, на основании моей осведомленности о Ваших заслугах в национальной и исламской борьбе, без учета Вашей позиции в какой-либо партии или Вашей принадлежности к какой-либо определенной группе.

Я назначаю Вас главой временного правительства для надзора за делами страны и, в особенности, для проведения референдума по изменению политической системы в стране на исламскую республику, а также для созыва Учредительного собрания, состоящего из представителей народа, и для проведения выборов в Национальное собрание в соответствии с новой конституцией.

Вам надлежит с учетом изложенных мною конкретных условий как можно скорее назначить и представить членов нового правительства.

Все государственные служащие, армия и народ по своему долгу обязаны полностью сотрудничать с Вашим временным правительством и соблюдать дисциплину, необходимую для осуществления священных принципов революции и реорганизации страны.

Я молю Бога о Вашем успехе и успехе временного правительства в этот критический и исторический момент.

Рухолла Мусави-Хомейни

Свое письмо аятолла на преминул подкрепить и устно. «Новое правительство, — сказал он, — не обычный кабинет, а кабинет, созданный на основании исламских законов, и поэтому всякий, кто выступит против него, будет проклят Богом и наказан исламским судом».

Подчеркнув, что правительство Бахтияра не в состоянии вытянуть страну из кризиса, до которого Иран довела династия Пехлеви, аятолла ответил и на вопрос о возможном отказе армии признать Базаргана руководителем: «Армия этого на сделает. А если и сделает, то будет наказана Богом и мусульманским законом. О наказании виновных мы объявим тотчас же».

Базарган тоже зачитал короткое заявление, в котором согласился принять на себя перечисленные в письме Хомейни обязанности.

Журналистам не дали возможности задавать много вопросов. Новый премьер ответил только на два: отказался прокомментировать сообщения о своих контактах с Бахтияром и подчеркнул, что сделает кабинет не «теневым», а самым настоящим, несмотря на угрозы шахского премьера.

В заключение пресс-конференции Хомейни призвал иранцев выйти на следующий день на мирные демонстрации и выразить поддержку Базаргану и его будущему правительству. Не знаю уж каким образом, но этот призыв, как и известие о назначении Базаргана, молниеносно облетел Тегеран. Когда я вместе с другими журналистами покидал «Рефах», вокруг царило ликование. По переулкам бежали люди, крича: «Базарган, Базарган — премьер-министр Ирана!» На пыльном пустыре, где я оставил машину, собралась толпа. На экране переносного телевизора, поставленного на крышу чьего-то автомобиля, шла в записи только что состоявшаяся пресс-конференция: работала маленькая телестудия из штаб-квартиры Хомейни, транслировавшая передачи на близлежащие кварталы.

Кстати, покидать штаб хомейнистов журналистам пришлось необычным путем. Все переулки были перекрыты людьми, которые сразу откликнулись на призыв к демонстрации, и нас направили в обход… по крышам. Поднявшись по деревянной приставной лестнице на глинобитную крышу соседнего дома, спускаемся во внутренний дворик, где копошатся чумазые детишки и моют алюминиевые тазы невозмутимые женщины в чадрах. Оттуда через калитку гуськом переходим в соседний дом, а уже из него — в переулок.

Пресс-конференция закончилась, когда на город опускалась темнота. Ночью Тегеран долго не мог успокоиться. Несмотря на комендантский час, который никто не отменял, группы людей маршировали по улицам с криками поддержки Базаргана.

В этот день газеты пришли к выводу: страна еще на несколько шагов приблизилась к гражданской войне. Американский эмиссар Хайзер улетел из Ирана на военном самолете.

6 февраля 1979 года

Интересно посмотреть, как отреагировали на появление параллельного премьера все стороны иранского конфликта.

Бахтияр ерепенится. Вот что он наговорил в меджлисе, выступая после одобрения нижней палатой парламента двух законопроектов: о судебном преследовании «нарушителей прав человека» и о роспуске САВАК:

— Мне нечего сказать о правительствах, существующих лишь в воображении, пока они остаются шуткой или пустыми разглагольствованиями. Но если они дойдут до действия, то я отвечу противодействием. Я назову поименно и разоблачу тех, кто выступает против народа!

