10 февраля 1979 года

Какая ирония! В городе, охваченном народным восстанием, газеты рассуждают о «тупике революционного движения». Утренняя Tehran Journal сфокусировала внимание не на сути событий, а на мнении деятелей, не игравших заметную роль в событиях последнего времени, и выступила с любопытной редакционной передовицей:

Вопрос «Монархия или республика?» завел иранскую революцию в тихую гавань. После периода драматического взлета: отъезда шаха, возвращения Хомейни и провозглашения временного правительства — темп движения заметно снизился.

Два главных противника выступили с речами, которые ненамного продвинули нас вперед. Даже демонстрации в минувший четверг были относительно слабыми. Возбуждение стихает. Волна революции бьет в твердую стену, медленно размывая ее, но даже близко не доходя до разгромного конца. Стену отличий привычной монархии от загадочной республики быстро не разобьешь, как показывает нынешнее снижение темпа. Ни Бахтияр, ни военные этого допускать не собираются.

А силы оппозиции показали впервые, что у власти улицы есть предел, приняли это и перешли к медленному закулисному давлению. Вчерашняя речь Базаргана показала, что он, возможно, будет действовать по-своему, а не под полным контролем Хомейни, что он может оставить дверь открытой для компромиссов и секретных переговоров.

Эти аналитические выводы делались в тот момент, когда тегеранцы спешили на помощь восставшим в Фарахабаде авиатехникам. Концентрируя внимание на словопрениях политиканов — вступивших в коалицию с муллами базаргановцев и отстаивающих конституционную монархию сторонников Бахтияра — газета за формой не увидела содержания, не учла главные в этот час факторы революционного движения.

О том, что происходило в иранской столице в ночь с 9 на 10 февраля, неплохое представление дают опубликованные много позже тексты докладов, которые поступали в координационный центр военной администрации от агентов, находившихся на улицах. Во некоторые из этих рапортов:

«Полночь. Перед 14-м полицейским участком собралась толпа численностью до трех тысяч. Разошлись без инцидентов».

«01.00. В районе Шемиран проходят разрозненные демонстрации».

«01.00. На подступах к Фарахабадским казармам наблюдаются скопления горожан численностью до двух тысяч. Начались стычки. Ранен один из демонстрантов».

Перестрелки вокруг казарм прекратились к 4 часам ночи, когда гвардейцы, исчерпав запас патронов, отступили под прикрытие танков и бронетранспортеров. Ранним утром бой возобновился. Снова — донесения агентов военной администрации:

«06.00. У ворот Фарахабадских казарм из толпы открыт огонь по охране. Несколько человек ранено, в том числе полковник Тавана».

«08.30. Столкновения у ворот казарм с участием групп студентов и других демонстрантов».

«09.00. В результате выстрелов со стороны гражданских лиц ранено семь охранников. Танк гвардейцев подожжен бутылкой с горючей смесью. Огонь быстро потушен».

«09.07. У охраны казарм кончились боеприпасы. Нападавшие предприняли атаку».

«09.15. Начался штурм штаба военновоздушных сил в Фарахабаде».

«09.30. Вооруженное нападение совершено на посольство США».

«09.50. В гарнизоне Эшратабад ранен сержант, когда по построенному на плацу личному составу был открыт огонь из-за забора».

«10.00. Из ворот третьего гарнизона авиабазы в Мехрабаде вышла группа военных в форме. Скандируя лозунги в поддержку Хомейни, они направились в сторону центра города». «10.10. На улице Валиахд около тысячи солдат и офицеров ВВС устроили митинг. Лозунги — в поддержку правительства Базаргана. Около кинотеатра «Монако» некий «комитет имама Хомейни» начал раздавать населению винтовки. Оружие отобрано у часового на улице Незамабад».

«10.45. Перестрелки переместились внутрь территории штаба военно-воздушных сил. Охрана докладывает о невозможности дальнейшего сопротивления».

«11.00. Гарнизон авиабазы Доушан-Тепе захвачен. Военнослужащие, открыв арсенал, выбрасывают оружие через забор населению».

«11.00. Командир учебного центра ВВС капитан Нушафарин-Джами роздал оружие хомафарам и призвал их атаковать гвардейцев».

«11.00. Около Мехрабада примерно 10 000 летчиков и солдат ВВС устроили сидячий митинг вместе с горожанами. Неизвестной группой захвачена больница «25 шахривара». Убит водитель машины скорой помощи, а остальные водители объявили в знак протеста забастовку. Персонал нескольких больниц отказывается принимать раненых военнослужащих».

С утра я помчался в штаб-квартиру хомейнистов, рассчитывая узнать что-то дополнительное о происходящем. Проехать туда было непросто. Повсюду строились баррикады из мусора, камней, пустых бочек, какого-то металлолома и досок. Как огневые рубежи эти невысокие завалы оставляли желать много лучшего, но, по замыслу горожан, они должны были помешать продвижению войск. Слышу крики: «Гвардейцы не пройдут!» Большинство тегеранцев, по их словам, готовятся к ночным боям.

В наскоро оборудованном пресс-центре не оказалось никого, кто смог бы выдать журналистам — а я оказался там не один — хоть какую-нибудь информацию. Такого развития событий здесь не ожидал никто, и никто не знал, как реагировать на полустихийное восстание, тем более что начали его левые группы.

Снова иду на улицы, к людям. Баррикад стало больше. Чтобы проехать из центра на запад в сторону аэропорта, мне потребовалось часа два с половиной. Машину то и дело останавливают, направляют в объезд. В нескольких местах я вижу небольшие митинги, причем в ядре некоторых — по нескольку военных, в основном из состава ВВС.

Действия хомафаров в этой революции чем-то напоминают выступления кронштадтских моряков в октябре 1917 года. И те тогда оказались самой революционной прослойкой в вооруженных силах. Здесь же инициатором восстания стал технический персонал ВВС.

В сторону Фарахабада проехать нет никакой возможности. О событиях там позднее напишет американский посол Салливан:

Схватка, которой мы опасались, стала реальностью. Она началась, когда младшие офицеры ВВС и новобранцы на авиабазе Доушан-Тепе взбунтовались и разоружили бронетанковое подразделение имперской гвардии. Захваченные мятежниками танки были повернуты против штаба вооруженных сил, где находились тогда многие американские военные, в том числе и генерал, возглавлявший американскую консультативную группу по оказанию военной помощи Ирану.

