1 января 1979 года

Утро нового года. Оставив машину недалеко от улицы Бахар, я пошел посмотреть на захваченный накануне «пыточный дом». Вокруг ничем не примечательного строения под номером 173 расставлены солдаты, которые просят не подходить близко.

Они сейчас в центре внимания: сегодня сюда идут толпы любопытных тегеранцев. И деревенские парнишки в солдатском обмундировании смущаются и краснеют. Видя такую реакцию, несколько смешливых девушек начинают задирать одного из них и доводят беднягу прямо-таки до свекольного цвета щек. В этот момент к стене подходит юноша в кедах и спортивной куртке и размашисто пишет на ней: «Мясницкая лавка Пехлеви». Солдаты делают вид, что ничего не заметили.

В нескольких десятках метров от этой новой достопримечательности Тегерана находится очень интересная стена, к которой и лежит мой путь. На ней постоянно вывешивают листовки и плакаты с самыми свежими сообщениями различных революционных организаций. Вот и сейчас я вижу, что люди собрались возле целой стенгазеты. На ней — сделанные «поляроидом» цветные снимки. Автор фотографий, пробравшийся в морг одной из больниц, снял трупы убитых участников демонстраций. Снимки страшные.

Кто-то кричит:

— Сарбаза-а-а! («Солдаты!»)

Отойдя в сторону, наблюдаю за следующей сценой. По середине проезжей части очень медленно движется грузовик с солдатами. Над кабиной торчит пулемет, вдоль бортов кузова — стволы винтовок. Около «стены новостей» машина останавливается, два солдата выпрыгивают из кузова и с каменными лицами принимаются сдирать агитационные материалы. Особенно крепко приклеенные листовки они замазывают, притащив из грузовика ведро с краской. Роста им не хватает, и самый верхний плакат остается нетронутым. На нем — издевательская пародия на приказы военных комендантов: «По распоряжению властей появление на улицах скоплений людей численностью более 34-х миллионов не разрешается». Выполнив задание, солдаты так же неторопливо и не обращая внимания на зрителей забираются в машину, которая тихо трогается с места.

А в корпункте снова ждет зловещая статистика. Керманшах — 18 убитых и 85 раненых, Решт — 60 убитых, Мешхед — 24, Дамган — 4, Боджнурд, Арак, Лангеруд, Мияне, Кередж… Обстановка такова, что многие иностранные наблюдатели всерьез опасаются широкой гражданской войны. Армия, на которую пока опирается режим (или только полагает, что опирается), остается загадкой. Никто не в силах предсказать, пойдет ли за командирами солдатская масса, примет ли она участие в братоубийственной гражданской войне.

В иранских «коридорах власти» между тем продолжается возня с планом, главной целью которого стало обуздание революционного движения и возвращение стране статуса «оплота западной демократии» в регионе. Шах официально подтвердил, что собирается в отпуск за границу, но дату отъезда не указал. Бахтияр впервые появился в эфире с изложением своей программы, но сказать много ему не удалось. На этот раз забастовщики не просто отключили подачу электроэнергии, но и организовали поломку передающей аппаратуры радиоцентра.

2 января 1979 года

Антишахское движение не ограничивается территорией Ирана. Иранские студенты за границей — в США, Франции, Великобритании, Западной Германии, Индии и других странах их десятки тысяч — всегда выступали в первых рядах оппозиции, и не случайно одной из главнейших задач САВАК было внедрение провокаторов в среду зарубежного студенчества и обезвреживание наиболее последовательных революционеров в молодежных группах и ассоциациях. Поступили сообщения о выходках иранцев в Соединенных Штатах. Молодежь попыталась напасть на виллу около Голливуда, где находилась в это время мать шаха и его сестра-близнец Ашраф Пехлеви. В толпу нападавших на скорости врезалась полицейская машина, были раненые.

В парижском пригороде Нофль-ле-Шато (так, кстати, назовут после свержения шаха тегеранскую улицу Сталина, ведущую к воротам нашего посольства) развернулась активная деятельность, самым непосредственным образом связанная с иранскими событиями. В доме, где поселился изгнанный из Ирана за 14 лет до этого аятолла Рухолла Мусави Хомейни, при полном попустительстве (если не поддержке) французских властей работает целый штаб во главе с сыном аятоллы Ахмадом. Сюда по телефону непрерывно поступает информация из Ирана, а обратно отправляются указания и распоряжения неформального духовного лидера иранских мусульман-шиитов.

В этот день на тегеранских стенах появились сразу два указа Хомейни, размноженных от руки, на машинке или в виде чертежных «синек» и машинных копий. Один призывал сельских жителей, стекавшихся со всей страны в столицу в поисках заработка, вернуться в деревни к аграрному труду.

Второе воззвание было обращено к участникам выступлений: «Будьте стойкими, помогайте друг другу в беде, но продолжайте забастовки, не платите никаких налогов шахскому государству, не вносите плату за электроэнергию, воду и телефон». Отдельно аятолла попросил торговцев не повышать цены, пользуясь трудностями, хотя бы этим помочь борющемуся против шаха народу.

Что касается забастовок, то они ширятся без всяких призывов. Во многих местах они сопровождаются сидячими демонстрациями.

Сидячая демонстрация, или тахассон — чисто иранское явление. И сто, и двести лет тому назад люди, желавшие выразить протест против чеголибо, садились в «бест», как было принято обозначать тогда этот прием политической борьбы.

Местом для тахассона выбирали мечеть, территорию иностранной миссии (еще в начале ХХ века), а позже — помещения государственных учреждений. Собравшиеся люди не кричали, не выступали с речами, они просто сидели на полу и этим выражали свое несогласие.

Участники антишахского тахассона занимаются тем, что пишут и вывешивают огромные плакаты с изложением причин протеста и своих требований. У порога канцелярии премьер-министра несколько дней кряду сидел в одиночестве протестующий человек, и никто не мог понять, в чем его беда, потому что для понимания требовалось прочесть несколько метров рукописной жалобы на рулоне ватманской бумаги, исписанной мелким кучерявым почерком.

В этот день участники продолжавшегося уже не первую неделю тахассона работников высшей школы решили усилить протест и в придачу объявили 24-часовую голодовку. К такой же форме протеста против расправ над демонстрантами прибегли работники культуры Кермана, занявшие для этого управление просвещения провинции. Интересно, что их поддержали 17 000 горняков керманских угольных шахт, которые вышли на демонстрацию солидарности с требованиями интеллигенции.

Вечером узнаю: нижняя палата парламента (меджлис) одобрила кандидатуру нового премьер-министра, предложенную шахом. За Бахтияра проголосовали 140 депутатов из 165 присутствовавших. Проголосовавшее против меньшинство выступило с заявлением (также расклеенным на следующий день на улицах), что одобрение шахской кандидатуры делалось по приказу, а не демократическим путем.

Судя по всему, нарушения комендантского часа по ночам становятся традицией. Снова в тишине издалека доносятся крики и выстрелы. Засыпаю, только когда эти звуки, наконец, стихают. Сплю «сандвичем» между двумя толстыми матрасами: владелица дома, где находятся наши квартиры, совмещенные с корпунктом ТАСС, отключила отопление совсем, мотивировав свой негуманный поступок топливным кризисом, а в комнате одна из стен — сплошное окно, за которым где-то около нуля. Одеяла уже не помогают согреться.

3 января 1979 года

В Тегеран с секретной миссией прибыл заместитель командующего вооруженными силами НАТО в Западной Европе генерал ВВС США Роберт Хайзер. О том, какую роль в иранских событиях сыграл этот военный, станет известно много позже, но для понимания происходившего рассказать об этом надо здесь, в процессе редактирования дневника.

По газетным сообщениям того времени, президент Картер направил Хайзера в Иран, чтобы мобилизовать командование иранских вооруженных сил на поддержку правительства Бахтияра и спасение таким образом шахского режима. Однако непосредственный начальник этого эмиссара, тогдашний командующий вооруженными силами НАТО генерал Александер Хейг, как писала в январе 1980 года The Washington Post, в частной беседе утверждал, будто главной задачей миссии было не помочь Бахтияру, а нейтрализовать «ястребов» в иранском генералитете и в конечном счете ускорить свержение шаха.

Что касается генералитета шахиншахской армии, то в последние месяцы 1978 года военачальники постепенно стали разочаровываться в способности шаха справиться с восстанием и отнеслись с подозрением к искренности американских советников. Генерал Хосроудад, командующий ВВС генерал Рабии, а также командующий сухопутными войсками и одновременно военный комендант Тегерана генерал Овейси продолжали работать над деталями уже упоминавшегося шахского плана «кровавого урока мятежникам» — потопления революции в крови 50 000–100 000 человек, по их оценкам.

Часть генералов была потрясена намерением шаха покинуть страну. В Ниаваранском дворце появилась депутация высших военачальников, которые не просто просили шаха остаться. Они говорили, что «разнесут дворец, если он уедет, как намечено». Ранее глава военного кабинета Азхари столько раз мешал шаху принять решение об отъезде, что тот как-то спросил у него: «Я что, под домашним арестом?» (Об этих сценах более чем год спустя рассказал американскому журналисту Ричарду Сейлу высокопоставленный сотрудник госдепартамента США.)

По данным американской печати, к концу 1978 года планировались три независимых друг от друга военных переворота. Сейл пишет, что самый радикальный план разработали военновоздушные силы и воздушно-десантные войска. Перед захватом власти заговорщики собирались подвергнуть бомбардировке с воздуха священные для мусульман-шиитов религиозные комплексы в Куме и Мешхеде.

Генеральские проекты спасения Ирана появились еще и потому, что до военного командования дошли слухи: якобы шах, к концу года впавший в депрессию и потерявший способность принимать какие-либо решения, примерно 12 декабря в присутствии группы американцев подписал небезынтересный документ, хотя и попытался позже обратить свой поступок в шутку. В этой бумаге содержался план, разработанный двумя доверенными лицами Хомейни: аятоллой Мохаммадом Бехешти, из дома которого распространялась часть получаемых из Франции распоряжений Хомейни, а также видным юристом и членом Национального фронта Хасаном Назихом. Последний стал после свержения шаха главой Иранской национальной нефтяной компании, а потом, когда его обвинили в связях с США, бежал за границу.