Думаю, долго искать антинародные элементы Бахтияру не придется. Выйдя на улицы, народ уже показал, за кого и против кого выступает. А иранскому «Керенскому» остается только повторять свой лозунг: «Иран — одна страна, одно правительство и одна конституция», — и заявлять, что он не перестанет быть премьерминистром, «даже если все депутаты парламента подадут в отставку». Что касается бахтияровских угроз, то они никого уже не страшат. Скорее, бояться надо ему. Ведь и на это заседание меджлиса ему пришлось добираться на военном вертолете: улицы полны народа, который приветствует его соперника.

Откликнулась на новый поворот событий и армия. Гвардейцы на грузовиках пытаются — довольно робко и без особой надежды на успех — продвинуться в район меджлиса и оцепить кварталы, где обосновался Хомейни со своим штабом. Войска охраняют теперь только ключевые объекты, не обращая внимания на шествия и скопления народа.

Штаб верховного главнокомандующего выступил с заявлением, в котором предупредил, что самые суровые меры будут приняты в отношении тех, кто в печати оскорбляет шахиншахские вооруженные силы и ослабляет их боевой дух.

Несмотря на отмену цензуры, военные не покидают редакционные помещения тегеранских газет. Но иранских журналистов это, по-моему, нисколько не смущает. Статьи и репортажи в печати появляются самые откровенные — и про шаха, и про генералов, и про Бахтияра. Военная администрация собралась было арестовать за несколько публикаций Али Асгара Хадж-Сейед-Джавади, руководителя либеральной политической группы «Джомбеш», но тот скрылся. По городу прошел слух об аресте этого популярного еще в шахские времена защитника попавших в тюрьму противников монархического режима, и поднялась буря протестов — и в печати, и в демонстрациях. Ордер на арест Хадж-Сейед-Джавади отменили.

Монархисты ответили на решение Хомейни созданием еще одной партии под названием «Фронт национального единства». Объявление об этом в печати стало, однако, единственным проявлением его активности. От прохожего на улице я услышал такой комментарий: «Коллективным членом туда записалась САВАК!»

Весьма сдержанно к назначению Базаргана отнеслись левые группы. Организация партизан-федаинов вновь напомнила об опасности попыток монополизировать революционное движение и оттолкнуть от строительства нового Ирана нерелигиозные политические силы. Революционный совет, говорится в заявлении федаинов, должен быть гласным, а не тайным и назначенным неизвестно кем, как сейчас. Его следует избирать миллионам участников забастовок, то есть теми, кто и изгнал шаха из страны.

В поддержку такого мнения выступил и аятолла Талегани, который провел не один год в шахских тюрьмах. Сегодня на встрече с журналистами он сказал:

— Наша революция никак не может быть против коммунистов. В борьбе против деспотии они отдавали жизнь, переносили пытки и долгие годы тюрьмы. Поэтому, несмотря на идеологические расхождения, между нами нет разногласий в общей борьбе.

Не в первый раз бросая вызов хорошо известным взглядам Хомейни, этот аятолла подчеркнул, что будущее «исламское правление» должно быть основано на принципах свободы и справедливости, и коммунисты в Иране могут быть свободными как в отношении идей, так и в организационном отношении. Талегани знает, о чем говорит. Ни один из представителей шиитской богословской верхушки не пострадал от шахского режима больше, чем этот невысокий спокойный человек с добрыми глазами за стеклами очков.

Журналистам, наводнившим в эти дни Тегеран, впору разорваться. На все интервью, брифинги, встречи и беседы никак не успеть. Из дома Талегани я спешу в штаб хомейнистов, где опять созывают пресс-конференцию. Это мероприятие, похоже, становится ежедневным.

На этот раз встречу с журналистами проводил прибывший с Хомейни в одном самолете из Парижа Ибрагим Язди. Иранец по происхождению и американец по паспорту, врач-онколог из Техаса примкнул к свите лидера иранского исламского движения совсем недавно, во Франции, в последние месяцы зарубежного пребывания аятоллы. Он быстро поднялся до статуса личного секретаря-переводчика и даже принял непосредственное участие в разработке принципов «исламской республики».

Вместе с Садеком Готбзаде, развязным и наглым модником, Язди выглядит «белой вороной» среди окружающих Хомейни «чалмоносцев».