В тот день я до глубокой ночи вместе с нашими агентами среди революционеров пытался вызволить американцев из бункера, в котором они оказались, как в западне. Мои усилия уже были близки к успеху, когда мне вдруг позвонили по международному каналу связи и открытым текстом передали послание Бжезинского, который спрашивал, не смогу ли я организовать военный переворот в целях подавления революции. Очень жаль, но мой ответ нельзя воспроизвести в печати.

В Иране воцарился хаос. Армия развалилась. Оружие солдат попало в руки разнородных элементов в составе революционных сил, которые после отъезда шаха в свою очередь принялись конфликтовать друг с другом.

Базарган и его правительство были неспособны восстановить порядок, а Хомейни, стремясь остаться номинальным вождем революции, не хотел отдавать никаких распоряжений, наперед зная, что они все равно не будут выполнены.

Радиоприемник в машине я не выключал. И вот — передают очередной приказ военного коменданта столицы. По его распоряжению, запрет появляться на улицах 10 февраля должен вступить в силу намного раньше, с 16:30, и продолжаться до пяти часов утра. Рахими предупредил, что в случае необходимости комендантский час будет продолжаться круглые сутки.

Пока я ехал в корпункт, чтобы передать в Москву сообщение о ночных боях, строительстве баррикад и новых указаниях военных властей, с воззванием выступил и Хомейни. Как и ожидалось, оно было не революционным призывом, а только предупреждением и угрозой в духе предыдущих высказываний аятоллы.

Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!

Отважный народ Ирана! Уважаемые жители Тегерана!

Как вам известно, я настаиваю на мирном решении иранских проблем. Однако, поскольку аппарат тирании и насилия чувствует себя закономерно обреченным, он прибег к преступлению: напал на героический исламский народ в городах Горган и Гомбеде-Кавус, устроив там массовые убийства. В Тегеране гвардейская дивизия неожиданно атаковала примкнувшие к народу военно-воздушные силы, которые с народной помощью храбро победили ее.

Я осуждаю это бесчеловечное нападение гвардии. Путем такого братоубийства они желают сохранить в нашей стране засилье иноземцев и возвратить на место грабителей.

Хотя я еще не отдал приказ о священной войне и хочу сохранения мира и решения проблем народным единогласием в рамках закона, терпеть такое варварство не могу. Я предупреждаю: если вы не оставите это братоубийство и если гвардейская дивизия не вернется на место, если армейское командование не воспрепятствует этим проявлениям вражды, то я приму свое последнее решение, уповая на Господа. Ответственность ляжет на непокорных и преступников.

Я хочу, чтобы героический народ Тегерана сохранял спокойствие и порядок вкупе с бдительностью перед лицом происков врага, если силы напавших отступят.

Но надо быть бдительными и в готовности защитить ислам и мусульманские принципы. Сегодняшнее заявление военной администрации является вызовом и нарушением шариата, и народ ни в коем случае не должен ему подчиняться.

Дорогие братья и сестры! Не поддавайтесь страху, так как по воле Бога победит правое дело. Я прошу у Всевышнего победы для исламской нации. Мир и благословение Аллаха на вас. Рухолла Мусави-Хомейни.

Пусть установится строй исламской справедливости!

На роль вождя революции аятолла никак не претендовал и явно боялся вооруженного народа. Возбужденные и настроенные побоевому тегеранцы не обратили никакого внимания на призывы аятоллы к сохранению порядка и мирным методам. Они взяли из воззвания только сигнал к нарушению комендантского часа и интерпретировали его шире, чем хотелось Хомейни, решив продолжать уличные выступления в течение всего дня.

Со строительства баррикад молодежь переключилась на штурм опорных пунктов старого режима, поначалу — мелких. За день были захвачены и разоружены семь полицейских участков. Я видел, как после штурма участка на улице Шах Реза из его окон и дверей выбрасывали кучи бумаг, часть из которых имела гриф «Совершенно секретно». Документы усеяли тротуары и проезжую часть.

За здание Дворца правосудия шел настоящий бой, долгий и упорный. К пяти часам вечера все въезды в столицу контролировались вооруженными отрядами населения. Отряды эти ориентировались на слухи о приближении к городу бронетанковых колонн монархистов из других городов. В 22 больницы Тегерана поступило 175 убитых и 664 раненых.

Ход событий 10 февраля внушает тревогу — по весьма сходным или совпадающим причинам — как религиозному руководству во главе с Хомейни, так и наблюдателям-американцам. Вот что писал по этому поводу еженедельник Time:

Вспышка кровавых столкновений между солдатами и вооруженным населением привнесла два тревожных фактора в иранскую политическую ситуацию. Один заключается в том, что воинствующие марксистские силы могли оказаться сильнее, чем полагали посторонние наблюдатели. Второй фактор — возможность того, что Хомейни не располагал полным контролем над революцией, которую до сих пор он направлял со значительным искусством.

Аятолла не издал никаких призывов браться за оружие. Более того, многие муллы на улицах просто умоляли горожан понять, что время вооруженной революции не настало.

Автомобили с громкоговорителями, посланные, по некоторым данным, самим Хомейни, кружили по району около авиабазы, передавая настойчивые просьбы к демонстрантам — разойтись по домам, но слова из динамиков заглушались звуками боя и сиренами санитарных машин.

Разойтись по гарнизонам призывал гвардейцев и хомафаров аятолла Талегани. Призывы решать конфликт мирным путем поступили из Кума от аятоллы Шариатмадари.

Но делавшая революцию молодежь отказывалась повиноваться богословам, и шиитским лидерам пришлось задуматься над тем, как обернуть выходившие из-под контроля события себе на пользу и не потерять репутацию борцов против шахской деспотии.

Находясь на улице среди восставшего народа или сидя у радиоприемника, журналистам, конечно, невозможно было узнать о закулисной возне политиков. Лихорадочная деятельность американцев, Бахтияра, генералов и ближайшего окружения Хомейни стала проясняться только много времени спустя, когда в печать просочились свидетельства очевидцев или участников тайных совещаний и встреч.