По условиям этого плана, шах должен был покинуть Иран и оставить власть Регентскому совету в соответствии с конституцией. Совет предполагалось сформировать из четырех человек во главе с лидером Национального фронта Каримом Санджаби. На проведение свободных выборов в парламент отводилось три месяца, в течение которых монархия не ликвидировалась. Шах практически и начал выполнять этот план, однако поменял кандидатуру Санджаби на более покладистого Бахтияра.

Единодушия в оценке шахских планов, какими бы они реально ни были, не наблюдалось ни среди генералов, ни у американцев. Распри в оценках событий тех дней не стихали долго. То и дело в солидных изданиях появлялись взаимные обвинения американских государственных деятелей, отвечавших за сношения с иранским режимом. Каждый автор стремился доказать, что именно его действия могли бы «спасти Иран для Соединенных Штатов», а другие чиновники и военные это дело проиграли.

Рабочая группа по Ирану в госдепартаменте США поддержала предложения посла Салливана ориентироваться на приход к власти аятоллы Хомейни и готовить, в связи с этим, контакты с будущим иранским руководством. В интервью ряд американских дипломатов потом признают, что еще осенью 1978 года в Вашингтоне, НьюЙорке и Париже проходили встречи между представителями Хомейни и посредниками от администрации Картера. Салливан, по его утверждению, даже получил от госсекретаря Сайруса Вэнса документ с изложением основных пунктов, которые американский эмиссар с особыми полномочиями мог бы обсудить во Франции с Хомейни, и успел даже добиться утверждения этого документа шахом. Вэнс решил назначить этим уполномоченным генерального инспектора дипломатической службы, бывшего посла США в Афганистане и бывшего экономсоветника США в Иране Теодора Элиота, который мог бы «убедить Хомейни в том, что американский план продиктован самыми благородными и искренними намерениями».

Однако советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский имел на этот счет иное мнение. Он в это время сопровождал Картера на рыбалке в Гваделупе, и именно там было принято решение свернуть подготовку к миссии Элиота и направить в Тегеран генерала Хайзера. Как утверждает Салливан, отвергнув шанс на переговоры с Хомейни, Бжезинский и Картер сделали ставку на «либеральное» правительство Бахтияра.

До этого Бжезинский целиком ориентировался на подавление массового движения в Иране силами шаха и его армии. Не доверяя Салливану, он к ноябрю 1978 года создал в Тегеране свое собственное «посольство» вокруг бывшего зятя шаха, иранского посла в Вашингтоне Ардешира Захеди. По просьбе Бжезинского Захеди (бывший, кстати, сыном того генерала Фазлоллы Захеди, который военным путчем в 1953 году помог американцам восстановить шаха на троне) выехал в Иран с поручением укрепить шаха в решимости к подавлению назревавшей революции. Ежедневно встречаясь с шахом, Захеди докладывал Бжезинскому о результатах встреч по открытому каналу телефонной связи, не останавливаясь перед секретным характером ряда сообщений.

По словам Салливана, шах понимал беспочвенность требований Бжезинского о расправе над населением и просил американского посла предупредить Вашингтон о сомнительном характере донесений Захеди.

И вот теперь Картер с Бжезинским сделали резкий поворот и бросились поддерживать Бахтияра.

В Иране же шаги приближающейся революции раздавались все слышнее. Мешхедские события после кровавой расправы над жителями города превратились в победу антимонархических сил. По требованию разных политических организаций из тюрем там были освобождены 164 заключенных. В демонстрациях в Сари, Куме и Бехбехане убито по одному человеку, в Хоммершехре — четверо. В Керманшахе сожжена остававшаяся нетронутой часть здания генерал-губернаторства.

Вечером Бахтияр устроил первую прессконференцию. В жарко натопленном зале на его большой вилле в респектабельном северном районе Тегерана собралось больше ста журналистов. За несколько часов до этого кандидатуру Бахтияра на премьерский пост утвердила и верхняя палата иранского парламента — сенат.

Интерес к новой фигуре у власти страны был огромен. Глава правительства — низкий худой человек с седоватыми волосами и резкими чертами лица. Говорить предпочитает не по-персидски, а по-французски (Франция для него и его семьи давно стала вторым домом, его сын принял французское гражданство и занял большой пост во французской полиции). За спиной Бахтияра — большой портрет Мохаммада Мосаддыка, который свита усиленно подталкивала на первый план, пока кинооператоры не попросили их не мелькать и не отсвечивать.

В углу зала — пыльный потрепанный зеленый штандарт с надписью блестками: «Партия Иран». В эту партию, которая была частью мосаддыковского Национального фронта, Бахтияр вступил в 1946 году и вскоре возглавил в ней молодежную организацию. К началу 1979 года она насчитывала, пожалуй, не больше полутора десятков активных членов.

Бахтияр заявил, что именно он воссоздал в эти дни Национальный фронт, а деятели, которые исключили ренегата из этой организации, только примазались к нему. Смысл доброй трети заявлений премьера перед журналистами: «Национальный фронт — это я!»

Бахтияр провозглашает свою программу. Вот несколько цитат из нее:

«У нас есть конституция и монарх. Конституцию нарушали с начала до конца».

«Надо примерно наказать тех, кто попирал законы в течение 25 лет».

«Его Величество уезжает по собственному желанию на неопределенный период, и на этот срок обязательно требуется сформировать Регентский совет».

«САВАК будет поделен на разведывательную часть и другую, без которой, я надеюсь, мы сможем обойтись».

«Не ожидайте чудес, чрезвычайное положение будет отменяться постепенно».

«Честное правительство с честными и принципиальными в политическом отношении деятелями».

«Свобода печати».

«Свобода партий, даже до некоторой степени левых, но не коммунистических».

Я не удержался и спросил Бахтияра:

— На стенах в Тегеране пишут: «Смерть Бахтияру!» И демонстранты скандируют то же самое. Как вы к этому относитесь?

Премьер отмахнулся:

— Толпа, она всегда такая. Сегодня они хором кричат: «Вива дуче!», а завтра — «Смерть Муссолини!» Не надо обращать внимания.

Один из интересных моментов, на которые с удовлетворением указал Бахтияр, — отсутствие реакции на его назначение со стороны религиозных лидеров оппозиции. Действительно, молчит в эмиграции Хомейни. Молчат самые авторитетные шиитские богословы Мохаммад Казем Шариатмадари в Куме и Махмуд Талегани в Тегеране.

4 января 1979 года

Тегеран производит впечатление помертвевшего города. Почти нет ни такси, ни автобусов. То и дело выключают электричество. Нет топлива, мерзнут люди. Около корпункта ТАСС на грузовик впопыхах наваливают сундуки и баулы уезжающие южнокорейские специалисты. На углу висит объявление на английском: «Распродажа Yankee Go Home — предлагаем мебель и одежду покидающих Иран граждан ФРГ». И рядом другое объявление: «Уважаемые отъезжающие! Просим обращаться в нашу фирму, где вы можете продать имущество оптом».

Бастуют медики Хамадана, юристы южных провинций. Пожарные службы объявили, что не желают тушить «пожары коррупции», и тоже присоединились к бастующим. Несколько политических групп провели в провинциях акции «политического траура» с протестом против режима военного времени. Общество иранских юристов во главе с Ахмадом Матин-Дафтари (внуком Мосаддыка) назвало гибель профессора Неджатоллахи 26 декабря «политическим террором».

В поддержку Бахтияра выступила пара политиков-ветеранов, но самые дальновидные монархисты бегут, как крысы с обреченного корабля. За границу перебрались глава военного правительства Азхари, сославшийся на состояние здоровья, и, после отставки, военный комендант столицы Голям Али Овейси.

Из-за отъезда Овейси в органах юстиции и полицейских службах вспыхнула полемика: стороны обвиняли друг друга в недосмотре. Дело в том, что фамилия генерала фигурировала в широко распространявшемся по Тегерану списке 178 видных деятелей шахского режима, якобы нелегально вывозивших за границу колоссальные суммы в иностранной валюте. Список предали гласности бастующие банковские служащие. В нем красовались фамилии генералов, шахских братьев и племянников, директоров государственных компаний, министров, депутатов обеих палат.

К концу существования режим был настолько разложен, что без казнокрадства и взяточничества не мыслилась деятельность ни одного хоть сколько-то заметного служащего. Иностранные фирмы платили «куртажи» за заключение контрактов в размере, обычно составлявшем от 15 до 25 процентов всей стоимости сделки. Уже после свержения шаха были опубликованы документы, из которых видно, что и шах, не стесняясь, запускал руки в казну, изымая из государственного бюджета крупные суммы на свадьбу дочери того или иного придворного вельможи.

Страной торговали оптом и в розницу. Шах и его приближенные довели Иран до того, что государство, ежегодно получавшее от экспорта миллиарды долларов (в основном от продажи нефти), оказалось вдруг в долгу, и немалом.

Ночные демонстрации в нарушение комендантского часа стали регулярными. Ядром выступлений часто становятся мечети, откуда после вечернего намаза и горячей проповеди люди выходят на улицы. Этой ночью демонстрации были посвящены памяти жертв расправы над восставшими жителями Мешхеда. Часть демонстрантов уже по привычке направляется к американскому посольству, но по дороге участников шествия останавливают войска, открывая огонь. По слухам, трупы вывозят куда-то по Кереджскому шоссе и тайком закапывают в ямах.

Вечером радио передает сводку о жертвах выступлений в провинциях. Убитые и раненые есть в Ларе, Лангеруде, Санкаре, Мараге, Бонабе и других городах.

5 января 1979 года

Кто-то ночью пытался выкачать бензин из бака моего потрепанного «датсуна», но потерпел неудачу. Топлива там было на донышке. Работы в корпункте много, и посвятить не меньше суток попытке заправить машину, выстояв на холоде очередь, нет возможности. Попросил бензина в посольстве — не дали. Говорят, у самих только НЗ. Хожу теперь пешком, что намного удобнее для чтения листовок на стенах. Беспокоит только нога, которую в позапрошлом году я сломал в Сирии. Но она должна выдержать — там после двух операций на голени внутрь кости вбит здоровенный штырь из нержавейки.