Кажется, эти деятели нужны рвущимся к власти шиитским богословам лишь временно. Вот и сейчас Язди ведет пресс-конференцию под пристальным наблюдением двух сидящих по бокам мулл.

Нового он не сказал ничего. Зачитал поздравления Базаргану, поступающие со всего Ирана и из-за границы — в том числе от «лидера ливийской революции» Муаммара Каддафи и главы Организации освобождения Палестины Ясира Арафата.

Язди снова подчеркнул, что сторонники Хомейни рассчитывают добиться целей ненасильственным путем и прибегнут к вооруженной борьбе только в случае неудачи мирных методов. Отвечая на вопрос о возможном военном путче, он сказал:

— Угроза переворота близка и значительна. Перспективы далеко не розовые. Но раскол в армии делает шансы на успех переворота небольшими.

Поздно вечером слушаю радиосообщения о том, как прошли демонстрации в поддержку Базаргана в провинциях. Почти везде они завершились без инцидентов. Только в Захедане отмечены столкновения с войсками и полицией, три человека убиты, около тридцати ранены. Тринадцать раненых насчитали и на нефтепромыслах в Агаджари. Там положение осложняется тем, что между рабочими-нефтяниками происходят постоянные трения. Часть из них поддерживает Хомейни, а другая часть, вслед за левыми силами, требует участия забастовщиков в решении судеб страны и отказывается признавать полномочия присланных из Тегерана эмиссаров хомейнистского штаба.

7 февраля 1979 года

«Исламская республика» Хомейни постепенно становится более реальной в Иране, чем правление Бахтияра. Сотрудники министерств и ведомств, где по коридорам попрежнему расхаживают военные патрули, начали спешно разрабатывать рекомендации по работе для будущих членов правительства Базаргана. Делегации госслужащих зачастили в штаб хомейнистов с заверениями в преданности будущей власти.

Не дожидаясь формального перехода от монархии к республике, жители иранских городов и деревень перестраивают жизнь поновому. Муниципалитеты крупнейших центров, таких как Шираз, Исфахан, Мешхед, перешли под контроль местных комитетов, в которые включены как муллы, так и члены молодежных боевых дружин.

Штаб-квартира исламистов пополнилась профессиональными военными. Бывший начальник Главного управления кадров вооруженных сил генерал А. Назем сообщил, что предоставляет Хомейни сведения о закулисных махинациях в шахской армии. Видную роль там играет, по слухам, и генерал Мохаммад-Вали Гарани, уволенный шахом из армии еще в 1958 году.

Но пострадавшие при шахе генералы — это одно, а занимающие высокие посты военачальники — совсем другое. Начальник штаба верховного главнокомандующего Аббас Гаребаги выступил сегодня перед выпускниками кадетского корпуса. Он предупредил: военные не должны вмешиваться в политику, памятуя о главной своей задаче — сохранении единства, сплоченности и боеспособности вооруженных сил. Помимо защиты независимости и территориальной целостности страны армия обязана поддерживать конституцию и законное правительство.

Недвусмысленная поддержка, которую по поручению всего генералитета Гаребаги выразил Бахтияру и шахской конституции, маскирует активную закулисную деятельность. Близкие к Хомейни лица и, в частности, Базарган не прервали общения с Бахтияром и представителями военного командования. Tehran Journal даже пишет о «значительном прогрессе» на этих переговорах. Компромисса между религиозными экстремистами и экстремистами военными, считает газета, добиться несложно, их может объединить осознание общей угрозы в лице левых сил.

Газеты рассуждают о соглашении хомейнистов с Бахтияром как о близкой и реальной возможности. Бахтияр, предполагают иранские обозреватели, может через парламент или Регентский совет как-то оформить свою отставку — непременно «конституционным путем» — и передать власть Базаргану, оговорив для себя место в системе управления страной.

Через несколько месяцев брат известного публициста адвокат Ахмад Садр Хадж-Сейед Джавади опубликует текст заявления об отставке, якобы согласованный Бахтияром. Вот дословный перевод этого нескладного документа, который последний шахский премьер хотел подписать 8 февраля, но потом отказался от этого плана.