Бахтияр поспешил созвать в своей канцелярии Совет национальной безопасности. На этом заседании, где большинство участников составляли военачальники, премьер-министр заявил, что вооруженные силы стоят перед выбором: либо защищать монархию и сражаться, либо капитулировать и согласиться на провозглашение республиканского строя, чтобы избежать колоссального кровопролития.

Это предложение буквально взбесило генерала Абдольали Бадреи — командующего сухопутными войсками и бывшего командующего шахской гвардией. По неподтвержденным сведениям, перед бегством из Ирана шах оставил Бадреи подписанный заранее указ, который назначал генерала главой правительства. Указ должен был вступить в силу в том случае, если военный путч окажется неизбежным ради сохранения монархии. После слов Бахтияра генерал воскликнул:

— Я не предам шаха!

— Какого шаха? — ответил Бахтияр. — Шаха, который развалил эту страну? Кто стал величайшим негодяем и подлецом в мире?

Бадреи схватился за пистолет, но вмешавшийся в перебранку Гаребаги помог разоружить коллегу и выдворить его из комнаты.

После этого Бахтияр, который, видимо, верил, что армия повинуется его приказам, отдал распоряжение собрать всех военнослужащих в казармы и не вмешиваться в уличные беспорядки. Генералы, посовещавшись, объявили, что смогут выполнить это указание только через 24 часа. Бахтияр согласился и немедленно позвонил Базаргану и сказал, что готов уйти в отставку, но требует лишь полной публикации своего заявления об этом.

Однако события, а точнее — бросившиеся на штурм воинских гарнизонов отряды моджахедов и федаинов — сорвали договоренность политиков об упорядоченном и плавном переходе власти.

Последним оплотом Бахтияра на его посту оставались офицеры, которые видели в нем единственную, хотя и чрезвычайно слабую возможность сохранить монархию и монархические вооруженные силы. Когда же Бахтияр в присутствии генералов склонился к идее республики, они отвернулись от последнего шахского премьера и примкнули к Гаребаги, который давно вел переговоры с шиитской верхушкой. Республика Хомейни показалась армейскому командованию гораздо реальнее, чем правительство Бахтияра, заслужившее в эти дни в Тегеране меткое определение: «Нечто чуть большее, чем телефонный аппарат».

Журнал «Омиде Иран» без указания на источники информации впоследствии напишет, что за несколько дней до восстания Гаребаги договорился с представителями Хомейни о сдаче вооруженных сил. Противники той договоренности генералы Бадреи и Биглари были убиты при загадочных обстоятельствах в разгар восстания: один в собственном кабинете, а второй якобы личным шофером.

Призывы мулл к сдержанности и мирным путям решения проблем косвенно подтверждают наличие такой договоренности. Гаребаги от имени будущего правительства обещал другим генералам личную неприкосновенность в случае добровольной сдачи, но, как оказалось потом, спокойно сложившие оружие и не пожелавшие скрыться военачальники во главе с Рахими были, несмотря на гарантии, расстреляны. Сам Гаребаги исчез после восстания со сцены, однако, по свидетельству анонимных источников, стал на время кем-то вроде военного советника при хомейнистах — разумеется, инкогнито.

Днем Бахтияр выступил в сенате. Обвинив все иранские газеты во лжи, он заявил, что пресса использует предоставленную ей свободу для клеветы и подстрекательства. По его словам, ни одного военнослужащего не было отдано в последние дни под трибунал за участие в демонстрациях, как утверждали журналисты. (В штаб-квартире Хомейни сегодня я видел плакат: «Вчера за участие в демонстрациях расстреляли 245 авиатехников»).

Бахтияр сказал, что «чуждые элементы, оппортунисты и конъюнктурщики мешают проводить революцию в рамках законности и конституции», и продолжил: «Определенные силы пытаются осуществлять революцию внутри революции, чтобы поставить у власти нового диктатора… Хомейни, — добавил он, — потерял контроль над положением, но я буду любой ценой сопротивляться восстанию».

С какими силами премьер намерен сопротивляться воле народа, непонятно. Все свидетельства говорят о распаде армии. С одной стороны, широко распространилось дезертирство. На территории одного из столичных гарнизонов к вечеру осталось всего семь солдат. Большая группа военнослужащих опубликовала в газетах заявление солидарности с народом. Укрывавшиеся в воинских частях американцы стали бояться и иранских военных, предпочитая прятаться в городе. Часть из оставшихся в Иране семи тысяч американцев пришлось эвакуировать с базы Доушан-Тепе на вертолетах.

С другой стороны, некоторые из проамерикански настроенных иранских военных завершают переброску за границу самого ценного и секретного вооружения из накопленного шахом в стране арсенала. В Саудовскую Аравию перелетели истребители «томкэт» с ракетами «финикс». На транспортных «геркулесах» вывезена аппаратура со станций электронного шпионажа. Вся эта операция, по данным Figaro, завершилась к 9 февраля.

Вплоть до этого дня американцы фактически хозяйничали на многих иранских военных объектах, и потому трудно сказать, насколько в этой эвакуации замешаны известные симпатиями к США некоторые члены Совета исламской революции. Во всяком случае, слухи об этом в Тегеране ходят упорные. Недаром Салливан в приведенном выше отрывке из воспоминаний указывает на своих «агентов среди революционеров», имея в виду непосредственное окружение Хомейни и Базаргана.

По сообщениям из провинций, столкновения шли повсюду. В поддержку восставших в Тегеране хомафаров выступили участники демонстраций в других городах. И везде — призывы к Хомейни объявить, наконец, священную войну. В Тебризе, Мешхеде, Исфахане, Керманшахе, несмотря на комендантский час, жители выходили на улицы, скандируя: «Превратим переворот в контрпереворот!» Пытался подсчитать общее число жертв на периферии, получилось около тридцати убитых.

11 февраля 1979 года

В этот день — 22 бахмана 1357 года по иранскому календарю — тегеранское восстание вступило в решающий этап.

Ночью начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги созвал не собиравшийся уже много лет Высший военный совет в составе 50 военачальников. В ходе короткого совещания он добился согласия коллег на объявление о нейтралитете армии на основании «братства с народными массами».

