Я все про Трошу рассказала бабушке с дедушкой. Дважды. Первый раз – про себя, пока ехала из школы, а второй – дома, вслух.

Еще в автобусе я твердо решила, что не скажу только двух вещей.

Во-первых, того, что Троша ко мне пристает. О таком говорить язык не поворачивается. Скажут, что я сама виновата, раз позволяю ему так со мной обращаться. Может быть, сдачи надо дать, прикрикнуть, юбку не носить. В общем, лучше было вообще про это не заикаться.

А во-вторых, не могла признаться, что промолчала, когда они все на него набросились. Я считала себя особенной – из-за спектаклей и музыки, рассказов, хороших оценок, но на самом деле я была такая же, как они. Что толку, что молча я его жалела? Все равно я целиком состояла из страха. Боялась, что мне тоже достанется, что начнут болтать про меня всякую ерунду, особенно Русакова. Пусть лучше жалят кого-то другого, пусть найдут слабого и топчут его, главное, чтобы не меня. Но ведь я-то прекрасно знала, каково это – быть на его месте. Почему же так трудно вырваться из стаи?

Когда понимаешь о себе такое, внутри все будто в дырках и противный ледяной ветер сквозит в сердце.

Вдруг что-то взбунтовалось: «Расскажи им! Расскажи! Если сейчас промолчишь, будешь всегда молчать и всю жизнь будет в сердце сквозняк».

Бабушка с дедушкой смотрели на меня с беспокойством.

– Это из-за меня началось! – выпалила я. – Я пересела, а потом Русакова его унижала, а остальные смеялись, у нас всегда так: все против одного. И я ничего не сделала, сидела и тупо смотрела в стол. Они его дразнили, как собаку, а он рычал и лаял. Знаете, как дразнят злую собаку, а она только злее становится и бросается потом на всех подряд?

Дедушка вздохнул и почесал лысину. Бабушка задумчиво пожевала губу. У нас в семье не принято было жалеть хулиганов и двоечников. Они сами виноваты: ленятся, хамят, доводят, ничем не интересуются, только мешают нормальным людям.

– А Ирина Борисовна что предлагала?

– Просила физрука взять его в спортивную секцию, но тот отказался. – Подумав, я добавила: – Хотя, если бы не Алла Христофоровна, может, и согласился бы.

Бабушка покачала головой, с шумом выдохнула:

– Ну а мы-то чем поможем, если даже учителя… Если только с матерью поговорить, да она разве послушает двух стариков?

Дедушка с досадой допил чай в один глоток, переставил чашку с места на место.

– Да и что мы ей скажем? Люби́те мальчишку, а не то пропадет?

«Люби́те» – повторила я про себя, пробуя слово, которое не приходилось раньше приставлять к Трошиному имени, как будто они были из разных языков.

– Она уже не сумеет полюбить-то, – отозвалась бабушка с горькой уверенностью.

И в ее словах я отчетливо услышала, что для Троши все кончено.

Русского и литературы у нас не было неделю. Столько же не было и Троши. Но за скандалом, который подняла завуч, никто Трошиного отсутствия не заметил. Учителя, наверное, даже тихонько радовались.

Алла Христофоровна ждала, когда мы одумаемся и придем извиняться. Но мы ее назад не хотели и с извинениями не торопились.

– Нашли где разборки устраивать! На уроке русского языка! Это школа или балаган?! Немедленно идите извиняйтесь перед учителем! – требовала завуч, надрывая голосовые связки. – Или можете вообще в школу не приходить, пусть родители сами вас обучают!

Я спросила, когда нам найдут нового учителя.

Завуч загремела:

– Да где я вам его возьму?! Где?!

В конце концов она согнала весь класс в учительскую. Алла Христофоровна приняла оскорбленный вид и отвернулась к окну.

– Вот, Алла Христофоровна, восьмой класс пришел извиняться.

Она медленно обратила к нам надменный взгляд.

Мы ничего не говорили.

– Ну! – низким голосом, чтобы не услышала Христофоровна, поторопила завуч.

Костя ойкнул: похоже, она ткнула его в спину.

– Алла Христофоровна, возвращайтесь! – ехидно промурлыкала Русакова и, расплывшись в улыбке, добавила с едва различимой угрозой: – Мы больше не будем.

Послышалось еще несколько шутливых возгласов:

– Извините! Мы будем себя хорошо вести! Мы одумались!

Но завуч как будто не уловила сарказма:

– Ну что ж, я рада, что вы все поняли, и с завтрашнего дня Алла Христофоровна возобновит свои уроки.