Вследствие того, что исламское движение иранского народа ценою крови, пролитой молодежью, стоит на пороге победы; поскольку решающее большинство иранцев выразило полное доверие своему великому вождю имаму Хомейни; по причине того, что правительство нижеподписавшегося д-ра Шапура Бахтияра не пользуется в настоящий момент поддержкой большинства народа; данное правительство заявляет о своей отставке народу, возглавляемому имамом Хомейни, и — ввиду своих заслуг в отстаивании высших национальных интересов за короткий срок своего существования — надеется, что и впредь сможет рука об руку с народом следовать по долгому пути грядущих успехов.

Примечательно, что следовать с иранским народом по пути «грядущих успехов» захотел и шах. Сегодня в марокканском городе Марракеш в интервью корреспонденту лондонской Daily Mail он упомянул о желании «протянуть руку и начать диалог — будь то с правыми или левыми». После этого, по словам беглого монарха: «Все станет возможным, и все, что я сделал с 1941 года, окажется не напрасным».

Напомнив, что он остается правящим монархом и командует армией, шах признал, что «воры, мошенники и злоупотреблявшие властью привилегированные лица попирали ногами законы и разрушали Иран». После обещаний сурово наказать виновных в злодеяниях и злоупотреблениях он заявил, что «в течение 37 лет работал по 10 часов в сутки, чтобы вывести 35-миллионный народ из Средневековья в мир современных технологий». Призвав «не разрушать сделанное», он добавил, что его жизнь сейчас ограничена отдыхом и наблюдением за событиями в Иране.

Судя по высказываниям шаха, он попрежнему переоценивает свои силы и возможности. Пути назад, на родину, у него нет.

После обеда я еду на очередную прессконференцию в резиденцию Хомейни. На этот раз ее ведут два муллы — Мохаммад Мофаттех и Мохаммад Али Хади, оба — известные богословы. По их словам, выразить приверженность исламскому революционному движению к Хомейни приходят делегации не только рабочих, крестьян и служащих, но и военных в форме.

Другой интересный момент: они отвергли сообщения о переговорах между Базарганом и Бахтияром (никто из присутствующих журналистов им не поверил). Главный вопрос, который в растерянности задают друг другу иностранцы в Тегеране, — когда официально признавать правительство Базаргана их государствам? И надо ли его признавать вообще? Всем, кто пытается соблюсти дипломатический протокол, крайне мешает наличие двух кабинетов в Иране. Мофаттех и Хади ясного ответа на этот вопрос не дали.

Вечером узнаю еще об одном «подарке» военной администрации Тегерана его жителям: комендантский час сокращен еще на 60 минут и начинается теперь в 24 часа.

8 февраля 1979 года

Сегодняшняя пресс-конференция Шапура Бахтияра началась с обыска. Всех журналистов — а их набралось в зал канцелярии премьера не меньше двухсот — на входе подвергли тщательному личному досмотру. Да, видимо, у главы правительства и его охраны пошаливают нервы…

Привычно развалившись в кресле, Бахтияр принялся поливать грязью своих оппонентов и в первую очередь — шиитскую верхушку.

— Мои противники, — сказал он, — не имеют настоящей политической платформы. Их взгляды архаичны, полны фанатизма, догматизма и обскурантизма. Они ведут за собой массы людей, вооружая их лозунгами, которые те даже не понимают. Это не политика, это — диктатура.

Премьер сообщил, что через месяц намерен покончить с забастовками, а через шесть месяцев — провести всеобщие парламентские выборы. Но голосование, добавил он, можно будет организовать и раньше, если на улицах все будет спокойно. По словам Бахтияра, он готов согласиться на включение в свое правительство определенного числа сторонников Хомейни. Несколько дней тому назад между ним и Базарганом состоялся долгий телефонный разговор с обсуждением будущего страны, а сейчас контакты по телефону продолжаются с близкими к Базаргану лицами. С шахом у Бахтияра не было никаких контактов после его отъезда из Ирана.

Посыпались вопросы. Один журналист спросил, поддерживает ли правительство Бахтияра американская администрация. Премьер-министр долго изворачивался и в конце концов буркнул:

— Спросите Картера.

Бахтияра спросили, как он относится к захвату сторонниками Хомейни ведущих государственных учреждений и ведомств, включая даже министерство иностранных дел.