Когда сообщение с текстом решения Совета было передано по радио, начальник штаба счел свою миссию выполненной, и когда другие генералы бомбардировали его телефонными сообщениями о столкновениях, арестах и налетах на воинские части, неизменно отвечал: «Армия объявила о нейтралитете. Я гарантирую, что вас никто не тронет».

Срочность совещания Высшего военного совета была продиктована стихийными выступлениями на улицах. Ранее Гаребаги планировал вечером 11 февраля принять участие в тайной встрече с членами Совета исламской революции, чтобы договориться о передаче полномочий и сохранении вооруженных сил в неприкосновенности.

Известие о нейтралитете армии было расценено на улицах как победа. В ряде районов демонстранты принялись скандировать лозунги с приветствиями военнослужащим. Агент САВАК в донесении даже предположил, что вслед за передачей по радио решения генералов сторонники Хомейни начнут возвращать оружие в арсеналы. Однако некоторым деятелям антишахского движения демарш Гаребаги показался половинчатым. Лидер «Джомбеш» Али Асгар Хадж-Сейед-Джавади опубликовал в газете «Эттелаат» комментарий, в котором обратил внимание на тот факт, что вооруженные силы объявили лишь о нейтралитете, а не о переходе на сторону народа, как хотелось бы радикальным группировкам оппозиции.

Приказам Гаребаги и решению Высшего военного совета подчинились не все. Позже в печати появились свидетельства о готовившемся военном перевороте во главе с генералом Мехди Рахими. Начало резни было намечено на 11 февраля. Шеф тегеранской полиции генерал К. Носрати так рассказывает об этом:

Генерал Рахими приказал силам армии и полиции открывать в полночь огонь по любой движущейся цели. Обсудив это распоряжение, мы вместе с шефом полиции страны генералом Д. Моулави решили взять порученную нам операцию под контроль.

Согласно приказу Рахими, все полицейские участки города должны были стать опорными пунктами переворота. Личному составу поручалось устроить на верхних этажах и крышах укрытия для ведения огня и поддержки ожидавшихся воинских частей, в том числе бронетанковых. Однако, когда с субботы 10 февраля в Главное управление полиции стали поступать отчаянные телефонограммы о штурмах участков, мы с Моулави, как давно сочувствовавшие оппозиции, увидели прекрасный шанс, чтобы повлиять на ситуацию. Мы давали звонившим полицейским указания эвакуировать участки и спасать свою жизнь.

Таким образом, в большинстве участков восставшим не пришлось сталкиваться с серьезным сопротивлением, и к тому же они получили в руки оставшееся там оружие. После того, как был отдан последний наш приказ, я поспешил в полицейское училище, где обнаружил, что его помещения захвачены чужими полицейскими и солдатами, перешедшими на сторону восстания. Тут я оставил всякую мысль о нападениях и заговорах и уехал.

По плану заговора первым ударом предполагалось истребить до десяти тысяч человек. Отдельным пунктом приказа предписывалось убийство любого появившегося на улице журналиста, фотографа или кинооператора. Когда генерал Гаребаги узнал о подготовке путча, он подверг Рахими взысканию. Что касается самого Рахими, то он до самого расстрела переживал провал и в ошеломлении никак не мог понять причин неудачи.

Трудно установить достоверность таких рассказов. По другим источникам, упомянутый здесь генерал Моулави уехал из Ирана еще в январе.

Уже после восстания в захваченном штабе гвардии был обнаружен и расшифрован план города с пометками: часть районов Тегерана должна была подвергнуться интенсивному обстрелу стратегически размещенных артиллерийских батарей. В город направлялись более двухсот танков.

Журнал «Омиде Иран» опубликовал позже сведения о последних распоряжениях Бахтияра на иранской земле. Премьер-министр якобы отдал приказ командующему ВВС генералу Амиру Хосейну Рабии подвергнуть бомбардировке с воздуха расположенные в столице арсеналы, включая склад оружия около площади Жале в густонаселенном районе города, чтобы помешать восставшим вооружаться. Не выполнивший приказ Рабии в показаниях исламскому трибуналу перед расстрелом сказал:

— Если Бахтияр с Базарганом собирались установить республику, то какого черта делали мы? Бомбежка только ухудшила бы положение и привела к новым жертвам.

В течение самых напряженных суток революции в столице были захвачены все главные опорные пункты шахского режима. Под контроль молодежных отрядов перешли гарнизоны Джамшидие, Джей, Каср и, после длительного штурма, Эшратабад.

В штаб-квартиру Хомейни я ехал мимо ограды гарнизона Каср. Над зданием штаба болтался самодельный белый флаг, а из другого здания поднимался столб дыма, видный всему городу. Охрана находившегося здесь штаба верховного главнокомандующего сдалась без сопротивления. В гарнизоне Юсефабад были захвачены несколько генералов, в том числе глава военной администрации. В руки восставших перешел большой склад оружия и боеприпасов армейского управления тылового обеспечения.

Собравшимся в хомейнистском прессцентре журналистам зачитали решение Высшего военного совета о нейтралитете армии, а потом сообщили, что аятолла вновь призвал население к бдительности и «возможной обороне». Кроме того, Хомейни приветствовал «возвращение военных в казармы». Реакции на действия восставших не было никакой! Такое впечатление, что духовному лидеру забыли сообщить о происходящем на улицах.

Журналисты делятся информацией. В тегеранском пригороде Рей окопавшиеся вокруг гробницы Резы-шаха солдаты перед тем, как сдаться, застрелили около пятидесяти нападавших. На здании «Еврейского агентства», захваченном ночью, появилась самодельная вывеска «Посольство Палестины». Вместе с политическими заключенными из тюрем выходят тысячи уголовников. Захвачен исторический дворец Гулистан.

Еду на север к самой большой иранской тюрьме Эвин. Ее как раз в этот момент захватывают штурмом. Не успел — уже захватили. Прямо перед моим приездом несколько нападавших подорвались на мине, заложенной охраной с внутренней стороны ограды. С воем прибывают три машины скорой помощи. Юноши с белыми повязками на лбу — моджахеды или федаины — выносят на носилках трупы. Внутрь не пускают.

