25 декабря 1978 года

В «боинге» иранской авиакомпании, прибывшем из Дамаска, было всего шестнадцать пассажиров. Пока автобус двигался от трапа самолета к зданию аэровокзала, кто-то из них явно нервничал и все время терзал ненужными вопросами маленького сына: «Ну что, вот мы и дома? Завтра в школу?»

А я думал: шутит или не знает, что школы в Иране на замке. Их попробовали открыть 23 декабря после трехмесячной забастовки преподавателей, но уже на следующий день занятия были сорваны массовыми демонстрациями с участием не только учителей, но и школьников. Только в одном Тегеране после расправ с демонстрантами газеты насчитали 24 убитых и 17 раненых. Статистика была явно завышенной, журналисты в редакциях были солидарны с протестующими и бросали вызов официальной точке зрения, но, во-первых, убитые и раненые поступали в больницы на самом деле, а во-вторых, эти публикации здорово разжигали настроения толпы, подпитывая очередные уличные шествия и митинги.

Автобус шел непривычно долго: я не был в Тегеране больше шести лет, и летное поле за этот срок успело вырасти. Гигантскими пустыми залами встретило и незнакомое новое здание Мехрабадского международного аэропорта. Меня никто не ждал на выходе. Как выяснилось потом, встречающий перепутал время прилета.

Начав беспокоиться — скоро должен был начаться комендантский час — я одолжил в справочном бюро монетку и позвонил из автомата в посольство. Не прошло и сорока минут, как подъехал мой «коллега», и мы отправились в корпункт, который стал для меня и квартирой, и офисом.

Еще из самолета, заходившего на посадку, я нетерпеливо вглядывался в разноцветное переплетение уличных огней и вереницы машин на вечерних улицах и не мог понять, чем же отличается этот охваченный народными волнениями город от прежнего, так хорошо знакомого мне Тегерана. Ничто вроде бы не говорило о близком комендантском часе, демонстрациях, стрельбе. Не напоминали о революции освещенные улицы, на которых то и дело застревал в пробках наш автомобиль. Сюрпризы новый Тегеран приберег на завтра, решил я, но ошибся. Как только мы сели за ужин, погас свет.

Оказалось, что электроснабжение каждый вечер отключали забастовщики — как раз во время трансляции последних новостей по радио и телевидению, чтобы бойкотировать фальсифицированную информацию властей. Уже давно военные пытались найти организаторов бойкота и место, где они устраивали разрыв электросетей, но безуспешно. Популярным товаром в городе стали фонари на батарейках и керосиновые лампы.

К концу декабря забастовки приняли общенациональный характер. Население испытывало нехватку многих товаров. Нефть с промыслов поступала на переработку тонкой струйкой, и бензин тоже стал дефицитом. Если перекрестки главных улиц еще контролировались воинскими патрулями, то сами улицы были в полном распоряжении бунтующей молодежи.

Прихватив с собой коробок спичек и несколько свечей, я пошел устраиваться на ночлег. С винегретом в голове из воспоминаний, первых впечатлений, планов, персидских и арабских фраз я наконец уснул.

26 декабря 1978 года

Настоящие впечатления начались утром, когда напарник повез меня в посольство представляться. Не успели мы выехать из своего переулка с красивым названием Дарья-йе Нур («Море света»), как машина попала в затор. Движению мешали группы парней, которые весело и как-то по-деловому набрасывали на проезжую часть строительный мусор и подсовывали под «дворники» на ветровых стеклах написанные от руки листовки.

Совсем еще мальчишка прикрепил самодельную листовку и нам, а сам отскочил за спины приятелей и стал наблюдать за нашей реакцией. На листке бумаги синим толстым фломастером было выведено интернациональное — Yankee Go Home.

Город был совсем не таков, каким он мне помнился. Но разницу в восприятии создавали отнюдь не возведенные за последние годы мосты-путепроводы на центральных улицах и не новые роскошные магазины и банки. Нет, Тегеран хотел сказать мне другое: изменились мои обитатели, всегда по-восточному вежливые, спокойные и весьма меркантильные. Мостовые — в пятнах от костров из автопокрышек. Кучи нарочно наваленного мусора, а кое-где — обгорелые скелеты гостиниц и кинотеатров, разгромленная станция техобслуживания. И патрули солдат на перекрестках.

Зеркальные магазинные витрины забраны новенькими частыми решетками. Большинство лавок закрыты. Возле АЗС и пунктов продажи и обмена газовых баллонов — длинные очереди. Машин непривычно мало.

После обязательного визита в посольство началась работа. Москва ждала информацию.

Советский журналист — сеятель лживой пропаганды. Это клише я слышал очень часто. Я проработал в ТАСС двадцать лет с перерывом на аспирантуру и думаю, что мне здорово повезло с выбором честной профессии. Я не оговорился: именно честной.

При большевиках в «идеологических» организациях остаться порядочным человеком было сложно. Тогда требовалась либо абсолютная зашоренность коммунистическими идеями, либо циничная беспринципность.

Мне удалось, полагаю, максимально сократить вред от моей деятельности. Работая журналистом за границей, я должен был отсылать в Москву не пропаганду, а правдивую информацию да еще и аналитические записки, основанные на собственном мнении. Другое дело, что в печать из этого потока попадало не больше 25 процентов, а остальное пряталось в вестниках «для служебного пользования» или еще более закрытых изданиях.

В таких условиях можно было освещать гражданскую войну в Ливане или иранскую революцию, оставаясь при этом в целом объективным репортером. Именно «в целом», потому что последующий отбор информации для печати московскими редакторами предполагал известную ангажированность.

Получать правдивые сведения о происходящем в городе, не говоря уже обо всей стране, было непросто. Газеты не выходили. Радио и телевидение, где сотрудники тоже бастовали, вели передачи силами нескольких штрейкбрехеров и офицеров в штатском. О достоверности их информации говорить не приходилось. Источниками большинства отсылаемых в Москву материалов часто становились беседы на улицах, телефонные звонки иранским знакомым, пресс-конференции и интервью в разных организациях и ведомствах, обмен сведениями с коллегами-журналистами, а иногда и со шпионами, работавшими под прикрытием в советском посольстве и таких советских учреждениях, как Культурный центр, Больница Советского Красного Креста, «Аэрофлот», Агентство печати «Новости», РусИранБанк и так далее.

Очень помогали листовки многочисленных организаций и групп. Эти «издания» во множестве появлялись каждый день на стенах, несмотря на запреты военных властей.