— Ну, МИД нам из всех министерств нужен меньше всего, — ответил он. — Кстати, правительство в стране должно быть одно. Я власть уступать не собираюсь, так почему бы Базаргану не передать свою власть мне? Об источнике своей «власти» — шахе — Бахтияр предпочитает не вспоминать и на все вопросы о нем отвечает привычными ссылками на конституцию и на свою ответственность за судьбу Ирана.

— Если я уйду, то пострадаю не я. Пострадают в первую очередь весь народ и хозяйство всей страны. Иран окажется на грани распада! Спросите народ! Спросите маленького мальчика, плачущего на улице из-за того, что его обидели сторонники методов террора. Спросите их: хотят ли они продолжения беспорядков?!

Народ, как мне представляется, спрашивать нет смысла. Он в эти дни ясно показал, за кем следует. Но вот плачущего мальчика на улице я действительно нашел, и притом совсем недалеко от канцелярии премьер-министра. Следуя рекомендации Бахтияра, я спросил его:

— Какие террористы тебя обидели?

Выяснилось, что причина слез — старшие братья, которые отказались взять его с собой на демонстрацию. Утерев рукавом глаза и нос, он подхватил доносившийся из колонн на соседней улице крик: «Смерть Бахтияру!» и побежал в сторону демонстрантов.

Город сотрясает скандирование: «Привет назначенному имамом премьер-министру Базаргану!», «Да здравствует народный премьер!», «Долой американского прислужника Бахтияра!» По оценке иранских журналистов, в сегодняшнем шествии участвует около трех миллионов человек. На фоне людской массы как-то не смотрится проведенный вчера в зале для игры в бадминтон митинг сторонников Бахтияра и конституции. На том митинге объявили о создании еще одной партии — «народно-кооперативной».

Вчера собрание монархистов охраняли полицейские и солдаты, а сегодня вдоль трассы народного шествия порядок поддерживают группы молодых добровольцев с повязками на рукаве. Они же регулируют и движение транспорта — пока неумело, но с энтузиазмом. Войска и полиция не отважились появиться вблизи маршрута демонстрации. Только военные вертолеты продолжают кружить над городом.

Дойдя с колонной демонстрантов до главного входа на территорию университета, вижу занимательную сценку. На крыше машины рядом с большим громкоговорителем стоит молодой мулла в полном облачении и кричит в микрофон:

— Мусульмане! Не обращайте внимания на митинг в университетском городке! Он не религиозный! Все, кто пришел поддержать Базаргана — на площадь Свободы!

Площадью Азади (Свободы) участники революционного движения называют теперь площадь Шахъяд (Память о шахах), где высится арка, построенная в честь 2500-летия иранской монархии.

Пройти мимо кампуса после такой «рекламы» я, разумеется, не мог. И не пожалел, когда пробрался за ворота. Здесь собрались больше двадцати тысяч членов и сторонников Организации партизан-федаинов иранского народа. Их партия выросла и окрепла в годы страшных преследований всякого свободомыслия. В глубоком подполье, теряя молодых последователей коммунистической идеологии в застенках и пыточных камерах, федаины вели партизанскую борьбу против шаха и его американских покровителей. Вот и сейчас митинг, который они организовали в университетском городке одновременно с демонстрацией хомейнистов, посвящен девятой годовщине первого вооруженного столкновения федаинов с шахскими силами у местечка Сиякаль.

Рядом с портретами федаинов, павших от рук режима, вижу транспаранты: «Да здравствует героический рабочий класс Ирана!», «Пусть крепнет единство всех революционных сил страны!» Атмосфера бодрая, боевая. Призывами положиться в борьбе на волю Аллаха здесь и не пахнет. Это праздник для тех, кто верит, что классовая борьба за счастливое будущее иранского народа не кончилась с бегством шаха, что предстоят еще федаинам и бои, и подполье, и горечь поражений, и предательство бывших товарищей…

А колонны следуют мимо. Тон на демонстрации задают муллы, все больше входящие во вкус политической, а не только идейной власти над массами верующих мусульман. Организаторы из штаб-квартиры Хомейни предложили собравшимся на площади принять резолюцию, поддержав каждый пункт «такбиром» — троекратными возгласами: «Аллах велик!», что тегеранцы с воодушевлением и проделали.

Текст этого документа интересен как первая отчетливо сформулированная программа хомейнистов по захвату власти. Приведу его полностью.