Похоже, что на какое-то время дневные шествия сменились в Тегеране демонстрациями в комендантский час. В светлое время суток выступления мелкие и короткие.

По городу поползли слухи о скором военном перевороте. Говорят, что Овейси, которого на посту военного коменданта столицы сменил генерал Мехди Рахими, был принят в Вашингтоне Картером и просил американского президента помочь заговорщикам установить в Иране режим военной хунты. Новую пищу слухам дало выступление аятоллы Талегани. Текст быстро разошелся по городу. Аятолла предупредил, что силы революции не должны превращаться в «толпы линчевателей сторонников режима», чтобы, как он выразился, «не давать повода зловещим силам деспотизма».

Появляются свидетельства того, что власть генералов дает трещину. Генерал-губернатор провинции Хорасан генерал Азизи после событий в Мешхеде был вынужден подать в отставку. В Хормозгане глава провинции генерал Раззаки укрылся на военной базе в БендерАббасе. Сформированный жителями горсовет Баболя самостоятельно выбрал нового мэра.

Мусульманское духовенство по-прежнему не реагирует на Бахтияра. Более того, в беседе с корреспондентом BBC новый глава правительства уверенно заявил, что девять из десяти представителей высшего духовенства поддерживают его, но не решаются выразить ему поддержку публично. В этом есть смысл.

В среде иранских мулл бунтари вроде Хомейни или Талегани — одиночки. В целом же религиозные лидеры прекрасно уживались с шахским режимом, прославляли монархию и больше всего боялись выступлений народа. Страх перед массами, предъявляющими все больше требований, роднит их с Бахтияром. Высшее духовенство — «сонм великих аятолл» — с недоверием относится к решительно настроенному окружению Хомейни, который открыто призывает установить в Иране строй по образцу средневековой исламской общины, или к Талегани, чьи взгляды привлекают поборников «социалистических преобразований под знаменем исламской веры».

В такой обстановке создается впечатление, что антишахское движение развивается во многом стихийно, без вождей. Его лидерами местная печать называет руководителей старого Национального фронта Санджаби и Форухара, но деятельность этой организации, давно потерявшей связь с массами и их доверие, ограничивается нечастыми речами без формулирования четкой программы и реалистических целей движения.

Четкой программы нет и у богословской верхушки. Никакими теоретиками не намечены ни этапы революции, ни ее конечные задачи. Да и слова «революция» никто из видных иранских деятелей пока не произносит. Единственный политический лозунг, под которым выступают все — «Смерть шаху!».

Призыв покончить с династией Пехлеви объединил самые разные слои населения. Среди них оказались и потомки старых аристократов Каджарской династии, ненавидевшие выходца из конюхов Резу-шаха, и бывшие феодалы, потерявшие поместья в ходе земельной реформы «Белой революции», и либеральная интеллигенция из числа последователей Мосаддыка. Участниками движения стали базарные торговцы и ремесленники, оставшиеся в стороне от шахских преобразований, городской люмпен-пролетариат и, постепенно, рабочие.

Лозунг: «Марг бар шах!» сплотил в этом движении и вождей кочевых племен, и сепаратистов с национальных окраин, и религиозные группы, и левые партии, корни которых шаху так и не удалось вытравить долгими годами жестоких преследований.

Никакой позитивный призыв не смог бы направить в русло единого движения столь разные и даже противоположные по интересам, социально-экономическому положению, идеологии и программам группы. И именно эта разнородность антимонархического движения и политическая слабость составляющих его отрядов привела в конце концов к грандиозным сложностям послереволюционного периода.

6 января 1979 года

Бахтияр представил шаху свое правительство. Однако, судя по новым листовкам на тегеранских стенах, этому кабинету министров нелегко будет завоевать доверие населения. В одном из расклеенных по городу воззваний еще четыре депутата меджлиса заявили, что утверждение Бахтияра на пост премьера было фарсом и не имеет законной силы, поскольку депутаты пошли против воли народа, которую они должны олицетворять. Народ, подчеркнули авторы листовки, отверг всякий компромисс и сотрудничество с режимом, он требует свержения шаха.

Организация студентов и профессоров Тегеранского университета в листовке заявила, что формирование нового правительства осуществляется усилиями ЦРУ, которое получило задание сгладить противоречия между режимом и народом путем выдвижения коллаборационистов типа Бахтияра.

Большинство из тринадцати членов кабинета оказались технократами, сведущими каждый в своей области, но либо совершенно аполитичными, либо некогда заигрывавшими с оппозицией, но не имеющими никакого радикального прошлого. Самыми заметными назначенцами стали армейский генерал Ферейдун Джам, давно вышедший в отставку и живший в Париже, и опытный дипломат, бывший посол Ирана в Москве Ахмад Мирфандерески. Джам прилетел из Франции, но получасовой встречи с Бахтияром ему хватило, чтобы отклонить оказанную ему честь и первым же самолетом отправиться обратно.

Тем не менее правительство провело первое двухчасовое заседание, на котором новоиспеченный премьер попросил министров представить соображения по поводу программы действий.

Шах, принимая в Ниаваране новых министров, заявил, что намерен выполнить свои обязательства перед народом, и добавил, что вскоре выедет за границу для лечения, а в Иране его будет заменять Регентский совет, как и положено по конституции. Бахтияр, в свою очередь, заверил шаха, что министры уверены в полной поддержке монарха.

День появления нового правительства в Тегеране ознаменовался небольшими демонстрациями, участники которых скандировали: «Бахтияр — прислужник шаха!» и «Смерть придворному псу Бахтияру!» Солдаты быстро разогнали собравшихся выстрелами в воздух. Однако в городе Бане вспыхнули кровавые столкновения людей с войсками и полицией, и к вечеру там насчитали двух убитых и девятерых раненых.

Из южных провинций поступили первые сообщения о том, что нефтяники все-таки решили прекратить забастовку и обеспечить страну топливом. Одновременно железнодорожники согласились провести с юга на север эшелоны с нефтепродуктами и хлебом. Другие стачки, однако, не отменены. Число бастующих растет, и власти попросили иностранные авиакомпании не присылать самолеты в ночное время. Порты и аэропорты завалены грузами: бастуют и рабочие, и таможенники. В городе Базарган на границе с Турцией замерзающие в грузовиках дальнобойщики принялись вываливать в снег груз и уезжать восвояси. Бездействует метеослужба и все органы юстиции.

Военная администрация решила как-то отметить появление нового гражданского правительства. Военный комендант Тегерана Рахими объявил, что комендантский час начинается теперь не в 9, а в 11 часов вечера, но заканчиваться будет, как и прежде, в 5 часов утра.

Самым главным событием стал выход вечерних газет. Что творилось около редакций и возле газетных киосков! В одном месте толпа охотников получить хоть какую-то информацию о происходящем так разбушевалась, что в толчее несколько человек были задавлены насмерть. В другом районе очередь за газетами обстреляли солдаты, убив четырех и ранив двенадцать человек.

Газеты не выходили в Иране 62 дня. Писать под диктовку генералов журналисты отказывались, а выпускать правдивые материалы им не давали расположившиеся в редакциях военные. Что ж, теперь нам, корреспондентам информационных агентств, работать станет немного легче, хотя объем работы возрастает непомерно.

7 января 1979 года

Национальный фронт призвал организовать сегодня по всей стране траур в память жертв шахских расправ с безоружными демонстрантами. Находящееся под совместным контролем Бахтияра и военных радио откликнулось на призыв, чтобы «подмазать» оппозицию: отключило всю музыку в трансляции. Но тут из Парижа пришло известие о том, что аятолла Хомейни дал указание отметить общенациональный траур не сегодня, а только завтра.

«Наше движение, — заявили иранские богословы, — религиозное. Это мы должны призывать к трауру, а не Национальный фронт, который здесь не только не большинство, но даже и не меньшинство». Руководители Национального фронта поспешили согласиться: «Эти духовные пастыри слишком быстро осознали свое влияние на массы, и в настоящее время нам не остается ничего другого, кроме как следовать за ними».

Штаб-квартира бывшего могущественным в начале 1950-х годов Национального фронта располагает сейчас одним телефоном, небольшой конторой и крошечной, хотя и голосистой кучкой функционеров. А вот религиозное движение оказалось хорошо организованным. Его активисты, наладившие надежную связь с Хомейни, разделили Тегеран на 9 районов, контролируемых представителями высшего духовенства. Каждый из уполномоченных мулл, которые вместе составляют столичный совет хомейнистского движения, имеет в подчинении сеть проповедников, ведущих работу среди населения в мечетях и на улицах.

О роли духовенства в Иране стоит поговорить подробнее. Ислам здесь по преимуществу шиитского толка. Он предусматривает почитание большого числа святых и имеет разветвленную богословскую иерархию. Не совпадающий с суннитским исламом набор святых и святынь делает шиизм отдельной ветвью ислама. В Иране насчитывается не менее восьмидесяти тысяч мечетей и мест поклонения. Численность профессиональных мулл — до 180 000, и пополнение им готовят религиозные школы в Куме, Мешхеде и других местах.

Шиизм уделяет повышенное внимание обрядности, и жизнь правоверного шиита расписана правилами и ограничениями поминутно — от рождения до смерти. Глубоко укорененный в повседневной реальности верующего, этот вид ислама становится не просто религией, а формой существования. Влияние шиитского духовенства на умы и настроения простых людей трудно переоценить, особенно в обстановке преследования шахской властью любой иной общественной деятельности. При отсутствии партий, популярных профсоюзов, просвещения и сети культурных центров единственным местом проявления социальной активности иранцев стали мечети.

С раннего детства воспитанный по принципу, сформулированному в трудах шиитских богословов: «Найди себе источник для подражания среди духовных лиц и следуй его предписаниям без раздумий и сомнений», рядовой иранский мусульманин стал той силой, на которой строят свои расчеты соратники Хомейни. Приканчивая и без того прогнивший режим шаха многотысячными шествиями, выводя на улицы массы верующих, духовенство заполняет политический вакуум, чтобы в итоге организовать теократическое правление и полностью захватить власть в стране.