Тегеранские стены во время выступлений против шаха и на долгое время после его свержения превратились в уникальное средство пропаганды и агитации. Не оставалось нетронутого места на поверхности заборов, ворот, мраморных и кирпичных стен, а краски — особенно в аэрозольной упаковке — стали дефицитом. Писали все и обо всем. Чаще всего был виден лозунг, под которым и шло народное движение: «Марг бар шах!» («Смерть шаху!»). Нередко слово «шах» изображали вверх тормашками в знак ненависти и презрения.

Много позже иранский литературный журнал «Наме-йе нур» опубликует большое исследование этих надписей, и в Тегеране пройдет не одна выставка фотографий революционных граффити. Пока же, в декабре семьдесят восьмого, они — не только оригинальная живописная черта иранской столицы. В такой форме выплескиваются наружу настроения масс.

Здесь и короткие сообщения вроде: «Вчера на площади Сепах солдаты расстреляли 17 человек», и призыв к развитию революции: «За шахом — очередь Америки!» Вот надпись на мусорном контейнере: «Место САВАК», на урне — «Шахница». Меткие хлесткие двустишия, лозунги, обвинения, вопли ненависти — все было на этих улицах.

Помимо наглядной агитации хватало и событий. Пока мы были в посольстве, кое-где снова началась стрельба, продолжавшаяся часа три. Ядром для пары стихийных митингов стали очереди за керосином и газом. На улице генерала Захеди группа молодых ребят подожгла какой-то дом и грузовик. Солдаты снова разгоняли толпы гранатами со слезоточивым газом и выстрелами в воздух.

По слухам, в нескольких местах агенты САВАК в штатском открывали огонь по людям на улице с балконов и крыш. Несколько пуль попали в помещение в здании министерства науки и высшего образования, где в это время проходила сидячая демонстрация-забастовка ректоров и деканов столичных вузов. Там случайно был убит молодой профессор Тегеранского политехнического института Камран Неджатоллахи (его именем новые иранские власти назовут впоследствии одну из улиц).

Волнения продолжаются не только в Тегеране. Второй день в городке Шахпур около турецкой границы идут настоящие уличные бои. Жители разгромили восемь отделений банков, кинотеатр, помещения комиссии по борьбе с неграмотностью и палату ремесленных гильдий. Вспышка насилия была вызвана провокацией сторонников режима: наняв банду из числа крестьян близлежащей деревни Ахранджан, они учинили дебош в здании городской женской школы, откуда ранее начинались некоторые демонстрации оппозиционеров. В городе возникли пожары. Сообщили о восьми раненых.

Кстати, сельские жители, если и принимали участие в волнениях, то только на стороне властей. Их подвозили в города на автобусах, чтобы устраивать погромы и избивать демонстрантов. Почвы для революционных настроений в иранской деревне не было. Феодальный уклад исчез в результате шахской «Белой революции», бывшие батраки переселились в города и стали там люмпенами, а на земле во многих местах остался относительно немногочисленный персонал крупных механизированных хозяйств.

Попытки некоторых советских историков представить свержение шаха как «рабоче-крестьянскую революцию» критики не выдерживают. Да и рабочий класс примкнул к восстанию только когда бастующие служащие банков перестали переводить на предприятия деньги на зарплату.

Пятнадцать раненых насчитали в этот день среди участников демонстраций в курдском городе Сенендедж. В Мешхеде убит полицейский регулировщик уличного движения. Шествия состоялись в Тебризе, Секкезе и Кермане. Не прекращаются и забастовки.

А в Тегеране начались заседания специальной сенатской комиссии. Единственным результатом прений стало решение послать в провинции делегации для выяснения обстановки. Забегая вперед, скажу, что никакие делегации никуда не поехали.

Между тем с юга на столицу и северные регионы Ирана надвигается топливный голод. Рабочие промыслов и нефтеперерабатывающих заводов возобновили забастовки. Вместо прежних шести миллионов баррелей в сутки добыча нефти упала до 1,7 миллиона. Генерал-губернатор провинции Хузестан, где расположено большинство месторождений, в радиообращении призвал нефтяников подумать о судьбе жителей севера, которые могут жестоко пострадать из-за отсутствия топлива в зимнее время.

27 декабря 1978 года

Уже после февральского восстания один из сотрудников тайной полиции, занимавшийся по приказу шаха прослушиванием и записью телефонных разговоров высшего эшелона администрации, генералитета и даже нескольких членов шахской семьи, рассказал в интервью газете «Кейхан», как на следующий день после гибели профессора Неджатоллахи столица была охвачена таким негодованием, что даже САВАК потерял на какое-то время контроль над частью своих провокаторов, осведомителей и убийц-снайперов.

С утра в больнице Пехлеви собрался траурный митинг. На нем выступил один из руководителей возрожденного Национального фронта Дарьюш Форухар. Он впервые заявил открыто, что, если расправы над населением продолжатся, оппозиция возьмется за оружие.

Когда шаху доложили об этом выступлении, он в ярости отдал приказ арестовать Форухара и другого лидера Национального фронта Санджаби. Отказаться от этого приказа его якобы уговорил бывший премьер Али Амини, который считал, что аресты знаковых фигур еще больше накалят обстановку.

Старый политикан Амини, которого бывшие сотрудники ЦРУ в мемуарах откровенно называли «полностью наш человек» и утверждали, что премьером в 1961 году он был назначен только благодаря американской взятке шаху в виде крупного займа, был, разумеется, прав — недаром французские журналисты дали ему прозвище «Кассандра иранской революции». Но обстановка накалялась и без новых арестов.

Во время траурной церемонии в больнице появились два офицера и приказали разойтись, поскольку закон о военном положении не разрешает скопления людей. Когда собравшиеся плотной группой вышли за ворота, по ним без предупреждения был открыт огонь. Пять человек погибли на месте, десятки получили ранения. На раненых, пытавшихся укрыться в больнице и ближайших домах, началась охота. По рассказам очевидцев, солдаты врывались в больничные палаты и убивали беглецов. Медсестры и врачи смогли спрятать несколько человек в детском и инфекционном отделениях.

По городу поползли слухи, что среди солдат в больнице были израильтяне, которые якобы мучили пойманных беглецов, впрыскивая им в вены воду из-под крана. С такой «информацией» приходилось сталкиваться чуть ли не каждый день.