Сейчас, когда героическая борьба мусульманского народа Ирана достигла нового накала и наш любимый вождь поставил во главе временного правительства одного из верных мусульман, мы принимаем следующую резолюцию:

1. Бегство шаха, возвращение вождя революции Хомейни на родину и провозглашение временного правительства мы рассматриваем как первые шаги к полной победе народной революции. В то же время мы считаем, что иранский народ должен продолжить борьбу до полной победы, то есть до полной ликвидации деспотического режима и провозглашения исламской республики.

2. Мы всесторонне поддерживаем решение вождя революции назначить Мехди Базаргана главой временного правительства.

3. Мы призываем силы порядка, вооруженные силы, жандармерию и полицию как можно скорее заявить о своем подчинении Мехди Базаргану и его правительству, которое поддержал весь иранский народ.

4. Мы призываем служащих канцелярии премьер-министра, министерств и других государственных организаций, уже заявивших о поддержке иранской революции, подчиняться только указаниям нового правительства, которое поддерживает весь иранский народ, и одновременно дать понять незаконному правительству, что его никто не признает.

5. Мы предупреждаем незаконного премьерминистра и его незаконное правительство, чтобы они больше не противопоставляли себя иранскому народу и как можно скорее ушли в отставку.

6. Мы требуем, чтобы все члены меджлиса и сената, которые были избраны незаконно, ушли в отставку и покинули здания, принадлежащие иранскому народу.

7. Мы объявляем всем странам мира, что с этого момента только те договоры и соглашения имеют силу в глазах иранского народа, которые были утверждены временным правительством.

Это уже не просто планы на будущее. Это ультиматум государственному и военному аппарату старого режима. Фактически это — провозглашение нового строя, опирающегося не на законы или вооруженные силы, а на многотысячные толпы, готовые на весьма решительные действия.

Силу за собой Хомейни почувствовал и не опасается больше военных переворотов или угроз Бахтияра. Сегодняшняя манифестация стала демонстрацией этой силы, ответом на парады гвардейцев в Ниаваране и полеты «фантомов» над Тегераном.

Одновременно шествия и митинги прошли во множестве городов, перечень которых занял целую колонку в вечерних газетах. Сообщения о жертвах столкновений поступили только из Гомбеде-Кавуса и одной деревни около Арака. Интересно, что у значительного числа участников демонстраций настроения далеко не мирные, и призывы к отказу от насилия при переходе к республиканскому строю многих не удовлетворяют. В ряде мест население выступило под лозунгом: «Да здравствует день, когда Хомейни объявит джихад!» Некоторые при этом потрясают оружием, захваченным при штурме полицейских участков и жандармских постов.

9 февраля 1979 года

С утра снова иду в университет, где должен выступить Базарган. Сейчас этот комплекс зданий в парке в самом центре Тегерана называют университетом только по привычке. Занятия давно не проводятся, и аудитории принадлежат многочисленным политическим группам и партиям — вооруженным и политическим, легальным и подпольным. У ворот — четырех причудливо изогнутых модернистских бетонных арок — привычная суета. Много торговцев с лотками на колесиках. Громче всех кричат продавцы излюбленного зимнего угощения тегеранцев — отварной свеклы. Едят ее горячую тут же, стоя, получив из рук лоточника порцию нарезанной на кусочки и присоленной свеклы в мисочке и пластиковую вилку. Тротуар заполнили наспех построенные киоски: здесь и горячий чай, и сок, и бутерброды. Здесь же торгуют книгами и магнитофонными записями.

Один из продавцов кассет специализируется на записях лекций Али Шариати. Группа молодых людей тщательно переписывает в тетрадки содержание огромного плаката, где сказано, в какой последовательности надлежит слушать и изучать эти 27 лекций общей продолжительностью около шестидесяти часов.

Умерший в Лондоне в 1977 году Шариати — личность весьма оригинальная. Молодой переводчик, социолог и публицист, он пытался соединить в своем учении принципы ислама и строительства справедливого общества в современном понимании. Результат — страшно популярная среди иранской молодежи теория «красного ислама», не выдерживающая серьезной критики с позиций марксизма, но рассчитанная на революционные, не слишком грамотные слои мусульман. Заразительного пыла, во всяком случае, в этой теории предостаточно. Шариати после смерти сделался ведущим идеологом такой массовой иранской организации, как «Моджахеды народа».