К призыву Хомейни организовать завтра национальный траур присоединился и аятолла Шариатмадари. Об этом деятеле, с которым позже мне довелось встретиться в Куме и провести не слишком приятную для обоих беседу, не мешает рассказать подробнее.

Пока Хомейни был в эмиграции, Шариатмадари оставался, пожалуй, самым авторитетным лидером мусульман внутри страны. Однако взгляды его были далеки от целей антишахского движения. Не выражая недовольства монархией в принципе, этот аятолла подвергал осторожной критике отдельные действия шаха и призывал к «восстановлению суверенитета конституции». Красноречиво его охарактеризовал в донесении в госдепартамент США один из сотрудников американского посольства в Тегеране, встретившийся с Шариатмадари 9 и 10 января: «Аятолла Шариатмадари был настроен весьма оптимистично в отношении будущих ираноамериканских отношений. Он выразил благодарность США за прошлую помощь и подчеркнул, что Иран так же нуждается в продаже нефти, как Америка — в ее покупке. Он указал, что сохранение Ирана от советского влияния требует американской помощи и заявил, что нынешняя критика американской политики происходит из того ошибочного мнения, что США якобы вмешиваются во внутренние дела Ирана».

На этом донесении, опубликованном после захвата американского посольства в ноябре 1979 года, рукой посла США Салливана было написано: «Весьма срочно, секретно».

Затихшие было демонстрации возобновились сегодня в Тегеране. О стычках с властями сообщат из Тебриза, Хамадана, Джирофта, Ардебиля и других городов. Военный комендант Тебриза, где вспыхнули многочисленные пожары, удлинил комендантский час — теперь он начинается там в 8 часов вечера. А в городе Илам жители ввели собственный комендантский час и сами начали патрулировать улицы, предотвращая грабежи и акты насилия, фактически отстранив от власти военных. В Лангеруде власть была в руках восставших только два дня, после чего ее снова захватила военная администрация.

В столице военные применяют новую тактику борьбы с народными выступлениями. Отдельным колоннам и группам из разных районов не дают сливаться в большую демонстрацию, преграждая им путь патрулируемыми заслонами. Снова видел баррикады и костры из покрышек.

После того, как в листовках стали появляться имена и адреса штатных сотрудников и добровольных осведомителей САВАК, на их квартиры участились налеты молодежных отрядов. Два таких нападения были особенно жестокими, и аятолла Талегани вновь призвал население воздерживаться от самосуда.

И последнее, о чем удалось узнать в этот день: шах принял группу генералов, которые снова — почти угрожающим тоном — просили его не уезжать. Он якобы «отфутболил» их просьбу американскому представителю — генералу Хайзеру.

8 января 1979 года

Горит Тебриз — историческая столица иранского Азербайджана. За сутки огонь уничтожил сотни помещений: отделения банков и учреждений, шесть из восьми городских кинотеатров, множество магазинов и один завод. Ветром огонь переносит и на жилые дома. Тегеранское радио сообщает о сотнях пожаров.

Из разных провинций поступают известия о столкновениях населения с силами безопасности. В Торбет-Хейдарие военные расстреляли демонстрацию, погибли 9 человек, в Сари — 12, в Ширазе в шествии приняли участие около 120 000, в Мешхеде, едва оправившемся от кровавых событий в конце декабря, — до 500 000. В Йезде жители напали на местное управление САВАК и сожгли его, хотя охрана успела застрелить четверых и ранить более шестидесяти нападавших.

Отправляю в Москву перечень городов, где сегодня идут демонстрации, их в списке девятнадцать. Судя по статистике, на улицы выходит все население, хотя статистике этой не всегда можно доверить. Так, в Исфахане, по данным газет, на городском стадионе собрался миллион человек (восемь лет тому назад, когда я жил и работал в этом городе, число его жителей не превышало полумиллиона).

Отличительной чертой антишахского движения стало полное отсутствие сепаратистских лозунгов, хотя многонациональный состав населения страны, казалось бы, создавал предпосылки для того, чтобы жители национальных окраин воспользовались хаосом и слабостью центральной власти и выступили если не за отделение, то хотя бы за повышение своей роли в управлении Ираном.

Я ни разу не встречал лозунгов националистического содержания и не видел сообщений о сепаратистских настроениях в провинциях. Лозунг с самого начала выступлений был один — «Смерть шаху!»

Через несколько лет после победы хомейнистов появились утверждения, что та или иная этническая группа, тот или иной город стали якобы лидерами революционного движения. Для подкрепления этих домыслов начинают даже считать процент представителей того или иного этноса или отдельной провинции в составе революционных органов и окружения Хомейни.

Должен сказать, что в движении этом вообще не было заметных лидеров, за которыми шли бы массы, кроме, пожалуй, самого Хомейни. Нет смысла приписывать кому-то особые заслуги в свержении шаха. Кто дал революции больше? Муллы, заводившие толпы проповедями? Левые организации, распропагандировавшие молодежь? Бастующие нефтяники, поставившие режим перед лицом экономического кризиса? Отказавшиеся работать на шахскую власть служащие госучреждений?

Чем горящий Тебриз главнее расстрелянного Мешхеда для революции?

Вспышка беспорядков была вызвана тем самым общенациональным трауром, который объявил Хомейни. К траурным церемониям присоединились и деятели политической оппозиции, и правительство Бахтияра. Колонны демонстрантов возглавили муллы.

Около тегеранского дома аятоллы Талегани около пятисот человек, распахнув на груди одежду, пошли на цепи солдат с криками: «Мы ваши братья! Убейте нас, если сможете!» Обошлось, однако, без кровопролития. И в целом, если в провинциальных городах демонстрации прошли с размахом, в столице военным удалось предотвратить слияние колонн в общегородскую манифестацию. В стычках погибли «всего» шестеро тегеранцев, и в том числе — десятилетний мальчик, которого офицер якобы пристрелил из пистолета. Кроме того, на уличных фонарях повесили двух грабителей-афганцев.

Судьба правительства пока неясна. Газеты гадают о его шансах на успех и особо отмечают, что духовенство не осудило Бахтияра, призвав ограничиться во время шествий лозунгами против режима, а не против конкретных лиц. Громче всех ругают нового премьера его бывшие соратники по Национальному фронту. Бюллетень фронта «Хабар-наме» впервые сравнил его с Керенским. Надо сказать, похож.

Против Бахтияра сегодня выступил даже Хосейн Макки — ветеран Национального фронта, который за год до организованного американцами государственного переворота в 1953 году предал своего вождя Мосаддыка и переметнулся на сторону шаха.

Вечером, опять при свете свечи, пишу домой. Когда отправлю — неизвестно. Почтовой связи давно никакой нет даже в посольстве.

Бастуют и в тегеранском центре телексной связи. С Москвой нас связывает сейчас только телефон. И вот что интересно: если западным журналистам не всегда удается передать их материалы в редакции, потому что телефонистки отказываются обслуживать американцев или англичан, то к корреспонденту ТАСС отношение полностью противоположное. Часто завязывается разговор с иранскими телефонистами: они хотят узнать последние новости раньше, чем их передадут на фарси по Московскому радио.

В один из самых трудных для работы дней телефонистка, отчаявшись в попытках связаться с Москвой в течение четырех часов, привлекла в помощники и меня. Я поговорил по очереди с операторами станций в Риме, Цюрихе, Лондоне, Париже, Вене и, наконец, даже в Нью-Йорке, но связи с Москвой так и не получил. Повреждение линий было уже где-то на территории СССР.

После двух-трех, а то и четырех сеансов телефонной связи с Москвой к вечеру я уже терял голос от крика в трубку. К тому же вопить надо разборчиво! И уже в постели в голове вертятся переложенные на язык стенографисток иранские имена собственные: «Иван краткий, Елена, Зинаида, Дмитрий, вместе — Йезд» и так далее. А каково надиктовывать имена и фамилии с титулами: ходжатольэслам Али Акбар ХашемиРафсанджани, например?

9 января 1979 года

В Тегеране с утра сильный холод и обильный мокрый снег. Еду в северную часть города, на виллу лидера Национального фронта Карима Санджаби, где он устроил пресс-конференцию. Попадаю в пробку, потом на крутом подъеме к самому подножью возвышающихся над городом отвесных скал машина начинает буксовать по снегу из-за лысой уже резины… Словом, приехал с большим опозданием, но застал несколько занятных моментов.

Главное на этой пресс-конференции — даже не осуждение Бахтияра. Это теперь не ново. Санджаби предложил создать в Иране некий «Национальный совет» при поддержке Хомейни. Вот только на вопрос, каким ему видится будущий государственный строй Ирана, он отвечать не стал, бросив только: «Не время».

А из Парижа сообщают об интервью Хомейни газете Le Monde. Во-первых, аятолла предупредил, что в Иране возможен военный путч — «как последний камень, который режим способен бросить в сторону народа». Во-вторых, он заявил, что иранский народ будет бороться против режима путчистов, пока не установит исламское правление. «Наш народ, — добавил он, — уже выразил свое пожелание относительно исламского способа правления, но если с юридической точки зрения потребуется референдум, то мы от него не откажемся». Хомейни указал на возможность созыва совета по подготовке к учредительному собранию, куда вошли бы и мусульманские законоведы.

Поругав по привычке политику США, аятолла сказал, что с Советским Союзом Иран будет иметь «дружественные отношения, как и со всеми странами, которые не вмешиваются в его внутренние дела».

День выдался урожайным, на прессконференции и интервью Le Figaro публикует беседу своего корреспондента с шахом. Тот выступил с резким осуждением коммунистической идеологии и явно пытался напугать Запад перспективой прихода к власти в Иране левых сил. «Если я ненадолго покину свою страну, — сказал он, — то правительство Бахтияра будет свергнуто духовенством… Ведущую роль в иранских событиях сейчас играют коммунисты, которые перестроились и используют ситуацию, созданную аятоллой Хомейни».

Le Figaro добавляет от себя, что шах, повидимому, предполагает поступить по сценарию, использовавшемуся в 1953 году. Тогда после его бегства из Ирана армия осуществила на американские деньги и по американскому плану военный переворот, «положив конец анархии и кровопролитию».