Бойня в больнице Пехлеви спровоцировала новую волну уличных выступлений. Тысячи тегеранцев собрались на кладбище Бехеште-Захра на юге города на траурный митинг. На улицах, несмотря на запреты и угрозы властей, стали появляться редкие пока баррикады и смрадные костры из автомобильных покрышек. Молодежь захватила и сожгла несколько полицейских и армейских автобусов. Группы юношей и девушек, вооруженных палками, попытались прорваться через охранников к американскому посольству, но по ним открыли огонь. Сведения о жертвах недостоверны и обрывочны.

По распоряжению военного коменданта столицы закрыты все детские сады и ясли. Родителей предупредили об «опасных последствиях участия детей в уличных сборищах». Школы не работают уже четвертый месяц, а вузы так и не начали занятия в этом учебном году. Кампусы окружены полицией, на крышах учебных зданий видны солдаты с пулеметами.

Забастовочное движение расширяется. Сегодня на улицы Тегерана не вышло ни одного рейсового автобуса. Отказались убирать и вывозить мусор водители и рабочие муниципальных служб. Полную забастовку объявили в иранской национальной авиакомпании «Хома». (Мне, выходит, здорово повезло с перелетом. Недаром в дамасском офисе «Хома» на меня смотрели, как на идиота, когда я заказывал билет за неделю до вылета.)

В попытке как-то нормализовать положение военное правительство принялось срочно менять руководство провинций. Министр внутренних дел жандармский генерал Аббас Гаребаги представил шаху новых генерал-губернаторов Семнана и Илама. Назначенный за день до этого военный комендант Исфахана стал задабривать жителей, выпустив из тюрем 60 заключенных, в том числе — популярного местного муллу-проповедника, арест которого спровоцировал бурные волнения с многочисленными жертвами.

Серьезные события происходили в Казвине. Поджоги вызвали пожары по всему городу. Во время нападения жителей на казармы жандармского полка три человека были убиты и двое ранены.

Военное правительство собралось на трехчасовое заседание. Обсуждали не только волнения, но и топливный кризис. Выступив по радио, директор-распорядитель Иранской национальной нефтяной компании Энтезам призвал «честных и благородных нефтяников» прекратить забастовку и напомнил, что топлива стране хватит всего на несколько дней. Кризис в снабжении нефтепродуктами, сказал он, может отразиться и на снабжении населения хлебом. В конце речи он объявил о введении нормированного распределения бензина и керосина.

Заседание кабинета проходило без участия премьера. Генерал Азхари оказался в постели после инфаркта, но успел пригласить к себе американского посла Уильяма Салливана и предупредить его, что режиму «грозит крах из-за нерешительности шаха».

Салливан, который еще в ноябре, через четыре дня после формирования правительства генералов, доказывал в телеграмме в госдепартамент, что власть военных — «последний шанс шаха обуздать революционный процесс», понял, что и этот шанс не имеет перспектив на успех. Поэтому он, не дожидаясь ответа госдепартамента и Белого дома на свои реляции и рекомендации, лихорадочно принялся проводить в жизнь собственные планы в отношении Ирана. Как он позже рассказывал в большой статье в журнале Foreign Policy: «под его руководством сотрудники посольства предприняли ряд действий, призванных подготовить основные условия, на которых иранские вооруженные силы после устранения некоторых наиболее спорных руководителей стали бы приемлемыми для правительства Базаргана». (Посол уже тогда делал ставку на то, что после падения монархии к власти в Иране может прийти правительство либерального оттенка во главе с самым удобным и для либералов, и для мусульманского духовенства деятелем — инженером Мехди Базарганом).

«Достаточно сказать, — пишет Салливан, — что между вооруженными силами и революционными руководителями в Тегеране было достигнуто соглашение, разработанное во всех мелочах: в рамках этого соглашения кое-кому из высокопоставленных офицеров разрешалось покинуть страну вместе с шахом, а остальные вооруженные силы должны были принести присягу новому руководству. Поскольку контроль над новейшей военной техникой находился в руках Соединенных Штатов, эти последние могли обеспечить претворение в жизнь такого соглашения».

Но планам американского посла не суждено было сбыться.

Вечер. Пишу письмо домой при свече. Верные протестному расписанию забастовщики аккуратно вырубили свет в большинстве городских районов. Тегеран, вымирающий во время комендантского часа, погружается в полный мрак.

В городе установился какой-то странный распорядок: с утра и до обеда — демонстрации и митинги со столкновениями; после обеда — затишье с подведением итогов дня, а вечером и ночью — тревожная тишина, изредка прерываемая ревом военных грузовиков и бронетранспортеров.

28 декабря 1978 года

С утра в городе закрылись 18 автозаправочных станций. Вереницы машин у оставшихся колонок растянулись на целые кварталы, петлями поползли в переулки. В автомобилизированном сверх всякой меры Тегеране, где на 4,5 миллиона жителей приходится более 1,2 миллиона машин, нехватка бензина чувствуется особенно остро. Но нет худа без добра: воздух стал намного чище. Если прежде часам к десяти утра стена гор, поднимающаяся на севере, пропадала в пелене серых вонючих выхлопных газов, то теперь снег на скалистых вершинах и склонах виден целый день.

Руководитель нефтяной компании снова выступил по радио. По его словам, слухи о закупках нефтепродуктов за границей не соответствуют действительности. Затем он призвал мусульманское духовенство «выполнить священный долг перед народом и помочь прекратить забастовки».

В ответ тегеранский аятолла Махмуд Талегани попросил работников нефтяной промышленности проследить за тем, чтобы ни одной капли нефти не уходило за границу: цель забастовки — подорвать экономическую основу режима. Аятолла подчеркнул, что население должно соблюдать порядок в очередях за топливом и своим терпением помочь бастующим нефтяникам продержаться подольше.

Мрачные очереди растут не только возле АЗС. Толпы собираются около булочных и пекарен. Дефицитом стали мясо, пищевые жиры, сахар. Цены за последние два месяца выросли на 70%.

А молодые тегеранцы снова, как на работу, вышли на улицы. Толпы численностью от пятисот до тысячи человек собираются на перекрестках, перекрывают движение, требуют, чтобы водители в знак солидарности с ними включали фары и звуковые сигналы. Все чаще на стенах появляются боевые лозунги: «Все вооружимся, только погодите!» или «Американцев — в могилу!» На улице Эйзенхауэра сожжены две пожарные машины и грузовик. То и дело слышна стрельба в разных районах.