Побывав в корпункте и после долгих мучений со связью отправив в ТАСС свежую информацию, я поехал в сторону гвардейских казарм в Лавизане. Военных машин нигде не видно, проезжают только грузовики и пикапы, набитые молодыми людьми с оружием. Новоиспеченные боевики проносятся мимо по трое-четверо на мотоциклах. Разговаривать и давать интервью им некогда, они отмахиваются от журналистов, как от назойливых мух.

По дороге пришлось сделать большой крюк, чтобы объехать гарнизоны в Салтанатабаде, оцепленные молодежными отрядами. В Лавизан проехать тоже не удается, машину останавливают пикеты революционеров. Эти настроены совсем уж решительно и грозят застрелить, если я не поверну назад.

Уже после пяти часов вечера восставшие прорвались в телевизионный центр и захватили студии. Одновременно под контроль взяты все радиостанции Тегерана. Молодой диктор Али Хосейни, несколько месяцев не появлявшийся на работе вместе с другими забастовщиками, услышал о готовящемся захвате телецентра, когда с друзьями занимал один из гарнизонов в западной части города. Он тут же устремился на улицу Пехлеви и ворвался в свою студию вместе с первым вооруженным отрядом.

Оставив винтовку, Хосейни, еще разгоряченный боем, объявил всему Ирану, что отныне средства массовой информации находятся в руках революционного народа. На экранах вновь появилась заставка в виде львов с цветами в лапах и надписью: «Привет тебе, весна свободы!» Зазвучали революционные песни и марши.

Али Хосейни и его товарищи Масуд Айяз и Джамшид Адили быстро превратили телевидение и радио во что-то вроде координационного центра восстания. Одним из первых сообщений стало коммюнике нового органа власти с длинным названием «Временный оперативный штаб исламского революционного движения иранского народа».

Коммюнике, подписанное полковником Носратоллой Тавакколи, напоминало о решении генералитета объявить нейтралитет и о приказе военнослужащим вернуться в казармы. Штаб призвал создавать в каждом районе органы порядка, налаживать местными силами снабжение населения, регулировать уличное движение и пресекать «подстрекательскую деятельность врагов исламского движения».

Судя по всему, сторонники Хомейни решили вырвать инициативу у начавших восстание левых организаций и, опираясь на верующие массы, создавать свои органы власти взамен упраздненных шахских. «Доделывать» революцию будут теперь силы, вставшие на сторону шиитских богословов.

По радио и телевидению переданы требования к военному командованию: немедленно выявить лиц, виновных в перестрелках около Касре-Фируз, площади Бахарестан и Фарахабада. Дикторы зачитывают поступающие по телефону просьбы революционных формирований о подкреплениях в том или ином районе, сообщают о вспыхнувших на западе Тегерана больших пожарах, опровергают слухи о появлении в водопроводе отравленной воды, цитируют рецепты по проверке воды домашними средствами. То и дело слышны приказы воинским подразделениям, инструкции и распоряжения отдельным отрядам.

В перерывах звучит музыка — и старая, и новая. В число транслируемых записей попадает нечто курьезное: после «Болеро» Равеля пошла мелодия «Боже, царя храни» (по-моему, из звуковой дорожки фильма «Доктор Живаго»). Но вот и сюрприз. Передают «Революционную сюиту» неизвестного иранского композитора. Тревожная отрывистая музыка идет на фоне записей звуков ночных демонстраций. Оркестр сменяется приглушенным хором молодых голосов, потом на первый план выходит шум толпы, беспорядочные выстрелы, сдавленные крики, далекое скандирование: «Смерть шаху!»… Нарастает тарахтенье снижающегося вертолета, автоматные очереди. Музыка продолжается гдето фоном, рваной мелодией.

Эффект неожиданный и ошеломляющий. Именно это мы слышали каждую ночь в городе. Именно такая музыка, так и кажется, звучала в сердцах молодых иранцев, бросавшихся на цепи солдат. Как заметил корреспондент «Правды» Саша Филиппов, «революции делаются молодежью и поэтами».

Про комендантский час все забыли. Чрезвычайное положение исчезло вместе с военной администрацией. Когда стемнело, я снова выехал в город. За университетом подсаживаю спешащего парня. Он разговорился:

— Отслужил в армии после призыва уже семнадцать месяцев. Гарнизон мой свободен, и я решил помочь народу. Сейчас на Лалезаре возьму свой мопед, а оттуда — на площадь Жале. Там, я слышал, выдают оружие. — Помолчав, сквозь зубы, — Я их всех на кусочки…

Я не стал спрашивать, кого это «всех» он собирается разделать «теке-теке». Ясно было одно: солдат воспринимает дело, начатое восставшими, как свое личное, и врагов страны считает своими личными врагами.

На Лалезаре сажаю в машину двух бойких ребят лет по семнадцати, едем в сторону телецентра. Спрашиваю в шутку:

— А вы что же без оружия? Таких, вроде бы, сейчас в Тегеране не найдешь.

— А это видел?

Из-под пиджака появляются две банки — гранаты со слезоточивым газом. Это все, что досталось моим попутчикам при разгроме полицейского участка.

За полкилометра до телецентра машину останавливает пикет вооруженных людей. Седоки мои удалились, а мне пришлось открывать багажник и доказывать, что я не везу ни оружия, ни взрывчатки. В конце концов машину все-таки завернули обратно, нехотя объяснив, что группа офицеров предприняла только что попытку отбить телестудии.

Вернувшись к себе, сажусь к телевизору. Идут сообщения из провинций. В Дизфуле жители, потеряв двух человек убитыми, разоружили личный состав бронетанковой бригады. В Хамадане захвачена мэрия, в Иламе — канцелярия генерал-губернатора провинции, в Баболе, после долгого штурма, — летний дворец шаха. Ожесточенные уличные бои идут в Ширазе, где особенно много военных (база ВВС, воздушно-десантная бригада, учебный центр пехоты и бронетанковый центр, в котором пару месяцев служил и я). Там убито 40 и ранено 350 человек. К концу дня, открыв арсеналы, к восставшим присоединилось большинство военнослужащих. Бои идут в Абадане, в БендерАббасе к горожанам примкнули военные моряки. Всего за день в провинциях убито 230 человек.