Кроме того, сегодня в европейские газеты просочились первые известия об изменении американского отношения к шаху. Послу Салливану якобы даны указания «не противоречить шаху, если тот изъявит желание уехать из Ирана, но и не выступать с подобными рекомендациями». Этот мягкий намек, оказавшийся плодом непрерывных двухнедельных дискуссий Специальной группы по Ирану, созданной в Вашингтоне во главе с заместителем госсекретаря Дэвидом Ньюсомом, лишь в малой степени отражает закулисную лихорадочную деятельность, развитую в Тегеране генералом Хайзером. Тот разъезжает по городу в бронированном лимузине в сопровождении начальника американской военной миссии генерала Ф. Гаста, четырех телохранителей из спецотдела ВВС США и машины иранских охранников. Изо дня в день тянутся беседы с иранскими генералами и уговоры согласиться с отъездом (читай — устранением) шаха.

«Хайзер просто насел на них, — вспоминал позже один из американских военных советников в Тегеране в интервью The Washington Post. — Он не давал им опомниться». А иранский военачальник добавил в беседе с тем же журналистом: «Я видел Хосроудада, когда тот выходил после информационных совещаний. Генерал выглядел, как рядовой».

Вот какие показания давал после свержения шаха на суде бывший командующий ВВС генерал Рабии:

— Начальник генштаба вызвал нас на совещание. Там был Хайзер. Он сказал: «Я прибыл, чтобы сообщить вам, что шах должен уехать». Вот так просто. Самому святому в моем мире был нанесен удар. Я впервые понял, что шах — это что-то вроде сооружения, опиравшегося на прогнившую и шаткую подпорку, что его можно, как мышь, взять и вышвырнуть прочь.

Хосроудад тоже выступил сегодня с интервью. Оно вылилось в предупреждение о возможности «падения страны в руки коммунистов», если шах уедет за границу.

Пока в газетах идет такая полемика, судьба страны решается на улицах. Несмотря на снегопад и слякоть, тегеранцы выходят на демонстрации, как на работу. И снова — слезоточивый газ и пули. Снова — столкновения в районе университета, где уже две недели продолжается тахассон, массовая сидячая демонстрация против режима, организованная научно-преподавательским составом столичных вузов. Университет, как и другие учебные заведения, блокирован войсками. На крышах — часовые, в небе — военные вертолеты. (Сегодня пикет солдат у ворот университета кто-то обстрелял из проезжавшей машины.) В здании ассоциации иранских адвокатов началась и другая сидячая забастовка. В этом тахассоне участвуют семьи политзаключенных.

Кстати, о заключенных. Перед отъездом шах пытается вновь показать себя либералом. Почти каждый день идут сообщения об освобождении тех, кто попал за решетку без суда и следствия: за нарушение комендантского часа, за участие в демонстрациях. Вот и сегодня вечерние газеты сообщают об освобождении 266 человек.

Между тем выступления в провинциях приобретают целенаправленный характер и напоминают уже не стихийные выражения народного протеста против угнетения, а сознательные попытки свержения режима. В Абадане сожгли дома трех жандармских офицеров. В Агаджари — полицейский участок и несколько учреждений, в Пираншехре — городской суд со всеми архивами. Жители Сусенгерда напали на офицерский клуб, охрана которого убила четверых и ранила девять человек. Список населенных пунктов, где сегодня шли демонстрации, не уменьшается.

10 января 1979 года

Первое за день сообщение — возобновили работу нефтеперерабатывающие заводы Тегерана, Шираза, Тебриза и Керманшаха. Результаты пока не чувствуются. Бензина в столице нет ни на одной колонке. За керосином очереди стали еще длиннее. Люди стоят в снегу, ждут. Очередь выглядит упорядоченной и спокойной, но стоит подъехать автоцистерне с керосином, порядок исчезает.

Участились перебои с электричеством, действует режим веерных отключений. Из-за отсутствия топлива остановлены три тегеранские электростанции, а после снегопадов повреждена и линия электропередачи от плотины и гидростанции «Великий Реза-шах». Родственники политзаключенных предупредили: жизнь узников тюрьмы Каср в опасности, там нет ни топлива, ни продовольствия.

Начатая шахом «либерализация» продолжается, хотя, по-видимому, уже поздно. Чтобы как-то сбить накал выступлений, принимаются новые меры. В Тегеране разрешено возобновить занятия в Промышленном институте, в Мешхеде освобожден 91 заключенный. В Исфахане и Кередже комендантский час сокращен. В Ширазе его вообще отменили, и вот тут-то и началось…

Жители Шираза, любимого мною города поэтов, роз и соловьев, где я когда-то служил в бронетанковом центре и объездил все окрестности, включая легендарный Персеполис, устроили бурный митинг у здания консульства США, сорвали американский флаг и в принятой на месте резолюции осудили американское вмешательство в иранские дела. В атаке на местное отделение САВАК погибли 6 человек, в том числе полковник и два сотрудника, 41 нападавший был ранен.

Несмотря на мощные снегопады, шествия прокатились по Рафсенджану, Баму, Мараге, Мобараку, Махабаду и Рахнане. В Джирофте сожжен дом армейского офицера. В городах Шуш, Андимешк, Мариван прошли похороны жертв режима. В Ахвазе рабочие-нефтяники собрались на массовый митинг, выдвинув политические требования. В Сирджане с пьедестала свалили статую шаха. Об убитых и раненых сообщают из Абадана, Шуштера и из северных районов Тегерана.

Военная администрация не способна что-то сделать для нормализации обстановки. О шахе тоже говорить нечего. Он давно умыл руки и никак не реагирует на происходящее. Власти в Иране нет. Некоторые генералы — каждый в своем районе страны — делают отчаянные попытки подавления демонстраций, но создается впечатление, что централизованного руководства их действиями нет.

Только Бахтияр все еще пыжится. Он словно дал себе обет: ни дня без интервью и заявлений. Вот и теперь, пригласив к себе корреспондентов французского телевидения, он рисует им картину «социал-демократического Ирана под руководством просвещенного монарха». Шаху, твердит он: «уготована роль, похожая на обязанности британских королей: царствовать, но не править». Это явный отрыв от действительности, поскольку уже ясно, что народ на такое не пойдет. Монархии в Иране приходит конец, какими бы косметическими средствами ни пытались ее приукрасить оппортунисты вроде Бахтияра.

11 января 1979 года

Главное событие дня: Бахтияр представляет кабинет меджлису и излагает там свою программу. Положение в стране новый премьер описал весьма оригинально:

— Хотя внешней причиной сложившегося кризиса кажутся действия иранских правительств, находившихся у власти на протяжении последних 25 лет, с каждым днем становится яснее, что за ними кроется широкий международный заговор, имеющий целью ослабление Ирана, покушение на само его существование и суверенитет.

Через несколько дней глава правительства разъяснит, что он имел в виду. «Заговор», по его мнению, плетут «силы международного коммунизма». Яснее свое отношение к народным выступлениям Бахтияр выразить не мог. До отчаяния народные массы, как он считает, довели не шах с его подельниками, не нищета трудового класса, не ужасы застенков САВАК. Виноваты во всем коммунисты, которых шахский режим старательно истреблял и гноил в тюрьмах.

Понятно, почему Бжезинский так настаивал на американской поддержке Бахтияра, даже ставя этим под угрозу возможность диалога с религиозной оппозицией.

Уступки Бахтияр сделал почти всем. Сторонникам Хомейни он дал понять, что рано или поздно шах уедет, но настаивать на этом прямо сейчас не стоит, чтобы не наткнуться на упорное сопротивление монарха. Американцев премьер заверил в готовности правительства дать самый решительный отпор проникновению левых сил во власть и сохранить вооруженные силы в прежнем виде. Своим бывшим коллегам по Национальному фронту он пообещал ликвидировать цензуру, распустить САВАК, обеспечить свободу политической деятельности и участие либералов в управлении страной.

В попытке побудить арабские режимы не помогать иранским революционным группировкам Бахтияр призвал к поддержке «арабского народа Палестины», разрыву отношений с Израилем и прекращению поставок нефти в Израиль. Парламенту он гарантировал, что не потребует роспуска и досрочных перевыборов обеих палат, но станет опираться на законодателей во всех начинаниях.

Кроме Вашингтона и его союзников, а также иранского генералитета, Бахтияра не принял никто. Да и генералы пошли на сотрудничество с этой одиозной фигурой со скрежетом зубовным. Самый кровожадный из них — Хосроудад был отправлен в командировку в Керман подальше от столицы.

Государственные органы, начиная с министерств, бойкотируют новый кабинет. Центральный координационный совет правительственных и общественных организаций (объединяющий уже больше тридцати учреждений и компаний) принял решение продолжать всеобщую забастовку до полной победы революции и объявил, что осуждает Бахтияра за соглашательство с империализмом и шахской диктатурой. Бахтияровского министра просвещения демонстративно отказались признать деятели культуры Шираза и племена провинции Фарс.

По-прежнему бастуют работники радио и телевидения, а передачи ведут маленькие группы штрейкбрехеров. На бездействующих таможнях завалы товаров: в Джульфе на советской границе семь тысяч груженых вагонов, на границе с Турцией в Базаргане — пятьсот грузовиков, в портах — десятки простаивающих судов.

Многие из новых министров так никогда и не смогут войти в собственные кабинеты. Служащие в министерствах экономики и финансов, торговли, сельского хозяйства и других попросту не пропускают их в здания.

Звоню в телефонный центр, спрашиваю, верно ли, что служащие по призыву Бахтияра возобновили работу, как об этом заявил новый министр почт, телеграфа и телефона. Слышу в ответ:

— Врет он, этот ваш министр. — Трубка брошена.

По стране продолжаются попытки наладить жизнь по-новому. В Рамсаре контроль над силами охраны порядка окончательно взяли в руки жители. В Ширазе в отрядах по поддержанию порядка уже около трехсот человек. Весь Керманшах разделен на 13 округов, которые патрулирует Добровольческий комитет защиты города. Народная милиция сформирована в Ардебиле, Ноушехре, Тебризе, Арсанджане. В Реште появился комитет помощи неимущим, в Сари — горком, в деревнях Семнана крестьяне самостоятельно начали передел земли.