В Казвине, судя по отрывочным сведениям, военные мстили жителям за разгром жандармских казарм. На улицы вышли танки. Под гусеницами гибли женщины и дети. Солдаты обстреляли две больницы, где находилось больше трехсот раненых, разгромили десятки магазинов. Погибло не меньше ста человек. В городе увеличена продолжительность комендантского часа. Все жившие там американцы укрылись в армейских гарнизонах.

С новой силой вспыхнули выступления в провинциях. В Ноушехре народ сжег отделения всех банков, кроме Национального. В Ширазе подожжено и разгромлено здание Ирано-американского общества. В Тебризе, Резайе, Сарабе произошли столкновения с военными и полицией. В Амоле, Реште, Сенендедже, Джахроме — по одному убитому, в Рудсаре, Чалусе и Баболе — по два. В Нехавенде убиты шестеро и ранены 22 человека. В Ширазе убит один и ранены пять демонстрантов, ранены четыре офицера и пять солдат. Такую статистику я передаю в Москву каждый день.

Массовые забастовки парализовали всю иранскую промышленность. В этот день очередную сидячую забастовку объявили 2000 рабочих-угольщиков на шахтах Кермана, которые захватили местное отделение администрации металлургической корпорации. Начали стачку служащие международного телефонного узла. Бастуют таможни, банки, не собирают налогов сотрудники министерства экономики и финансов, закрыты почти все государственные учреждения.

Пока судьба монархии решалась демонстрантами и забастовщиками, пути «спасения отечества» искали и в либеральном крыле политической оппозиции. Одни из них, такие как Мехди Базарган и его единомышленники, как мы уже видели, при посредничестве американского посла за спиной шаха налаживали отношения с генералами в надежде на бескровный переход неразложенных революционным духом вооруженных сил на сторону народа в лице либеральных политиков. Другие проводили время в пустых разглагольствованиях.

Примечательной в этом смысле была утренняя пресс-конференция, организованная лидером политической группировки «Союз за свободу» депутатом меджлиса Ахмадом Баниахмадом в собственной квартире. Седовласые либералы-теоретики — адвокаты, врачи, университетские профессора — рассуждали о «единственно возможном» урегулировании национального кризиса и «единственной политической альтернативе насильственного пути». Смысл их предложений сводился к тому, чтобы уговорить шаха отречься от престола и сформировать некий совет «из числа образованных и облеченных доверием нации людей». Потом этот совет должен учредить временное переходное правительство, которое примет меры по нормализации обстановки и подготовит проведение всеобщих выборов в парламент.

Реформы, которые по замыслу «Союза за свободу» должно будет осуществить временное правительство, выглядели на бумаге красиво. Настораживало лишь отсутствие представления о будущем государственно-политическом и экономическом устройстве Ирана. Было только вот это: «Парламент после его сформирования будет решать удобными средствами форму политического устройства страны».

Я обратился к помощникам Баниахмада — адвокату с немецкой фамилией Блюхер и известному тегеранскому врачу Саффари — с вопросом: «Вы пишете, что определять судьбу страны будут представители народа, но желаний этого народа не указываете, что странно для его представителей. Чего, по-вашему, хотят люди на улицах? Свержения шаха?»

Саффари с явной обидой заметил, что я рассуждаю, как марксист, а немец-иранец затащил меня в угол и стал «по секрету» рассказывать, что у «Союза за свободу» есть еще одна, тайная программа, где ставятся ультрарадикальные и архиреволюционные цели. Вот только программу эту публиковать сейчас не время, и приходится действовать мелкими тактическими шагами вроде сегодняшнего предложения.

Снова заглядывая вперед, скажу, что этой потаенной программы мир так и не увидел. Ни к чему не привели и три встречи Баниахмада с шахом, который прощупывал презираемых им оппозиционных либералов, оценивая перспективы формирования гражданского правительства. На пост премьера он рассматривал, в частности, кандидатуру лидера Национального фронта Карима Санджаби и других деятелей, однако в конце концов остановил выбор на другом деятеле.

Произошло это на секретном совещании в этот же день. Как позже выяснилось, вначале там обсуждался план операции по подавлению восстания, разработанный «ястребами» из генералитета совместно с американскими советниками. На первом этапе операции предполагалось на время передать исполнительную власть в правительстве кому-то из известных деятелей оппозиции, пообещать ему содействие армии в восстановлении порядка, а шаха с семьей отправить в отпуск за границу, передав полномочия монарха Регентскому совету.

Роль главы гражданского кабинета министров отводилась Шапуру Бахтияру — давнему активисту Национального фронта с наполеоновскими замашками. При этом инициаторов плана не интересовало, станет ли Бахтияр действительно продвигать какие-то социал-демократические реформы, поскольку цель операции заключалась в ином.

Шах, согласившийся на время оставить страну «ширме»-Бахтияру, полагался на верную ему группу высокопоставленных офицеров во главе с генералом Манучехром Хосроудадом, который командовал тактической авиацией сухопутных войск. Эта группа накопила опыт работы с оппозиционерами. Ее агенты занимались погромами, поджогами и убийствами на протяжении нескольких последних месяцев, стараясь дискредитировать революционное движение. На этот раз миссия Хосроудада была шире. Шах поручил ему расколоть антимонархическое движение путем провокаций и создать предпосылки для захвата власти военной хунтой.

По замыслу шаха, путчисты во главе с Хосроудадом и генералами Бадреи, Шефагатом и Моин-заде должны были после насильственного смещения Бахтияра установить режим жесточайшего террора и физически уничтожить по заранее приготовленным спискам 50 000 противников монархии из числа политиков и так называемого «радикального» исламского духовенства. Затем намечалось возвратить в Иран шаха, не запятнанного террором, в качестве символа единства нации. Некоторые американские советники убеждали шаха в том, что в итоге он сможет выступить в роли спасителя отечества и инициатора новой «революции», создав общенациональную политическую партию и пожертвовав наиболее одиозными генералами.

О том, как вообще возникла идея использовать Бахтияра, шах рассказал сам, дописав в изгнании последнюю главу книги «Мое служение родине». С этим дополнением книга вышла в США в 1980 году под названием «Ответ истории» (Answer to History).

Шах пишет о том, как Карим Санджаби обратился к нему через руководителя САВАК генерала Насера Могаддама.