Алла Христофоровна выдавила из себя кривоватую улыбку: очевидно, ей нисколько не хотелось к нам возвращаться.

Нас отпустили, и в коридоре я неожиданно вспомнила: «А еще он машины с тетрадок хорошо срисовывает» – и стала обдумывать, что бы сказала на это Ирина Борисовна.

Троша отсутствовал уже непривычно долго, и в классе начали посмеиваться, что он просто Русаковой боится.

Он пришел во вторник. Пришел, шумно втягивая воздух заложенным носом, глаза слезились. С раздражением бросил к ножке стула затёртый рюкзак, сел за последнюю парту и уронил голову на руки. Его громкий мокрый кашель разорвал уютную дымку шепотков.

Все подозрительно на него покосились: он явно болел, но зачем тогда приходить в школу?

Раздали тесты. Эмма Николаевна заметила, что Троша лежит на парте и даже не притрагивается к листочку.

– Копанов, ты решил устроить себе выходной?

Троша не поднял головы и никак не отреагировал.

– По-моему, он спит, – предположила Русакова.

«У него же явно температура», – подумала я, но вслух опять ничего не сказала.

– Копанов, ты заболел? – для порядка поинтересовалась Эмма Николаевна.

Троша что-то прогнусавил. Кажется, «не знаю».

Эмму Николаевну это рассердило.

– Значит, так, если ты не в состоянии работать, иди в медпункт.

Он тяжело встал и с усилием подобрал рюкзак, но, прежде чем уйти, смял в кулаке тест и оставил комком на парте.

…Мы думали, медсестра отправила его домой, но после уроков обнаружили его на подоконнике возле спортзала – у нас куртки были в гардеробе на этом входе. Троша лежал, подсунув под голову рюкзак и прикрыв глаза согнутым локтем. Почему он не дома? Давно ведь должен был уйти.

– Трош? – Я сделала несколько шагов в его сторону.

Вопреки ожиданиям, он не спал.

– Отвали, – просипел он и закашлял.

– Ты в медпункт ходил? – уточнил Антон.

Троша раздраженно цыкнул и плотнее прижал согнутый локоть к лицу.

Зяблик занервничала:

– Может, медсестру позвать?

Троша резко сел (видно было, что от этого у него закружилась голова) и посмотрел на нас воспаленным взглядом.

– Да был я у медсестры! – прохрипел он и вдруг сгорбился. – Но домой не пойду.

– Почему? – хором спросили мы.

Отвечать он не хотел, даже пару раз мотнул головой: мол, не ваше дело. Но все-таки сказал, словно через силу. Пробормотал, тихо и глухо, будто бы самому себе:

– Машку заражу. А матери опять больничный брать. – И снова стал укладываться. – И вообще, вам какая разница?

Повисло молчание.

– Так ты тут, что ли, ночевать собрался? – озвучил общую догадку Антон.

«Дует же», – подумала я, поежившись от сквозняка – одно из окон закрывалось неплотно.

– Отвалите уже, ладно? – пробурчал Троша.

К счастью, из раздевалки появился физрук в куртке поверх спортивного костюма. Явно собирался уходить.

«Сейчас он Трошу отправит домой», – успокоилась я.

– Это что за сходка? – подозрительно спросил физрук.

Обычно возле раздевалки у нас устраивали разборки: этот закуток был дальше всего от кабинета завуча. Поэтому Троша и выбрал его в качестве своего временного убежища.

– У меня температура. Жду, когда мать приедет, – ровным голосом соврал он. Похоже, ответ у него был давно заготовлен.

– Понятно. Ну, не хворай, – отозвался физрук и вышел на улицу, довольный тем, что не пришлось разруливать очередную «ситуацию».

Несколько шестиклассников с веселыми криками пробежали мимо, сдернули с вешалок пакеты и куртки, переобули сменку и тоже исчезли за стеклянной дверью. В облысевшем гардеробе остались только наши вещи и Трошины.

Втроем мы дошли до остановки, попрощались с Зябликом: ее дом был в конце улицы. Ветер неистово трепал рекламную перетяжку через дорогу, за шиворот задувало. Рано я решила одеваться по-весеннему.

Антон, заметив, что я натягиваю на голову несерьезный капюшон ветровки, отдал мне свой шарф.

– Да не надо.

Я представила, что скажет его мама, когда увидит, что он со своей астмой в такой ветер без шарфа. И тут же подумала про Трошину маму: будет ли она ему звонить, пойдет ли искать?