В Тегеране основана сеть из 25 «народных» кооперативов и 14 «народных» автолавок. Молодежь самостоятельно организовала уборку огромных куч отбросов, скопившихся у обочин в результате забастовки муниципальных служащих и отсутствия бензина для мусороуборочных машин.

«Исламский кооператив» — нечто непривычное. Торговец в одном из них с гордостью признается, что ежедневно терпит убытки на 40 000 туманов: продает населению кур и яйца дешевле, чем сам покупает их у оптовиков. Вот вам и меркантильные иранцы.

Революционный пыл сказывается и в отдельных происшествиях, о которых сообщают из провинций. В деревне около Шираза юноша убил пять человек «за невнимание к революции». В командующего тактической вертолетной авиацией Керманшаха и его заместителя стрелял какой-то авиатехник, но промахнулся. В Шехи убит постовой полицейский. В Изе народ освободил сосланного в этот город известного религиозного проповедника Рашеда Язди — тот был наказан за речь на траурном митинге в память расправы над жителями Тебриза 18 февраля прошлого года.

Родственники двухсот сорока политических заключенных, устроившие сидячую забастовку в Тегеране, добились освобождения шестидесяти пяти человек, в числе которых оказался прогрессивный журналист Шокролла Пакнежад. Однако освобожденные решили не покидать тюрьму до освобождения остальных своих товарищей.

Нужно сказать, что обещание освободить политзаключенных, сделанное Бахтияром, имело оговорку: «если они действительно политические». Это сразу породило недоверие. До самого последнего времени режим не признавался в наличии в тюрьмах хотя бы одного политического, и все они приравнивались к уголовникам. Никаких сведений об арестованных противниках режима не публиковалось, и только в разгар массовых выступлений появились страшные данные: за время правления отца и сына Пехлеви в среднем каждые 43 минуты в камере, пыточном застенке или на тюремном дворе погибал один человек. Западные защитники прав человека молчали о судьбе десятков тысяч иранских патриотов.

12 января 1979 года

Сегодня, как и каждое утро с 20 декабря, несколько студентов-добровольцев прошли мимо молчаливо наблюдавшего оцепления к административному зданию Тегеранского университета и поставили кастрюли с горячей пищей на порог у массивной стальной двери. Через несколько минут два небритых преподавателя забрали еду внутрь. Этого провианта хватает на день семидесяти вузовским преподавателям, которые проводят там тахассон, пока солдаты нарушают традицию неприкосновенности университетской территории. Профессора протестуют не только против этого нарушения, но и против «политики молчания и пассивности со стороны вузовской администрации, назначенной военным режимом и покорной ему».

В запутанной обстановке этих дней очень трудно сказать, с каких идеологических позиций выступают ведущие представители иранской интеллигенции. По сообщениям газет, они отстаивают академическую свободу, но в то же время очень сдержанно относятся к «безудержному движению мулл», как многие университетские преподаватели называют активизацию оппозиционного духовенства. Так или иначе, главная масса телеграмм поддержки и солидарности с тахассоном поступает в университет из США — там наконец проснулись поборники прав человека.

А в Вашингтоне решили публично порвать с шахом. Государственный секретарь Вэнс в интервью заявил: «В будущем Иране шах не сможет играть какой-либо роли».

Чтобы признать эту истину, не надо быть провидцем. На шахе поставлен крест. Но вот вокруг дальнейшей судьбы Ирана за океаном продолжается грызня. Хайзер шлет из Тегерана донесение за донесением, утверждая, что сдерживать генералов больше нет возможности и «военная альтернатива» становится все более реальной. В лучшем случае, указывает американский эмиссар, ему удастся удержать нескольких иранских военачальников от участия в путче, который непременно провалится, и США окажутся в абсурдном положении.

На основании донесений Хайзера министр обороны США Браун и советник президента Бжезинский настаивают на поддержке крупномасштабного и жестокого военного переворота. С ними не соглашаются посол Салливан и госсекретарь Вэнс. Салливан санкционировал встречу одного из сотрудников посольства с аятоллой Бехешти, которому была предложена сделка: Соединенные Штаты дадут гарантию нейтралитета военных, если Хомейни призовет бастующих вернуться на работу, прекратит демонстрации и даст Бахтияру возможность управлять страной. Бехешти ответил, что Хомейни не станет вести никакие переговоры, пока шах не отречется от престола — только тогда прекратятся забастовки и демонстрации — и заявил, что госпереворот не имеет шансов на успех.

В итоге в Вашингтоне по-прежнему царит сумятица в мнениях о политике в отношении Ирана.

Если в столице этот день прошел относительно спокойно, то в провинциях страсти бушевали по-прежнему. В столкновениях в Хосейнабаде около Исфахана убит агент САВАК, дом другого саваковца сожжен в Сардаште. В деревне Сейдун около Изе убиты семь человек, в числе которых оказались начальник жандармского участка, два сержанта и рядовой. В Чалусе и Фаса — по два раненых. В Реште состоялись массовые похороны солдата, застреленного командиром за отказ открыть огонь по демонстрантам.

Не унимается и монархическая реакция. В Хорремабаде устроен погром, участники которого в знак поддержки шаха сожгли школу и больницу.

Вечером комендантский час начался с забавного эпизода. По Тегерану прошел слух, что на лунном диске должно появиться изображение Хомейни. И вот, несмотря на заявление находящегося под домашним арестом аятоллы Рухани о «диком суеверии» распространителей подобных слухов, тысячи горожан высыпали на крыши и уставились на небо.

13 января 1979 года

Суббота — начало рабочей и учебной недели после мусульманского выходного дня. С утра по решению властей должны были открыться высшие учебные заведения. Военным подразделениям был отдан приказ не вмешиваться, и иранская интеллигенция воспользовалась этим шансом на проведение большой манифестации.

Ни о какой учебе речи не было. По городу пошли колонны учащейся молодежи и преподавателей. Впервые я услышал в них песни, рожденные революцией. Почти каждая колонна пела свое. Двигаясь вдоль рядов, я успеваю уловить отдельные строчки:

«С иранским шахом говорить о свободе — ошибка…»

«Вы убили молодых патриотов, тысячи оделись в саваны…»

«Громкими голосами мы кричим “Смерть шаху!” — поднимайтесь на правое дело борьбы с безбожником-шахом…»

Над головами демонстрантов — портреты героев антишахского движения разных лет: Хомейни, Мосаддыка, Гольсорхи, Фатеми. Молодые, разгоряченные лица. На лужайке кампуса Тегеранского университета собирается 400-тысячный митинг. Выступают Санджаби и любимец тегеранского простонародья аятолла Талегани. Они приветствуют «победу» над военными властями, которые были вынуждены пообещать вузам восстановление автономии.

Автономия автономией, но на улицах — усиленные патрули. На крыше Политехнического института — тот же солдат в каске с пулеметом. Из дальних районов столицы сообщают о стрельбе и стычках. Демонстрации и митинги проходят во всех университетских городах.

Пока интеллигенция праздновала успех, Бахтияр направился в верхнюю палату парламента — сенат и представил свою программу там. На манифестацию в университете внимания он не обратил. Воспитанная в западном духе и выступающая за демократию европейского образца просвещенная прослойка общества не кажется ему противником. Он сам почти всю жизнь отстаивал идеалы такой свободы. Бахтияра куда больше тревожит вопрос, какой путь выберет «улица», то есть те слои, которые пойдут либо за радикальным духовенством, либо за левыми силами, исповедующими коммунистическую идеологию.

Беспокойство премьера отражается в его многочисленных выступлениях. В попытке привлечь к новому правительству симпатии Запада и иранской реакции он стал упрекать даже Хомейни в том, что тот во Франции якобы «окружен марксистами». Но видно, что иранская и западная пресса не слишком верит разглагольствованиям Бахтияра о концентрации советских войск на иранской границе, о потоке контрабандного советского оружия для иранских коммунистов.

Что до окружения Хомейни, то оно прилагает массу усилий, чтобы снять с себя обвинения в принадлежности к коммунистам. Объявлено, что аятолла отклонил предложения Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом о помощи в вооруженном свержении шахского режима. Хомейнисты всегда без восторга относились к тому, что палестинские организации приняли в прошлом самое активное участие в подготовке иранских левых организаций моджахедов и федаинов, которым были далеки идеалы установления в Иране власти духовенства: они требовали социалистических преобразований.

Старейший отряд левого движения — Народная партия Ирана (Туде) — в этот день опубликовала воззвание. Ее руководители из эмиграции заявили о необходимости начать вооруженную борьбу против шахского режима, создания единого фронта антимонархических и антиимпериалистических сил, а также отмены «грабительских» договоров Ирана с западными нефтяными компаниями. Судя по содержанию, воззвание было написано под диктовку Международного отдела ЦК КПСС, который финансировал и направлял Туде.

В советском руководстве, которое спонсировало партию Туде, а позже и Организацию партизан федаинов иранского народа, не было адекватного понимания иранских событий.

Партийная верхушка, которая принимала политические решения, исходила из оценок ситуации в Иране, которые поставляли из Международного отдела ЦК КПСС. За Иран и его арабских соседей в отделе отвечали заместители заведующего отделом Ростислав Ульяновский и Карен Брутенц. Умелые придворные, они загоняли оценки в привычные идеологические рамки через лозунги, понятные членам политбюро: «антиимпериализм», «некапиталистический путь развития», «национально-освободительные движения» и т.п.

Сквозь это «сито» до политбюро не могли пробиться реалистические оценки событий, хотя приток оперативной правдивой информации в Международный отдел не прекращался, как не прекращались и дельные рекомендации объективных аналитиков.

Вот и появлялись в выступлениях Брежнева такие оценки антишахского движения, как «демократическое», а Хомейни становился носителем прогресса и «антиимпериалистом». Отсюда проистекали и хаотические, не имеющие ничего общего с реальным положением дел инструкции, которые из Москвы получали иранские левые организации.

Подробнее о судьбе иранских коммунистов я попытался рассказать в книге «Игра в революцию. Иранские агенты Кремля», вышедшей в издательстве Freedom Letters в 2024 году.