«Выразив верность монархии и лично мне, — говорится в этих мемуарах, — Санджаби заявил о готовности принять пост премьер-министра на том условии, что я под предлогом каникул выеду из страны. Он не требовал ни формирования Регентского совета, ни вотума доверия обеих палат парламента, и во все ухудшающейся обстановке я отверг предложение Санджаби, занявшись поисками иного решения… Именно в этот момент другой член Национального фронта Бахтияр обратился ко мне через того же генерала Могаддама с просьбой об аудиенции. Я и прежде поддерживал с ним связь через бывшего премьера Джамшида Амузгара, и теперь, когда я вспомнил, что Бахтияр занимает умеренную позицию и хранит относительное молчание, я согласился его принять. Если не ошибаюсь, то как раз Могаддам и привез его ночью в неурочный час в Ниаваранский дворец.

Во время аудиенции Бахтияр неоднократно выражал верность монархии и приложил все усилия, чтобы доказать свои способности к формированию правительства в столь трудных условиях. Программа Бахтияра состояла в следующем: соблюдение конституции, мой отъезд из страны на отдых, создание Регентского совета и получение правительством вотума доверия в парламенте. Это меня устраивало вполне».

Шах не написал, что уехать не менее чем в двухмесячный отпуск первым из посторонних ему рекомендовал бывший британский министр иностранных дел Джордж Браун, у которого сложились дружеские отношения с иранским монархом еще в начале его царствования. Браун тайно приезжал в Тегеран и сказал шаху, что тот должен отказаться от власти — в противном случае в стране возникнет хаос. Пользуясь правами старого друга, англичанин выражался прямолинейно: новому правительству надо дать шанс все исправить. Именно тогда шах и принял решение покинуть Иран.

Пригласив к себе американского посла, писала The Washington Post, шах рассказал об этом решении, грустно помолчал немного, а потом спросил тихо: «Куда мне ехать?»

Советский посол Владимир Михайлович Виноградов рассказывал мне о нескольких аудиенциях в Ниаваранском дворце. Вызывавший его шах был, по словам посла, в полной растерянности и постоянно спрашивал: «Что же мне в этой ситуации делать?» — на что наш посол, по его словам, неизменно отвечал уклончиво, повторяя, что не может поставить себя на место монарха.

Виноградову как-то не везло со странами, куда его направляли в качестве чрезвычайного и полномочного посла. В Египте при нем президент Садат выдворил всех советских военных советников и специалистов, а в Иране рухнул шахский режим.

Владимир Михайлович был интересным собеседником, человеком разносторонним и увлекающимся. Он неплохо писал маслом, и в тегеранской резиденции можно было видеть на стенах много картин: не только пейзажей, но и портретов. Аятоллу Хомейни он изображал многократно и явно проникся к нему уважением.

— Ты только посмотри, что это за человек! — говорил он, вспоминая встречи с аятоллой. — И взгляд, и руки — ну прямо Лев Толстой!

Наши мнения о происходящем и возможные сценарии на будущее не всегда совпадали. (Он, помню, страшно рассердился, когда прочитал мой негативный отзыв о первом президенте Исламской республики Абольхасане Банисадре, отосланный в ТАСС, потому что буквально за день до этого отправил в Москву рекомендацию налаживать с ним связи как с перспективным деятелем. Прав оказался я — Банисадр через день сбежал из Ирана). Но с этим послом можно было говорить откровенно и честно.

29 декабря 1978 года

Военное правительство пытается справиться с топливным кризисом. Генерал-губернатор Хузестана вновь умоляет нефтяников: прекратите забастовку, спасите страну. В очередном выступлении он обратился к муллам: «Духовенство не может быть сторонником действий, которые способны повлечь за собой гибель людей от голода и холода».

Бастующие нефтяники, напомнил он, не раз и устно, и письменно уверяли, что обеспечат внутренние потребности Ирана в нефтепродуктах, однако вслед за многочисленными угрозами агитаторов они прекратили работу. Среднесуточный объем добычи нефти сократился до 250–300 тыс. баррелей в то время, как потребности страны составляют 750 000, а в зимнее время — миллион баррелей в сутки.

В Тегеране возникли трудности с подвозом муки в пекарни: нет дизтоплива для грузовиков. Из-за экономии мазута на электростанциях сокращено число радиопрограмм и телепередач. Военные власти составили график потребления электроэнергии с веерными отключениями районов столицы, потому что электростанции в пригородах Рей и Лоушан прекратили работу. Остановились и те немногие предприятия, где пока не объявляли забастовку. В особом коммюнике военная администрация предложила жителям Тегерана собственными глазами убедиться, что нефтехранилища в городе пусты и никто не скрывает от них запасов мазута, бензина и керосина.

Вдобавок ко всему по городу поползли слухи о дефиците питьевой воды. Директор тегеранского водопровода был вынужден публично заявить, что воды достаточно и насосно-очистительные станции работают бесперебойно.

Появился расклеенный в виде листовок указ Хомейни, присланный из Франции. Аятолла уполномочил Мехди Базаргана выехать в составе делегации в южные провинции и добиться там решения топливного кризиса. Он призвал рабочих обеспечить нефтью внутренние потребности страны, не допускать утаивания нефтепродуктов армией и правительством, но одновременно взять под полный контроль нефтяной экспорт.

Проблема использования таких листовок для подготовки тассовских сообщений решалась на удивление просто. Срывать листочку со стены было, мягко говоря, неудобно. Переписывать — долго. Подхожу с маленьким кассетным магнитофоном и прошу кого-нибудь из публики быстро начитать текст, чтобы потом дома изложить содержание по-русски. Люди откликаются охотно, особенно когда узнают, что я советский журналист. Не отказывали ни разу. Наоборот, сразу обычно находилось несколько добровольных чтецов, а остальные следили, чтобы неожиданно не появился военный патруль. Спрашивали только, когда Московское радио передаст это по-персидски.

Радио наше, надо сказать, слушали иранцы жадно, не пропуская ни одной новостной программы. События в Иране из Москвы освещали в целом объективно, не допуская ни эмоций, ни намеков на поддержку или осуждение одной из сторон в конфликте. Не раз мне доставались благодарности за эти передачи, хотя можно было услышать и злобные высказывания от сторонников режима. Специальная группа сотрудников САВАК была выделена для того, чтобы рядом с антишахскими граффити изображать на стенах антикоммунистические лозунги якобы от имени народа. Несколько раз мне попадалось такое: «Смерть Московскому радио!» Эффект от такой агитации был, насколько я понимаю, обратным: передачи из СССР на фарси начинали слушать с повышенным вниманием.