Уже у ворот Тегеранского университета начинаешь понимать, почему одна из столичных газет назвала этот бывший вуз «Иранским Гайдпарком», а другая — «Дверью в революцию». То тут, то там видны группы оживленно спорящих людей. Главная тема — политика.

Антишахское движение чрезвычайно быстро политизировало иранцев. Если раньше, проходя по улице, чаще всего можно было слышать какие-то цифры: сколько чего, почем купил, продал, то теперь до слуха долетает: «прибавочная стоимость…», «Сартр и экзистенциализм…», «методы классовой борьбы и компромиссы…». Политика стала повседневной заботой каждого иранца, от нее не отмахнешься, стоя в лавочке за прилавком или протирая штаны в конторе.

На стенах учебных корпусов и на высокой ограде университетского городка объявления: «Речь г-на Банисадра», «Выступление аятоллы Лахути», «Требуются медикаменты для раненых». Рядом плакаты: «Долой кабинет Бахтияра!», «Даешь исламскую республику!», «Казнить американских наемников!», «Освободить арестованных летчиков!» Немного в стороне: «Кто срывает листовки и плакаты — боится свободного выражения воли народа!»

Студент-химик, окружив себя бутылями и мензурками, объясняет жадно слушающим подросткам, как делать самодельные бомбы и зажигательные смеси. Чуть подальше заросший бородой парень орет что есть мочи, взобравшись с ногами на свой лоток:

— Майки молодежные! Против пуль и танков!

Мне — дальше, к крыльцу университетской мечети, с которого выступит Базарган. Все ждали, что он огласит состав нового кабинета, но этого не произошло. Взамен «параллельный премьер» зачитал поэтапную программу:

1. Переход власти в руки временного правительства.

2. Нормализация обстановки и восстановление порядка.

3. Возрождение административных и хозяйственных органов.

4. Выборы в учредительное собрание и всеобщий референдум по утверждению новой конституции.

5. Выборы меджлиса.

6. Отставка временного правительства и передача власти президенту и новому кабинету.

Базарган призвал народ продолжать забастовки, но подчеркнул, что «оружие исламского движения — это истина, справедливость и вера». Армию и силы безопасности он пристыдил (так и хочется написать — «пожурил») за расправы над безоружными соотечественниками, но добавил, что вооруженные силы должны оставаться «едиными и мощными, неотделимыми от народа».

Правительство Бахтияра он подверг критике как «незаконное, назначенное незаконным шахом и утвержденное незаконным парламентом». Однако чуть ли не в следующем предложении Базарган предложил Бахтияру министерское кресло во временном правительстве при условии, что тот откажется от притязаний на власть.

Вслед за Хомейни Базарган предложил депутатам парламента признать, что они не представляют народ, и подать в отставку. По его словам, действующая конституция неприемлема, поскольку она категорически запрещает изменять два принципа: государственную религию Ирана и монархический строй правления, а как раз последний и ликвидируется сейчас народом.

И еще примечательный момент — будущий строй в Иране он назвал «исламской демократической республикой». В такой формулировке можно разглядеть противоречие с убеждениями Хомейни, для которого «демократический» — ненавистный и запретный термин.

После выступления Базаргана участники митинга числом до сорока тысяч прошли демонстрацией по нескольким улицам.

А на другом конце города на стадионе «Амджадие» состоялся еще один митинг. Там собрались сторонники бахтияровского правительства — снова под вывеской защиты конституции. Главный лозунг этого мероприятия — «Бахтияр, не оставляй свой окоп!». Хотя стадион охраняла чуть ли не рота солдат, автомашины участников, оставленные неподалеку вдоль тротуара у стены американского посольства, застряли там на ночь — почти у всех были проколоты шины.

Можно с полным основанием заключить, что к 9 февраля 1979 года иранская монархия, просуществовавшая два с половиной тысячелетия, фактически оказалась низложенной. Ни одна из весомых политических сил, если не считать крошечные группы фанатичных офицеров-роялистов, не помышляла всерьез о возвращении на трон Мохаммада Резы Пехлеви или, скажем, его сына Резы.