В Тегеране появилась газета «Навид» («Благая весть»), издаваемая молодыми кадрами сторонников Туде. Контрабандой в страну завозится газета Туде «Мардом» («Народ»). Старая и много раз разбитая партия явно пытается возродиться в новой обстановке, к созданию которой она не имела никакого отношения.

Крепнут и другие левые организации самого разного толка, привлекающие молодежь радикальными революционными лозунгами. Коммунистическое движение Ирана представляет собой что-то вроде лоскутного одеяла из десятков партий и групп. Единства среди них нет, как нет и опыта политической деятельности. В избытке только лозунги.

14 января 1979 года

Воодушевленные успехом университетской манифестации, тегеранцы с утра вновь хлынули на улицы. Сплоченного шествия не получилось, но лейтмотивом стало братание с солдатами. Если всего несколько дней тому назад из толпы кричали солдатам: «Военный, военный! Ты убил моего брата!», — то теперь, вслед за призывом Хомейни общаться с военнослужащими побратски, их стали засыпать цветами.

Впечатление это произвело такое, что иностранные журналисты стали срочно заполнять в своих репортажах «белые пятна» информации о настроениях вооруженных сил и рассуждать о скором переходе армии в ряды восставших. Однако до этого было далеко, хотя солдаты кое-где стали поднимать перед фотокамерами портреты Хомейни.

Хомейни же опять столкнулся на политической арене с Бахтияром. Премьер заявил: «Тяжеловат я для того, чтобы меня можно было вымести метлой!» А аятолла ему из Франции: «Регентский совет незаконен, и через несколько дней мы организуем свое правительство». Хомейни наконец осудил — пусть и не слишком крепко — Бахтияра за соглашательство и провозгласил сформирование Совета исламской революции.

Этот совет, который в советской печати называли также Исламским революционным советом, станет главным руководящим органом Ирана вплоть до выборов первого постмонархического парламента. В него вначале вошли известные шиитские богословы и проповедники, такие как Мохаммад ХосейниБехешти (главный связной Хомейни в Тегеране), Мортеза Мотаххари, Али Акбар Хашеми Рафсанджани, Мохаммад Джавад Бахонар, Мир-Хосейн Мусави и Абдолкарим Мусави-Ардебили.

Это ядро сторонников Хомейни вскоре разрослось. В состав совета они пригласили Мехди Базаргана, аятоллу Махмуда АлаиТалегани, аятоллу Али Хосейни-Хаменеи, аятоллу Мохаммада-Резу Махдави-Кани, а также «гражданских»: Абольхасана Банисадра, Ядоллу Сахаби, Ахмада Джавади, Али Акбара Моинфара и Садека Готбзаде. Именно Совет предложил кандидатуру Базаргана на пост будущего премьер-министра, и Хомейни согласился с этим предложением.

Объединяло членов Совета главное — убежденность в необходимости отстранить шаха от власти и непримиримая вражда к коммунистическим идеям. Состав этой организации вплоть до ее роспуска оставался тайной, да и потом у исследователей осталось много вопросов по поводу принадлежности к Совету той или иной фигуры.

15 января 1979 года

С членами только что сформированного Совета исламской революции в контакт вступили представители военного командования, предложив провести переговоры. Об этом станет известно только через полтора года, но для удобства повествования такую деталь стоит включить в этот дневник, не претендующий на изложение событий в той последовательности, в которой они становились достоянием гласности.

Как рассказывал позднее аятолла Бехешти, предложение генералов было передано в Париж Хомейни, и через его сына Ахмада поступило «добро» на переговоры. Помимо Бехешти, во встречах принимал участи и Базарган. О чем там шла речь, сейчас сказать трудно, но результат был налицо.

То ли под влиянием рекомендаций Хайзера, то ли по согласованию с новоиспеченным ревсоветом начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Аббас Гаребаги объявил, что армия не предпримет попытки государственного переворота и после отъезда шаха. Генеральское обращение, однако, не содержало отказа от расстрелов демонстраций и подавления массовых выступлений. Военное положение в главных городах отменено не было.

Бурное развитие событий не могло не сказаться на иранских вооруженных силах, в которых я в 1970–1972 годах числился лейтенантом срочной службы, если верить нашивке на моей тогдашней полевой форме. Поступило первое сообщение о массовом присоединении военнослужащих к противникам военной администрации. На военно-воздушной базе Шахрох в Хамадане политическую голодовку объявили 2800 хомафаров.

Хомафар — звание в иранской военной авиации, присваиваемое квалифицированным техническим специалистам наземной службы, не имеющим офицерского диплома. Оно примерно соответствует нашему званию прапорщика. Молодые, грамотные и настроенные пореволюционному хомафары, как мы увидим дальше, сыграют ведущую роль в близком уже февральском восстании.

Объявивших голодовку поддержали почти сто тысяч хамаданцев, которые вышли на демонстрацию. Массовыми шествиями отметили это день жители Исфахана и Йезда. В Кермане убили американского полковника. В Пехлеви 15 000 демонстрантов подожгли здание отделения САВАК и несколько других госучреждений. В Резайе началась забастовка на местном радио и телевидении.

В Тегеране по призыву осмелевшего в последнее время Национального фронта в базарной Шахской мечети был проведен митинг. Выступившие на нем лидеры фронта Санджаби и Форухар обрушились и на шаха, и на Бахтияра. Но на фоне острых нападок на режим прозвучала мысль, которую все громче проповедует шиитское духовенство: население не должно давать предлогов к тому, чтобы столкновения между демонстрантами и военными можно было использовать как оправдание переворота и гражданской войны. Муллы пытаются несколько утихомирить население.

Что касается шаха, то о его нынешнем состоянии как нельзя лучше написал корреспондент французского еженедельника Le Nouvel Observateur:

«Находится ли шах все еще в своем дворце Ниаваран или он уехал — этот вопрос здесь больше никого не интересует. Отныне это маловажная историческая деталь. Самый могущественный монарх мира, который хотел творить историю по собственному усмотрению не только в своей стране, но и в целом регионе, провалился, как плохой актер, который слишком долго оставался на сцене, хотя ему уже нечего было сказать. Теперь уже не он сам, а американец Сайрус Вэнс объявил миру о его отъезде.

В самом деле, вот уже два месяца шахиншах является не чем иным, как тенью, бродящей между различными группировками двора и армии, которые знают, что конец близок, и ожесточенно оспаривают друг у друга непонятное будущее. Самовластный государь, который в течение 25 лет заставлял дрожать все окружение, превратился всего-навсего в усталого, охваченного горечью человека».

16 января 1979 года

Страшно трудный, наполненный впечатлениями день. День, который вошел в иранскую историю.

С утра я договорился о встрече с Мехди Базарганом. Будущий премьер-министр, которого часто называют «муллой без чалмы», заканчивал утренний намаз в домашней мечети, и мне пришлось немного подождать. Интервью велось главным образом вокруг миссии, возложенной на него аятоллой Хомейни — обеспечение страны топливом. Он рассказал, как со второй или третьей попытки смог уломать забастовщиков на юге, и Тегеран сейчас получает до семидесяти процентов необходимого ему бензина, мазута и керосина.

Действительно, очереди стали намного короче. Кроме того, Базарган сформировал рабочую группу и с ее помощью начал переговоры с бастующими железнодорожниками о подвозе в столицу топлива и продовольствия.

Собеседник мой торопился двинуться в сторону университета, и часть пути от его квартиры за территорией советского посольства мы проделали вдвоем. Сухонький, очень маленького роста 70-летний Базарган шел пешком, несмотря на студеный ветер и неблизкую дорогу. Ни единого доброго слова о соседней стране — Советском Союзе ‒ я от него не добился, как не добился и мнения о политическом будущем Ирана. К советскому журналисту он отнесся с плохо скрываемой злостью, хотя перед западными корреспондентами при встречах прямо-таки лебезил.

Едва я успел после такого интервью добраться до корпункта, как подоспела важная информация. Парламент вынес вотум доверия правительству Бахтияра. Обсуждение его программы длилось 15 часов, да и число голосов «против» оказалось рекордным: 43 депутата меджлиса и один сенатор. Такой оппозиции не было даже у правительства генералов во главе с Азхари.

Дождавшись окончательного утверждения Бахтияра как премьер-министра, шах наконец покидает Иран. В час дня Мохаммад Реза Пехлеви в сопровождении шахини Фарах и главы протокольного отдела двора Афшара поднялся в Мехрабаде на борт личного «боинга», носящего название «Шахин» («Сокол»), сам сел за штурвал и взял курс на Египет. Там, в Асуане, его уже ждал старый друг президент Анвар Садат. Началось второе изгнание последнего иранского шаха (после первого бегства от народных выступлений в 1953 году его вернули на родину американцы, организовавшие военный переворот).

В Мехрабаде шаха и шахиню провожали Шапур Бахтияр, председатель сената Мохаммад Саджади, министр двора Алиголи Ардалан, высшие военачальники. Какой-то офицер свиты бросился на асфальт и стал целовать шаху ноги. Шахиня прослезилась, шах скривился, но до рыданий не дошел. Он демонстративно нес с собой в бело-голубой лайнер только мешочек с горстью иранской земли.

Мне не раз бывало стыдно за собратьев по перу, особенно не жаловал я любителя красивых фраз Мэлора Стуруа. В материале «Известий» мэтр советской журналистики в красках описал, как шах вылетел из Тегерана на маленьком частном самолетике, а за ним летел огромный «боинг», доверху груженый золотом и «горой брильянтов». Стуруа даже назвал этот самолет «пещерой Али-Бабы» и на этом построил всю статью, обвинив шаха в ограблении страны.

На самом деле шах никаких баснословных сокровищ с собой не взял, да и взять не мог. Все драгоценности короны испокон века хранятся в подвалах Национального банка и демонстрируются публике. Ими обеспечивается часть национальной валюты Ирана. Шах получал трон, корону и прочие регалии под расписку не больше, чем на сутки — для проведения торжественных мероприятий.

Личное состояние шаха и его семьи на момент бегства из Ирана составляло не более сорока миллионов долларов. Его резиденция в Ниаваране в подметки не годилась какой-нибудь подмосковной вилле нынешнего нового русского. Кстати, и самолет свой вместе с экипажем шах отослал из Египта обратно в Тегеран.