Надо сразу отметить, что симпатии к Советскому Союзу и советским гражданам в противовес негативным взглядам на американцев сохранялись у иранцев недолго — лишь до того момента, когда Москва решила ввести войска в соседний Афганистан в декабре 1979 года.

Не обошлось без демонстраций и в этот день. Автомобили с трудом пробираются по тегеранским улицам через завалы из камней и мусорных контейнеров. Догорают машины — в том числе одна пожарная — на улице Эйзенхауэра, ведущей к аэропорту Мехрабад. Повсюду костры. Слышны выстрелы и рев патрульных вертолетов.

Только к вечеру удалось подытожить разрозненные сведения о положении в провинциях. Самое большое число жертв — 40 убитых — в Ахвазе, где войска расстреляли демонстрацию и прошлись по городу погромом после того, как участники шествия забросали солдат камнями. В Тегеране — 20 раненых. Сообщается о жертвах из Баболя, Хамадана, Решта, Амоля, Мараге, Рафсенджана и других городов. В Джирофте молодежные отряды убили помощника начальника полиции и ранили еще двух полицейских офицеров.

Страна затихает в комендантский час в тревожном ожидании нового дня, на который по призыву Хомейни назначена всеобщая забастовка в первую годовщину начала активных антишахских выступлений и в знак протеста против появления в Персидском заливе новых американских военных кораблей.

30 декабря 1978 года

Всеобщая забастовка. Здесь это не просто прекращение работы: закрытыми магазинами, учреждениями и предприятиями в Иране уже никого не удивить. Если кто-то и отваживается, скажем, начать торговлю в лавке, то очень скоро к нему подходит группа молодых людей и вежливо просит поддержать бастующих. Случается, что владелец магазина или конторы вызывающе заявляет, что политика его не касается и ничего против властей он не имеет. Молодые люди, все так же вежливо попрощавшись, удаляются, а вскоре с зеркальной витриной магазина происходит какая-нибудь неприятность. Штрейкбрехеров в Иране, как и везде, не жалуют. А знаете, сколько стоит новое стекло для витрины два на три метра, особенно когда оно стало дефицитом, а стекольные мастерские бастуют?

Всеобщая политическая забастовка — это еще и уличные шествия, и в этот день они особенно многолюдны. Только в Исфахане, если верить сообщениям с мест (часто с преувеличенной численностью), в них приняли участие почти полмиллиона человек, в Хамадане — 150 000. В Тебризе демонстранты подожгли здания американского и турецкого консульств, в Сари — мэрию. В Ширазе взорвали лучший кинотеатр города. В Торбет-Хейдарие жители штурмом захватили полицейский участок и тюрьму при нем, освободив заключенных, хотя и потеряли 15 человек убитыми и 27 ранеными.

Данные о жертвах столкновений с силами правопорядка растут изо дня в день. Но события, происходившие в этот день в Мешхеде, заставили ужаснуться даже военные власти, которые попытались как-то оправдаться по радио, обвинив горожан в немыслимой жестокости.

Попытки мешхедской полиции, жандармерии и войск разогнать сегодняшнюю демонстрацию провалились, и началось прямо-таки восстание. Безоружные горожане захватили четыре полицейских участка и начали разыскивать известных сотрудников охранки, а также штатных и добровольных осведомителей САВАК и вешать их на фонарных столбах. Нескольких пойманных стукачей толпа просто разорвала на куски — отнюдь не в переносном смысле.

На сторону восставших перешли до сотни солдат с оружием, начались уличные бои. Военный комендант в отчаянии принял решение вывести на улицы танки, но накал страстей был такой, что под гусеницы 52-тонных «чифтейнов» с криком: «Смерть шаху!» люди стали бросаться сами. По непроверенным сведениям, на одной только площади перед бронзовой статуей шаха было раздавлено до двухсот человек. Центр Мешхеда пострадал от огня и танковых орудий, но восставшим удалось поджечь два танка.

Темпы перерастания уличных шествий в настоящую революцию поражали. Уникальным явлением стало единство самых разных слоев общества и политических сил, осознание каждым участником личной ответственности за успех разгоревшегося восстания. Революцию совершали не отдельные политические партии, располагавшие сотней-другой тысяч сторонников, а обширные массы, почти все жители Ирана, где долгие годы подавлялась всякая политическая деятельность и практически не существовало организованных и готовых к выступлению политических сил.

По всей стране на демонстрации и митинги одновременно выходило по 10–12 миллионов человек, то есть треть населения, и авторы издававшихся на Западе книг, где иранцы были представлены как по-восточному ленивые эгоисты, столкнулись с явлением, никак не укладывавшимся в рамки высокомерных суждений. Эти «эгоисты» и «лентяи» кидались на цепи стрелявших залпами солдат и под танки, не защищая свою собственность или даже семью, а сознательно принося себя в жертву борьбе за освобождение страны от тирании.

В разгар революционного движения в Иране зародились зачатки органов народной власти — советы и комитеты. Как раз 30 декабря поступили сообщения о том, что на каспийском побережье в курортном городке Рамсар молодежь организовала самодеятельную группу охраны порядка, а в деревнях провинций Гилян и Мазендеран комитеты крестьян взялись за передел земли в крупных аграрных хозяйствах. В Амоле местный совет решил проводить всеобщую забастовку регулярно по понедельникам. Создавать местное самоуправление, не подчиняющееся шахским властям и порядкам, начали на всем севере Ирана, всегда славившемся революционными традициями (достаточно вспомнить движение дженгелийцев в начале ХХ века).

А на юге в этот момент шла борьба вокруг нефтепромыслов. Генерал-губернатор Хузестана удовлетворил главные требования бастующих нефтяников: ответственность за охрану промыслов и предприятий Иранской национальной нефтяной компании вновь возложена на самих служащих вместо солдат, войска покинули территорию охраняемых объектов. Военным пришлось освободить всех работников ИННК, брошенных за решетку по закону о военном положении. Но забастовка не закончилась, хотя на юг прибыла присланная аятоллой Хомейни делегация во главе с Мехди Базарганом, чтобы наладить снабжение страны топливом, гарантируя в то же время запрет на экспорт нефти.