Главным содержанием событий стала жестокая, временами прорывавшаяся на улицы борьба за заполнение политического вакуума, который образовался после бегства шаха. Как выяснилось, основными соперниками в этой борьбе стали не Базарган с Бахтияром и даже не вооруженные силы. Схватка пошла между клерикалами — сторонниками теократического строя во главе с Хомейни и лагерем левых сил, лагерем многоликим и разобщенным, но все же предлагавшим иранскому народу перспективу улучшения жизни на этом свете, а не в обществе гурий после смерти.

Когда вечером 9 февраля в Тегеране появились первые грозные признаки начала восстания, хомейнисты не располагали инициативой в решениях и действиях и попрежнему ориентировались на мирную сдачу позиций сторонниками монархии и Бахтияра. С другой стороны, левые силы, представленные в основном моджахедами и федаинами, сыграли ключевую роль в ускорении событий — в мобилизации разгоряченных масс на захват власти в столице и других городах.

В ходе революции левые столкнулись с огромными вызовами. Шло открытое противостояние с муллами, со злобным антикоммунизмом большинства клерикалов, с настойчивыми попытками «оградить» антишахское движение от сторонников коммунистической идеологии. Большинство сознательных элементов в левых организациях было вынуждено обходить молчанием эту травлю и делать в пропаганде упор на необходимость консолидации движения на антиимпериалистической платформе. На это их, кстати, нацеливали и «кураторы» из Международного отдела ЦК КПСС.

Такая тактика левых, их призывы к единству на почве совместной борьбы за демократию и прогресс не встречала отклика — за исключением нескольких деятелей шиитской верхушки вроде аятоллы Талегани. Открыто призывать к захвату власти во имя строительства социализма левые группы не могли, понимая, что такой подход приведет лишь к открытой конфронтации с религиозными деятелями, а затем и с массами верующих, которые слепо пойдут за аятоллами.

Когда сформированная по инициативе армейской контрразведки и САВАК «Коммунистическая партия Ирана» во главе с авантюристом Азариюном 9 февраля потребовала — явно в провокационных целях, — чтобы Базарган заранее четко определил место коммунистов в будущей республике, и пригрозила бороться за свои права, руководители федаинов предупредили в ответ, что народ не должен поддаваться на обманные маневры «проамериканских компартий».

За событиями никак не уследить. Когда в полночь должен был начаться комендантский час, в казарме хомафаров при учебном центре на авиабазе Доушан-Тепе в тегеранском районе Фарахабад вспыхнули беспорядки.

Как рассказывали потом очевидцы, стычка началась в результате спора сторонников исламской республики с монархически настроенными военнослужащими, и поводом послужил показ по телевидению записи репортажа о прибытии Хомейни в Иран. Наблюдавшие за авиатехниками гвардейцы вызвали подкрепление, и на десяти грузовиках в Фарахабад было срочно направлено подразделение гвардии. Это заставило хомафаров прекратить споры и занять общую оборону в казарме. Территорию гарнизона оцепили снаружи.

Впервые с сентябрьского объявления чрезвычайного положения правила комендантского часа нарушались в таких масштабах. Людей, скандирующих лозунги, на улицах оказалось столько, что казалось — кричит сам город. Толпы устремились к резиденции Хомейни. По пути их встретили пикеты гвардейцев, открывшие огонь, были убиты три человека. Добравшись до комплекса «Рефах», сотни тегеранцев потребовали, чтобы хомейнисты объявили, наконец, о начале джихада и обеспечили население оружием.

Пока приближенные аятоллы уговаривали народ разойтись и не давать армии повода к расправе, дело революции взяли в руки федаины. Больше восьми тысяч вооруженных боевиков направила эта организация на помощь восставшим, и вокруг авиабазы завязался настоящий бой, в котором к утру погибли не менее шестидесяти человек. Выстрелом в грудь был убит ближневосточный корреспондент Los Angeles Times Моррис, среди раненых оказался и фотокорреспондент агентства France Presse.

Не спали в ту ночь и мы. Но пробираться сквозь патрули в далекий район Фарахабад было нельзя: присутствие советских граждан на том месте, где иранские коммунисты превращали беспорядки в вооруженное восстание, могло стать козырной картой в руках врагов как Ирана, так и нашей страны.