Главные обвинения шаху иранцы предъявляли не за накопление личных богатств, а за создание ужасного аппарата преследований инакомыслия. Печально известная служба САВАК была создана в 1950-е годы с американской помощью, и ее первый директор Теймур Бахтияр быстро заслужил в народе репутацию палача. В начале 60-х голов шах уволил Бахтияра и заявил, что положил конец практике пыток. Когда один из журналистов спросил шаха в 1976 году о насилии над противниками режима, тот ответил: «В старом смысле: выкручивание рук и так далее — нет. Сегодня имеются интеллигентные способы допросов». Эти «интеллигентные» способы включали, по рассказам бывших узников, изощренные психологические пытки.

Еще одно расхожее обвинение в адрес шаха — предательство родины путем передачи Ирана в руки американцев. Заключалось это «предательство» в том, что Иран не только продавал нефть западным корпорациям, но и сбивал на нее цену, подводя партнеров по Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), а на вырученные деньги покупал главным образом оружие, да еще и такое сложное, что и в Иране оно оставалось под контролем военных специалистов и советников из США. Страна стала «жандармом» обширного региона: шах зарился на контроль над западной частью Индийского океана, что усиленно поощрялось в Вашингтоне.

О том, как американская администрация относилась к шаху, говорят такие цитаты:

«Мы — товарищи по оружию» (Франклин Д. Рузвельт, 1943).

«В своих планах и мечтах об Иране он сосредотачивает надежды и чаяния своего народа» (Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959).

«Шах нес свое бремя двадцать лет и может пронести его еще двадцать» (Джон Ф. Кеннеди, 1962).

«Когда у нас есть такой человек, то шансы наши на мир возрастают… Я завидую тому, как вы обходитесь со своими студентами… Не обращайте никакого внимания на возню наших либералов» (Ричард М. Никсон, 1973).

«Под великим руководством шаха Иран стал островом стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира» (Джеймс Э. Картер, 1977).

О шахе писали и пишут многие. Автор этого дневника еще со студенческих лет в иранской группе Института восточных языков при МГУ в 1965-1970 годах, а потом и в Редакции Востока ТАСС следил за ним как за явлением, за целой эпохой в истории Ирана, и тоже старался понять побуждения, которые двигали этим человеком, в ХХ веке самодержавно правившем большой и богатой страной. Не знаю, на чем сойдутся в будущем историки, но мне понятнее всего мнение о шахе, высказанное знакомым иранским врачом. Он сказал:

— Шах на всю жизнь сохранил психологию ребенка. Приучавшийся с раннего детства к роли монарха, он втянулся в нее настолько, что продолжал играть эту роль — именно играть — до самого конца. Он всерьез вообразил себя великим государем, подобным Дарию, и окружил свою персону колоссальным культом единоличной власти. Эта пышность, эти празднования 2500-летия монархии, эти коронации суть не что иное, как детская игра в великого и обожаемого монарха. Разубедить шаха в его мании величия и в любви к нему народа так и не смог ни один человек. А инфантилизм его психики доказывает маниакальная страсть к военным «игрушкам», которых он накупил больше, чем следовало.

Я побывал вскоре после этого в рабочем кабинете шаха в Ниаваране, откуда он уехал в аэропорт для отлета в Египет. На большом столе, кроме позолоченного телефонного аппарата, остались: Коран, парижская Le Monde и большая стопка глянцевых проспектов всевозможных видов оружия: скоростные военные катера, пулеметы, торпеды… Он забавлялся военными «игрушками» до последнего.

Вот его слова перед отлетом:

— Я улетаю в Асуан, в Египет, и отдохну там несколько дней. Когда формировался этот кабинет министров, я уже говорил, что предприму поездку, если почувствую, что все идет хорошо и правительство установилось. Эта поездка и начинается сейчас. Сегодня меджлис вынес правительству вотум доверия, как и сенат. Надеюсь, что это правительство сможет рассчитаться с прошлым и заложить фундамент будущего. Для этого нам нужен период сотрудничества и патриотизма в высшем смысле этого слова. Наша экономика должна восстановиться, люди должны начать жить снова. Нам следует подготовить лучший план на будущее. Надеюсь, что нынешние мирные условия сохранятся. Могу лишь сказать, что я выполню свой долг, долг патриота.

Перед отлетом шах сделал широкий жест — распорядился освободить еще 240 узников, приговоренных к разным срокам тюремного заключениям военными трибуналами.

Реакцию иранцев на отъезд шаха журнал Time назвал «оргией восторга». Люди высыпали на улицы, целовались, кричали, размахивали букетами цветов и флагами. Появились экстренные выпуски газет с гигантской шапкой: «Шах уехал». Наплевав на бензиновый дефицит, тысячи водителей вывели машины и встретили праздник гудением и зажженными фарами. Меня на тротуаре подхватили под руки и хором потребовали: «Кричи “Смерть шаху!”». Кричал я, грешно признаться, с большим революционным подъемом. Энтузиазм толпы был так заразителен, и радость победы казалась безграничной.

Часть тегеранцев принялась сбрасывать шахские статуи с пьедесталов. Чтобы обрушить конную статую на площади Сепах, потребовалось шесть часов непрерывных усилий. Свалили ее, только обмотав телефонным кабелем в руку толщиной и взявшись все разом. Жители пустились обнимать и осыпать цветами солдат, которые со смущенным видом поднимали над головой врученные им портреты Хомейни.

Восторг доходил до безрассудства. Кто-то начал кромсать ножницами бумажные деньги, вырезая из них изображение шаха. Другие раскрашивали купюры оскорбительными надписями и рисунками.

За несколько часов улицы и площади лишились почти всех напоминаний о монархии. Портреты шаха, без которых прежде не обходилось ни одно помещение в учреждениях и ни один магазин, сменились фотографиями деятелей Национального фронта, погибших в шахских тюрьмах патриотов и, конечно, аятоллы Хомейни, который для верующих и издавна отделенных от политики иранцев стал даже не лидером, но знаменем всенародного движения.

Позже стало известно, что отъезд шаха вызвал ликование не только в Иране. Сотрудники иранских дипломатических миссий в других странах тоже отреагировали на это, начав забастовки и бойкот некоторых послов.

Но были и другие формы реагирования на это событие. В Ахвазе военные выбежали на улицы и открыли беспорядочный огонь по толпе митингующих. Убиты 20 человек и еще 60 были ранены.

Проводив шахскую чету, Бахтияр поспешил в свою канцелярию, где должен был собраться Совет национальной безопасности с участием высших военачальников. Перед этим он принял нескольких представителей шиитского духовенства, среди которых оказались и доверенные лица Хомейни. Эта депутация уже не в первый раз прибыла просить, чтобы Бахтияр после отъезда шаха объявил о солидарности с революционным движением, принял всю полноту власти и сформировал бы совет в составе представителей духовенства, военных и не запятнанных служением монархии политиков. Этот совет мог бы заняться подготовкой референдума по определению будущего государственного строя Ирана.

Бахтияр неизменно отказывался, мотивируя нежелание тем, что столь резкие действия вызовут гневную реакцию военных и приведут к кровопролитию с неясным исходом.

На этот раз муллы поздравили премьера с отъездом шаха и даже поблагодарили Бахтияра за содействие в решении проблемы. Тот в свою очередь заверил их, что постарается всеми средствами воспрепятствовать малейшему шансу на возвращение шаха, но попросил, чтобы Хомейни «действовал умеренней и оказал бы поддержку начинаниям правительства и его реформам, требующим немалого времени». Он предложил направить во Францию «посланца доброй воли» для переговоров с Хомейни о сотрудничестве.

Во время этой встречи в комнату ворвался армейский полковник, который в страшном волнении доложил о разрушении статуй шаха. В присутствии мулл премьер отдал приказ вооруженным силам сохранять спокойствие и не препятствовать выражению народного гнева против шаха.

— Да, и доведите это решение до газет, — бросил он вдогонку полковнику.

В другом помещении премьерской резиденции у Бахтияра тут же состоялась встреча с депутацией молодых офицеров, создавших в армии некое социал-демократическое общество. Глава этого общества, майор, предложил содействие своих единомышленников и мобилизацию войск численностью до дивизии на помощь начинаниям нового правительства. Бахтияр, страшно довольный неожиданной поддержкой, рассказал офицерам о планах республиканской перестройки государственной машины. Но когда он упомянул о том, что в планы реформ посвящен начальник генерального штаба, бывший министр внутренних дел в военном правительства генерал Аббас Гаребаги, майор в негодовании воскликнул:

— Ну почему Гаребаги? Он же все испортит!

— Гаребаги знал о моих планах еще до отъезда шаха, но ничего не сказал ему. На него можно положиться.

— Шаху не сказал, а другому скажет обязательно, — упорствовал майор.

— Кому, например?

— Салливану, американскому послу.

Наивный офицер не мог знать, что этим же вечером после разговора с ним премьер сам в подробностях расскажет о своих замыслах американцам, с которыми поделится и тревогами по поводу бескомпромиссной позиции Хомейни. Приняв делегацию «общественности США» в составе бывшего министра юстиции Роберта Кларка и профессора Ричарда Фолка, он сказал им:

— Народ хочет революции. Но программа Хомейни туманна и опасна. Она может стать орудием в руках коммунистов и гораздо менее выгодна для страны, чем моя собственная программа создания в Иране упорядоченной либеральной демократии.

Итак — три встречи главы правительства. Три взаимно противоречивых набора высказываний. О Хомейни: муллам одно, а американцам другое. Об американцах: одна версия для молодых офицеров, а другая для Кларка. Шаху даются одни заверения, а представителям оппозиции — противоположные. Портрет политика готов.

Вечер перегруженного впечатлениями дня пришел одновременно с тремя сообщениями. Во-первых, военная администрация Тегерана предупредила о суровых мерах, которые она примет в ответ на попытки причинить ущерб государственным, военным и другим учреждениям и объектам. Во-вторых, энергетики объявили, что больше не будут прерывать подачу электроэнергии одновременно с передачей новостей по телевидению. И в-третьих, радио сообщило о сильном землетрясении в городе Каен в Хорасане. Полностью разрушены три деревни, погибло на менее 190 человек.