Базарган как нельзя лучше подходил для такой миссии: давний критик шахского режима, он возглавлял ИННК сразу после национализации иранской нефтяной промышленности правительством Мохаммада Мосаддыка в 1952 году. Но встретили его на юге, мягко говоря, сдержанно, и переговоры с представителями забастовщиков немедленного результата не принесли, если судить по продолжавшемуся еще долгие недели топливному кризису.

О том, какой удар наносили рабочие юга шахскому режиму, лишая его доходов от продажи нефти, говорит сказочная сумма: 22 миллиарда долларов Иран получал ежегодно от нефтяного экспорта.

По уровню добычи нефти он отставал только от СССР, США и Саудовской Аравии. Именно эти доходы дали шаху возможность накупить уйму дорогостоящего военного снаряжения, начать строительство первой атомной электростанции, обзавестись ультрасовременным электронным оборудованием. Но именно эти доходы, вскружившие шаху голову, и сделали страну страшно уязвимой, а не самодостаточной, как мечталось монарху.

«Зачем нам развивать аграрный сектор? — спрашивал бывший министр сельского хозяйства Мансур Рухани. — Денег хватит, купим все, что потребуется, за границей». Открывавшиеся с помпой промышленные предприятия часто становились сборочными цехами западных компаний, а экономика Ирана, опиравшаяся исключительно на поступления от нефтяного экспорта, стала однобокой и уязвимой.

Нефтяники бастовали, поставив всю эту неустойчивую экономику на грань краха или даже отправив ее за эту грань. Люди в северных и центральных провинциях столкнулись с перспективой голодного замерзания. В иные зимние дни в Тегеране выпадает за ночь полуметровый слой снега, а дороги в горах и предгорьях становятся непроезжими. Без колесных цепей в верхние, северные районы иранской столицы попросту не въехать.

Очереди у бензоколонок, где продают и газойль для отопления, и керосин для примусов (о газе уже давно не слышно, и все пункты по обмену газовых баллонов закрыты на замок), не становятся короче, несмотря на безнадежность ожидания. Сквозь ручки канистр, бидонов и пластиковых бочонков пропускается длинная веревка, чтобы никто не мог влезть со своей емкостью без очереди. Дежурят в основном старые женщины и дети. Греются у костра, прячутся под зонтиками от мокрого снега и ветра. В одной такой очереди вижу сценку: двое бородатых мужчин носят вдоль вереницы людей Коран и заставляют на нем поклясться, что в доме у них действительно не осталось топлива. Так пытаются бороться со спекуляцией.

Но спекуляция все равно процветает. Соблазну нажиться на трудностях поддаются даже блюстители порядка. Полицейский офицер в участке рядом с железнодорожным вокзалом скопил у себя столько бензина для продажи, что в один прекрасный день весь участок взлетел на воздух. Погиб сам спекулянт, продававший бензин по десятикратной цене, пострадали несколько полицейских.

Однако настроения в очередях далеки от упадочнических. Никто и слова не скажет в защиту шаха. Проклинают его, шахских друзей и покровителей-американцев, генералов, САВАК, и все готовы терпеть любые тяготы и поддержать забастовку нефтяников. На улице Тахте-Тавус («Павлиний трон») вижу надпись на стене: «Лучше умереть от голода и холода, чем от пыток в застенках мясника Пехлеви!»

Шах в это время начал разработанную им с помощью советников операцию. Он снова позвал Шапура Бахтияра и уже официально поручил ему сформировать правительство, пообещав покинуть страну и предоставить премьеру всю полноту власти. Бахтияр согласился, и шах вызвал председателей обеих палат парламента, проинформировав их о своем решении.

Как только по радио объявили о новом премьер-министре, руководство Национального фронта исключило Бахтияра из состава этой организации и всех ее органов. Об этом сообщили по телефону всем иностранным корреспондентам, а на улицах была быстро расклеена листовка с коротким текстом решения.

Для меня каждый день этой необычной революции до сих пор помнится какой-нибудь особой черточкой. Вот и этот предпоследний день 1978 года… Угол улиц Лалезар и Манучехри. Начинает темнеть. Сквозь косые полосы падающего хлопьями снега вижу, как какой-то парнишка, с трудом удерживая в красных от холода руках фломастер, выводит на двери телефонной будки: «Бахтияр — новый придворный пес!»

Заканчивался день непривычно. Давно уже комендантский час не нарушался так открыто и массово. С утра, как всегда, на улицах появились колонны бронетранспортеров и военных грузовиков, слышались автоматные и пулеметные очереди и одиночные выстрелы, поднимался дым от костров и поджогов — это казалось чем-то рутинным. Но после девяти часов вечера, когда любой появившийся на улице человек рисковал оказаться в тюрьме и просидеть там без суда и следствия до отмены военного положения, колонны молодых демонстрантов двинулись прямо на цепи солдат на площадях. В тишине, не нарушаемой звуками моторов, далеко по Тегерану слышалось скандирование: «Смерть шаху!» и крики раненых после выстрелов.

31 декабря 1978 года

Последний день года стал последним днем в Иране для тысяч иностранцев. Еще несколько посольств предупредили граждан своих стран о желательности эвакуации, и в аэропорт устремились толпы беглецов. Самолеты садятся в Мехрабаде только днем, да и то на страх и риск пилотов: бастует контрольно-диспетчерская служба.

«Пан Американ» совсем отменила полеты в Тегеран, и огромному числу американцев пришлось размещаться на ночлег прямо в не приспособленном для этого здании аэровокзала. Австралийцы и новозеландцы организовали для своих граждан спецрейсы. Британцы предпочитают бежать морским путем через Персидский залив или на военно-транспортных самолетах. Но больше всего среди эвакуирующихся американцев.

Сколько раз мне в эти дни в спину и в лицо, и с угрозой, и с насмешкой, говорили: «А ты что не удрал?» — принимая за американца (на перса или «турка», как в Иране называют азербайджанцев, я решительно не похож). Раза два не поверили на слово, когда я представился советским журналистом, и попросили показать документы. Потом, извиняясь, добавили: «Сейчас все американцы на всякий случай говорят, что они из Советского Союза».

Мне рассказывали, как телерепортеры из США выдавали себя на улице за французов, а когда акцент одного из них показался участникам демонстрации слишком подозрительным, стали говорить, что они «канадские французы». Сошло.