А в столице за два дня столкновений число убитых достигло уже 654. Раненых — больше 2700. Больницы через радио и телевидение обращаются за помощью, прося кровь для переливания, перевязочные материалы, приглашая добровольцев-санитаров.

Жертв было бы больше, если бы не пассивный нейтралитет армии, который подкреплен и призывами Хомейни. В фетве, переданной по радио и телевидению, аятолла освободил всех военнослужащих от присяги, данной шаху. В результате многие гарнизоны сдались с белыми флагами.

В ряде случаев из-за инертности военных возникали парадоксальные ситуации. Я слышал рассказ офицера, который сдал гарнизон Джей восставшим. Когда он предложил мулле, сопровождавшему отряд восставших в роли уполномоченного хомейнистского штаба, ключи от помещений с оружием и боеприпасами и напомнил о нейтралитете армии, тот сделал вид, что не заметил офицера, и в революционном духе дал приказ инсценировать штурм арсенала, разбив двери. Однако в других местах революционерам пришлось вести настоящий штурм последних позиций монархистов.

12 февраля 1979 года

Власть в Тегеране окончательно перешла к сторонникам Хомейни. Бахтияр при неясных обстоятельствах исчез, и в его канцелярию на улице Пастера перебрался Базарган. Первым своим указом он назначил начальником Объединенного штаба вооруженных сил генерала Мохаммада Вали Гарани.

Одновременно объявлено о назначении трех заместителей премьера и временного начальника полиции. После этого Базарган распорядился закрыть на 24 часа все аэродромы страны.

Представители генералитета и командующие видами вооруженных сил объявили, что отныне армия стоит на стороне народа. Опубликован приказ, предписывающий всем офицерам и генералам, находящимся на действительной службе, явиться на следующий день в свои части, но в штатской одежде (во избежание инцидентов на улице). В этом же приказе говорится о роспуске контрразведывательных отделов в штабах и армейских трибуналов с подчиненными им следственными органами.

А вооруженные отряды продолжают захват стратегических объектов, однако инициатива перешла от левых организаций к Временному оперативному штабу во главе с Тавакколи.

О том, кто этот полковник, журналисты узнали только через несколько недель после восстания, когда в гостинице «Интерконтиненталь» состоялась прессконференция американского общественного деятеля Роберта Шонмана.

Предъявив в качестве доказательства магнитофонную запись своих бесед с Тавакколи, Шонман рассказал, что полковник принял его, приехавшего собирать сведения о зверствах шахской военщины, за сотрудника ЦРУ и обратился с просьбой: передать в Вашингтон содержание планов, разработанных группой иранских военных.

По словам Тавакколи, записанным за месяц до восстания, вооруженные силы не смогут подавить массовые выступления, поскольку окажутся разложенными после физического уничтожения ими 10-15 тысяч человек. По предложению полковника, Соединенные Штаты должны были оказать иранским офицерам помощь в сбережении армии, несмотря на все революционные пертурбации. Сохранив костяк вооруженных сил, воспитанных при шахе в проамериканском духе, офицерство сможет провести широкую пропагандистско-подрывную кампанию по дискредитации левых сил и религиозной верхушки, после чего, через шесть-семь месяцев, армия не распадется и в случае истребления ею полумиллиона человек. В итоге, как заявлял Тавакколи, к власти придут военные, которые обязуются обеспечивать интересы США в Иране и всем регионе.

Деятели базаргановского правительства, позже уличенные в связях с американцами, поспешили объявить Шонмана агентом ЦРУ и выставили его из Ирана. Тавакколи же ушел в почетную отставку: я видел его гуляющим по центральным тегеранским улицам. Именем генерала Гарани, которого Тавакколи называл в числе единомышленников, названа столичная улица после того, как тот погиб в апреле 1979 года от рук террористической группы «Форкан».

Но вернемся в 12 февраля 1979 года. Отряды, посланные из штаба Тавакколи, выполняют поставленную перед ними задачу: не допускать укрепления и вооружения левых групп, размещать своих уполномоченных в важнейших точках. К этой миссии привлечено много мулл.

Активность левых не на шутку беспокоит Хомейни. В переданном по радио и телевидению обращении он призвал горожан сдавать новым властям оружие, захваченное в арсеналах (по скромным подсчетам, за два дня в руках населения оказалось до трехсот тысяч единиц стрелкового оружия). Аятолла подчеркнул, что это оружие является «общественной собственностью» и никто не имеет права хранить, продавать или накапливать его. На использование оружия, добавил он, накладывается религиозный запрет за исключением случаев, когда имеется особое разрешение властей. «Армия находится в руках революции», — продолжал Хомейни, настойчиво призывая не нападать на гарнизоны и военнослужащих.

Как-то походя он провозгласил шахский режим павшим и добавил: «Победа близка». Он отметил, что страна находится на крайне чувствительном историческом этапе и сталкивается с серьезным кризисом. «Не давайте врагам просачиваться в ваши ряды, сохраняйте единство. Беспорядок должен быть прекращен».

Это обращение Хомейни, как и аналогичные призывы революционных органов власти, передавалось по радио и телевидению в течение всего дня. Новое правительство даже пригрозило использовать армию против тех, кто не сдает оружие, то есть, как отметила Kayhan International, «против тех, кто помог новым правителям прийти к власти».

Мне сообщили коллеги, что кое-где оружие не отбирают, а раздают, и делается это по прямому распоряжению Хомейни. Чтобы выяснить, в чем дело, направляюсь в штабквартиру аятоллы.

В помещении пресс-центра окна задернуты шторами, и на каждом красуется бумажка с надписью: «Осторожно, из окон не выглядывайте!» Несколько журналистов, конечно же, глядят туда, не отрываясь. Во дворе идет раздача автоматических винтовок. В одну кучу свалены приклады, в другую — стволы с затворами, в третьей видны магазины, чуть дальше — ремни и какие-то железки.

Ответственный за работу с прессой Насер Хакгу просит извинить его и убегает из комнаты. Возвращается он минут через пять с новенькой, еще в масле, винтовкой и вместе с журналистами рассуждает, как надо вставлять магазин с патронами — система G3 Heckler Koch для большинства из нас незнакомая.