Американцев в эти дни ненавидели и проявляли ненависть открыто. Им вменяли в вину поддержку шахского режима, засилье в иранской экономике, а также права экстерриториальности: граждане США по соглашению с шахом вели себя в Иране намного вольготнее, чем даже у себя на родине, и не подчинялись местным законам. В них, если верить оппозиционным публикациям и листовкам, видели олицетворение империализма, превратившего Иран в агрессивную военную базу, в склад оружия, в экономический придаток международных корпораций. Шах и его американские друзья — для подавляющего большинства иранцев эти два понятия теперь, как никогда раньше, стали неразделимы и одинаково ненавистны.

К советским же людям отношение было в эти дни полностью противоположным (тем более, что до хамского вторжения СССР в соседний Афганистан было еще далеко).

В посольстве мне рассказали о смешном, но в целом поучительном случае. На одном из крупных объектов советско-иранского экономического сотрудничества (а объектов таких к середине семидесятых годов в Иране насчитывалось больше двухсот, от металлургического комбината в Исфахане до рыборазводных хозяйств на Каспии) бастующие рабочие на общем собрании со всей серьезностью решали важный для них вопрос: относить ли советских специалистов к иностранцам, против засилья которых народ поднял революцию. Решили голосованием, что «шурави» — не чужие. Более того, предложили им места в стачечном комитете, от чего те по рекомендации посольства отказались.

Машины с эвакуирующимися пробирались по улицам мимо куч мусора, догорающих автопокрышек, поваленных столбов и неподвижно застывших на перекрестках армейских патрулей. В этот день участники уличных шествий в столице по примеру мешхедцев перешли в наступление. В южном районе Джавадие был захвачен вместе с оружием 17-й полицейский участок, а на улице с поэтическим названием Бахар («Весна») народ разгромил один из «пыточных домов» САВАК.

Когда в здание ворвались нападавшие, они нашли там изощренные приспособления для пыток в подвальных камерах, налипшие на стенах клочья волос в крови, груды окровавленной одежды. Руководители САВАК поспешили окружить оставшуюся от разрушенного дома коробку часовыми, вывезти оттуда все материальные свидетельства преступлений и заявить, что здание принадлежало отставному полковнику САВАК Али Зибаи, который якобы развлекался на пенсии коллекционированием пыточного оборудования.

Да, недаром среди многочисленных листовок на тегеранских стенах появляются имена и адреса агентов ненавистной шахской охранки, живущих в том или ином районе. Можно быть уверенным, что после разоблачения жить доносчику или палачу САВАК остается недолго.

Вот что рассказал в интервью немецкому еженедельнику Stern Джесси Джеймс Лиф, работавший с 1968 по 1973 год начальником иранского отдела в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли: «ЦРУ проводило семинары с сотрудниками САВАК, на которых персов обучали методам интенсивных допросов и инструктировали, как пытать людей». По словам Лифа, на семинарах изучались и методы гестапо. В числе технических средств, которые ЦРУ поставляло саваковцам, были орудия пыток.

Понятно, как на таком фоне иранцы воспринимали высказывания президента США Картера: «Мы благодарны шаху за продвижение к демократии. Мы знаем, что против его реформ выступают некоторые, кто не любит демократические принципы, но его прогрессивное правление очень ценно, я думаю, для всего западного мира».

«Оплот западной демократии на Востоке» опирался на страшную машину слежки и террора. Помню, как в начале семидесятых во время моей службы военным переводчиком в Исфахане иранские офицеры шутили: «У нас в стране правят четыре силы: шах, армия, САВАК и телевидение». И хотя в САВАК официально числилось примерно две тысячи сотрудников, из секретных бюджетных фондов охранка оплачивала услуги четырех миллионов осведомителей — по одному на каждых восьмерых иранцев.

За членами правительства и парламентариями следила тайная Шахская инспекция, а сверху за всеми — некое Специальное бюро, в которое входили 15 полковников, прозванных в народе «черными душами шаха». Помимо этих служб существовал и печально знаменитый «Комитэ» — Комитет по борьбе с подрывной деятельностью. В нем были представлены и САВАК, и полиция с жандармерией, и прокуратура, и военная контрразведка.

В центре Тегерана, в тюрьме «Комитэ», спрятанной от посторонних глаз за зданиями Главного управления полиции страны и столичного угрозыска, без следа пропали тысячи людей. На тайных судебных процессах и судьи, и свидетели были сотрудниками охранки, а защитников обвиняемым не полагалось вообще.

Но вернемся в последний день того года, когда на улицах и в застенках погибло, по самым приблизительным подсчетам, около 65 000 участников оппозиционных выступлений и не менее ста тысяч остались искалеченными на всю жизнь. Агония монархии сопровождалась зверским кровопролитием.

Мешхед. Здесь бои идут второй день. По свидетельствам очевидцев, посетивших больницы и морги города, убито триста и ранено почти две тысячи человек. Прямо на улице разъяренные горожане растерзали командира местной артиллерийской части, заместителя шефа отделения САВАК и двух его сотрудников, одного офицера, двух солдат и двух полицейских. Монархисты в ответ устроили погром в доме аятоллы Ширази и убили там несколько человек, включая известного преподавателя Мешхедского университета Саида Нешана.

Вслед за жестокой расправой над жителями Казвина солдаты устроили серию поджогов в затихшем городе. В огне оказались дома врачей, которые занимались ранеными, и нескольких мусульманских проповедников.

Страшные вести поступили из Керманшаха: сто убитых и четыреста раненых во время уличных столкновений. О жертвах сообщают из Верамина, Шираза, Исфахана, Боруджерда и других городов. Жестокий террор устроила в Нехавенде банда, собранная при попустительстве местных властей и возглавляемая атаманом — армейским старшиной с откровенно садистскими наклонностями.

В Тегеране представители двадцати трех бастующих министерств, учреждений и госкомпаний сформировали координационный совет и выдвинули совместные требования. Главное — долой монархию.

Вечером шах принял больного генерала Азхари и попросил его не уходить в отставку, пока не будет сформирован кабинет Бахтияра. Едва отъехав от Ниаваранского дворца, Азхари перепоручил свои функции одному из адъютантов, сославшись на больное сердце.

Всем ясно, что Ираном в целом никто не управляет. Правительство генералов либо пакует чемоданы, либо пускается на отчаянные и безрассудные акции по сдерживанию (уже бессмысленно говорить — по подавлению) народных выступлений.

Вместе с Новым годом для Ирана наступил короткий период взлета и падения последнего шахского премьера, либерала и оппортуниста Шапура Бахтияра.