Оказав с ливанским коллегой посильную безграмотную помощь иранцу, переходим к вопросам. Выясняется, что, стараясь отобрать оружие у левых группировок, хомейнисты одновременно вооружают своих сторонников. Винтовки выдаются не только здесь, но и в некоторых мечетях — тем, кто предъявляет свидетельство о прохождении воинской службы и ходатайство-рекомендацию за подписью районного муллы. Формируются отряды, передаваемые затем либо районным «революционным комитетам», либо центральному оперативному штабу.

Несколько не соответствуют положению вещей и призывы Хомейни не нападать на гарнизоны и военнослужащих. В течение дня захвачены расположения воинских частей в Салтанатабаде, Лавизане, шахские дворцы Саадабад и Ниаваран, базы Мехрабада. Призывы аятоллы направлены на срыв помощи населения отрядам левых, на монополизацию захвата власти исключительно силами клерикальной направленности.

В очередях за оружием я вижу много солдат с нашивками гвардейской дивизии на рукаве. Совсем недавно они считались главной силой при подавлении антишахских выступлений и расстрелах демонстраций. Ну что же, это не единственный парадокс иранской революции. Пора бы уже и привыкнуть.

В Салтанатабаде и Мехрабаде на военных объектах арестованы несколько американских офицеров, в том числе три генерала. Их с триумфом доставили прямо к Хомейни, который распорядился отпустить иностранных пленных на все четыре стороны.

В гвардейском гарнизоне Лавизан подразделения «бессмертных» заняли круговую оборону, поставили кольцом танки и бронемашины, укрепили огневые точки брустверами из мешков с песком. Два часа революционный отряд не решался на атаку, а когда все-таки пошел вперед, гвардейцы без единого выстрела подняли руки и белые флаги. Устрашающие парады — в прошлом.

Пять тяжелых танков, загородивших вход на территорию последней резиденции шаха — Ниаваранского дворца, тоже не сделали ни одного выстрела. Солдаты, сложившие оружие перед представителем Хомейни в лице муллы из соседней мечети, были в шоковом состоянии, как рассказывают очевидцы. Еще утром, часов в семь, на импровизированном параде они хором клялись положить жизнь за обожаемого монарха, а теперь их разоружает отряд гражданских численностью около сорока человек. На башнях «чифтейнов», застывших у ворот, плясали мальчишки, пока гвардейцев выводили из дворцового парка.

При взятии штаб-квартиры САВАК в Салтанатабаде несколько человек погибли, подорвавшись на минах во дворе. Но не обошлось и без курьезов. Рядом со зданием нашли вход в большой туннель и решили, что это начало каких-то секретных объектов: застенков, казематов и тому подобного. Пригласили съемочную группу, которая потратила уйму пленки, делая сюжет о тайнах САВАК с соответствующими туманными комментариями репортера. А секрета не было. Туннель представлял собой часть канализационного коллектора системы, строительство которой началось за несколько лет до этого. Тегеранцы, незнакомые с такими системами (все строения столицы стоят над глубокими выгребными ямами), естественно, не могли сразу определить назначение «таинственного» объекта.

Одной из интересных находок в саваковской штаб-квартире стала коллекция альбомов с фотографиями колонн демонстрантов, отснятых совсем недавно. Большинство участников шествий были уже опознаны, к каждому фото прилагались списки с именами, фамилиями и адресами.

Двери в коридорах тюрьмы Эвин взрезали ацетиленовыми горелками, так как замки с электронными запорами не поддавались. По телевидению несколько раз передавали призывы тем, кто знаком с планами тюрьмы, помочь группам, медленно продвигающимся по подземным лабиринтам. Среди находок в Эвине — пыточные камеры и приспособления для пыток узников: железные кровати с захватами для рук и ног и вмонтированной в сетку электрической жаровней, плети с подведенным к ним электропроводом и многое другое.

Передав по телефону в ТАСС свежую информацию, снова еду в хомейнистский центр. Там журналистам удалось встретиться с Язди. Он рассказывает, что по всему городу вооруженные отряды захватывают большое число пленных — солдат, полицейских, осведомителей САВАК. В штаб-квартиру движения, добавил он, поступают частые запросы по телефону: что желать с задержанными, на что дается один ответ: «Отберите у них оружие, поцелуйте и скажите, что с этого момента они служат не шаху, а народу».

Но часть арестованных, как я мог убедиться, выйдя в переулок из пресс-центра, доставляют именно сюда. В открытом пикапе везут саваковца. Он укутан одеялом, но все равно видно, как дрожит: температура на улице ниже нуля. А молодые боевики с винтовками, сидящие рядом с ним в кузове, не мерзнут в своих жидких курточках. Разгоряченные участием в революции, они холода просто не чувствуют. На лице у задержанного бессмысленное, какое-то баранье выражение. Такие же лица и у одиннадцати гвардейцев, окруженных боевиками. Это одна из последних групп, стрелявших на улице в народ.

В штаб-квартиру Хомейни доставили и деятелей шахского режима, находившихся в момент восстания под арестом в гарнизоне военной полиции Джамшидие. Интервью с некоторыми из них стало гвоздем вечерней тегеранской телепрограммы.

Вот на экране появляется бывший руководитель САВАК генерал Нематолла Насири. Голова и горло у него небрежно перевязаны, говорить он почти не может, так как его возле тюрьмы ранили при захвате, повредив штыком горло. Вместо слов слышится сипение. Однокашник и сверстник шаха, ставший главным палачом и мастером пыточных дел, изворачивается под настойчивыми и злыми вопросами скрытых за камерой людей.

Насири утверждает, что бюджет САВАК и его штаты были крайне малы, что сам он только выполнял административные функции и не имел представления о пытках, казнях и творившихся в охранке беззакониях. Зрелище малоприятное.

Глава военной администрации генерал Мехди Рахими, напротив, держится спокойно и с достоинством. Видимо, сказываются гарантии, данные ему генералом Гаребаги. Он заявил, что остается верен присяге, данной им шаху, и своему воинскому долгу. И ему, и Насири через два дня предстоял расстрел на крыше резиденции Хомейни — без формальностей и следствия.

А городу между тем было далеко до восстановления порядка. По улицам далеко за полночь продолжали носиться машины с вооруженными людьми как из левых организаций, так и из штаба Тавакколи, подчиненного Совету исламской революции и лично Хомейни. Группы военнослужащих-монархистов еще затевали кое-где перестрелки, атакуя узловые стратегические объекты в столице.

В больницы по-прежнему поступали раненые, в морги — убитые. После 11 часов вечера опять начались пожары, на этот раз в восточной части Тегерана. По слухам, горят одновременно до полутора тысяч строений, включая жилые дома. Повсюду появляются самодеятельные патрули и пикеты. Меня в машине дважды останавливали и обыскивали вооруженные парни, которые отказались назвать свою организацию.

13 февраля 1979 года

Военачальники шахской армии, неожиданно для себя оказавшиеся за какие-то двое суток в составе «исламских вооруженных сил», возобновили службу в новой обстановке. В здании штаба в гарнизоне Каср, охраняемом молодыми боевиками, с утра стали собираться офицеры в штатском, повинуясь приказу никому доселе не известного полковника Асгара Каеммакани, подписавшего приказ о сборе так:

«Преданный советник иранских революционеров по военным вопросам без принадлежности к какой-либо организации».

Всеми делами в штабе заправляет генерал Мохаммад Вали Гарани, которому помогают генералы Бахшиазар и Дженаб. По соседству с их кабинетом без передышки координирует действия хомейнистских вооруженных сил полковник Тавакколи. Отдельное помещение заняла группа отставных офицеров, называющих себя «военное крыло революции».

Вопреки ожиданиям генералов шахского режима, потерпевших поражение в схватке с революционерами, их встречают в штабе с распростертыми объятиями и чаем с пирожными, как рассказал в газете «Аяндеган» свидетель происходившего.

По его словам, генерал армии Табатабаи Вакили, некогда прославившийся лекциями о незыблемости шахского строя, потребовал у денщика воды для омовения, а потом принялся в углу вестибюля демонстративно совершать намаз.

Генерал Ваджади, едва войдя в штаб, бросился к первому попавшемуся человеку, причитая:

— Поверьте, я лично ничего дурного не совершал!

Другой генерал поправил его:

— Ваше превосходительство! Вы каетесь перед дневальным по офицерскому нужнику!

Собрав в зале для совещаний напуганных и наперебой выражавших приверженность новому режиму генералов, Гарани объявил, что все желающие продолжить службу могут явиться в штаб 16 февраля, а остальным разрешается подать рапорты об отставке и получении пенсии.

В зале в тот момент находились и те военачальники, которые отдавали приказы открывать огонь по безоружным демонстрантам, офицеры контрразведки и гвардейцы-монархисты. Из факта такого общения новой власти с бывшими противниками в армии можно сделать вывод: план Гарани и Тавакколи, основанный на сохранении шахской армии ради будущей расправы над революционными элементами, проводится в жизнь. Создавать вместо старых войск народные вооруженные силы, к чему призывают левые организации, соратники Хомейни определенно не желают.

В свежем обращении религиозный лидер, который стал фактическим главой государства, призвал всех дезертиров вернуться в казармы. По опубликованным позднее данным, к 13 февраля в вооруженных силах насчитывалось не более сорока процентов личного состава, а остальные солдаты и офицеры примкнули к восставшему населению. Порядка 85 процентов оружия и военной техники было расхищено или неисправно.

Хомейни снова потребовал сдать находящееся у населения оружие в специальные пункты, открытые в пятнадцати тегеранских мечетях. Однако результаты попыток разоружить горожан оказались более чем скромными. Сдано, как пишет Tehran Journal, всего 1100 винтовок и автоматов. Молодежь, открыто бравировавшая оружием, исчезла с улиц, но огнестрельное оружие перекочевало в тайники.

Организация федаинов, открывшая на территории университета крупный центр тренировки боевых отрядов, категорически отказалась разоружать своих сторонников. Федаины направили Хомейни письмо, в котором заявили, что оружие в одностороннем порядке они не сдадут, но будут готовы войти вместе с членами Совета исламской революции в комиссию по решению проблем, связанных с изъятием оружия у гражданского населения. В ответ аятолла назвал всякое неповиновение его приказам «расколом в рядах революции» и подчеркнул, что этот раскол может лишить иранский народ надежд на окончательную победу. «Сторонники фракций — либо дураки, либо иностранные агенты, — добавил он, — Все иранцы должны немедленно приступить к восстановлению страны, пострадавшей от землетрясений, иноземцев и врага».

Переход от восстания к восстановлению будет, как ясно уже теперь, долгим и нелегким. Пока же иранцы, в большинстве своем ошеломленные стремительным поворотом событий и не до конца понявшие, что за фигуры оказались у власти, подводят тяжкие итоги последних дней. Вот какой разговор мне невольно довелось подслушать на улице возле одной из тегеранских школ:

— Послушай, Али, что вы проходили в первый день занятий?

— Сначала мы вырывали из учебников портреты шаха, его сына и шахини. Потом положили цветы на парты Фарзина и Хушанга: их убили во время демонстраций.

Согласно официальной статистике нового режима, за время антишахской революции убито до 65 000 человек и более 100 000 получили увечья. Западные источники оценивают число погибших в 10 000–20 000. Журналисты Tehran Times, занимавшиеся практически ежедневным подсчетом жертв, пришли к выводу о том, что за 15 месяцев революционных выступлений погибло по меньшей мере 10 000 иранцев, а за 48 часов тегеранского восстания убито 860 и ранено 3500 человек (в столице и провинциях). Как бы то ни было, все данные говорят о страшной цене, которую заплатили иранские патриоты за освобождение от деспотичной монархии.

На этом месте в рассказе о поражении и падении шахского строя можно поставить точку. Новые власти принялись создавать собственный государственный аппарат. Вместо непримиримых противоречий, раздиравших Иран на враждующие лагеря и повлекших за собой революционный взрыв, на авансцену выступили противоречия новые, на сей раз — между самими участниками антишахского движения. И на новом этапе внутренней борьбы победу надолго одержали хомейнисты.