Антон укоризненно на меня посмотрел – и шарф пришлось взять. Я обмоталась им до носа и почувствовала приятное, уютное тепло.

«Надо было что-то сделать!» – пульсировало в голове. Мы его там просто оставили, на сквозняке. А вдруг у него что-то серьезное? Или осложнения? Где он был всю неделю? Шатался по городу и простудился?

С другой стороны, это и правда было не наше дело. Или все-таки наше? Я стала перебирать варианты: можно было позвонить О. М., спросить телефон Трошиной мамы, чтобы она хотя бы знала, где он. Интересно, часто он не приходит домой ночевать? Или это впервые? А что, если она сама ему так и сказала: «Не приходи: Машку заразишь, а мне потом больничный брать»? Тогда уж лучше пусть побудет в школе, чем где-то на улице. Только где он от сторожа дяди Вадима станет прятаться? Дядя Вадим же его выгонит, а домой Троша не пойдет.

Подкатил автобус, и я на мгновение оглянулась на школу. Вернуться? Не вернуться? Мы втиснулись, и Антон дал мне наушник, но я не смогла бы вспомнить ни одной песни, которые мы успели послушать.

«Надо было позвонить бабушке», – думала я. Она бы за нами приехала. Поймали бы попутку, довезли Трошу до дома, уложили на диване возле «Элегии», напоили чаем с мятой и можжевельником (бабушкино противопростудное средство). Бабушка – специалист по сквознякам, простудам и вирусам, она бы его вылечила, ей бы даже приятно было. По-моему, она любила, когда в доме кто-то болел; ей нравилось ухаживать и давать рекомендации. А Троша бы не стал сопротивляться, не скажешь ведь чужой бабушке «отвалите».

Бабушка сразу бы надела на него прихваченную из дома дедушкину шапку и, смерив опытным взглядом, сказала бы: «Ничего, с этим мы быстро разберемся». Она, конечно, позвонила бы его маме. А мама испугалась бы и тут же приехала. «Ничего, не волнуйтесь, – сказала бы ей бабушка. – Возвращайтесь спокойно на работу, мы за ним присмотрим. Нам только в радость».

Трошина мама поспорила бы немножко и согласилась. У нее ведь и правда работа, Машка, домашние дела… Но, наверное, для очистки совести сбегала бы за лекарствами.

Все это представилось таким живым и одновременно нереальным, словно происходило в параллельном мире. В том мире, где другая Вера Одинцова встала на уроке русского и сказала Русаковой, чтобы та придумала что-то новенькое, а то надоели уже ее словесные упражнения.

Но в этом, настоящем, мире так себя не вели. Здесь правила устанавливал самый сильный, а чтобы стать самым сильным, нужно было унизить слабого. Вот и весь выбор: ты мог быть либо слабым, либо жестоким. Но ты не мог пойти против всей стаи, если не готов занять место жертвы.

Я не впервые боролась с желанием кому-то помочь. Для этого надо было перешагнуть установленную в нашем классе границу, зайти в запретную зону. А это была дорога в один конец: обратно уже не пустят.

Когда Троша доставал Колю Савельева, Антона или еще кого-то, я молчала. Когда он доставал меня, молчали остальные. Поэтому и Зяблик тогда, у двух водопадов, испугалась, как бы кто не догадался, что ей захотелось мне помочь. И Антону наверняка пришлось это преодолеть.

Что это за правило жестокости, которое так страшно нарушить?

Внутри все было словно перекопано, но внешне я оставалась спокойной. Попрощалась с Антоном, вышла на улице Марины Цветаевой, даже попробовала переключить мысли на что-то другое: по истории надо сегодня сделать презентацию, а то завтра не успею – в музее начинаем репетировать спектакль по «Ведьме», мне дали главную роль.

«Надо ему бульон».

Словно чужая мысль по случайности забралась ко мне в голову.

«Надо ему бульон!»

Будто повторили громче, на случай, если я не расслышала.

Перед глазами возникли две дымящиеся чашки. Желтый бульон с россыпью укропа на поверхности. Вдохнешь горячий аромат – и уже сытно. А возьмешь чашку в замерзшие руки – она заберет себе холод, а взамен отдаст тепло. Научиться бы тоже так – забирать холод и отдавать тепло.

И будто снова пошел уютный снег, и мы с Ириной Борисовной сидели за столом, а рядом крутился Пуаро и выпрашивал угощение.

Она бы сама пошла, отнесла бульон, только не было у нее больше ни рук, ни ног. Но люди с великаньей душой никогда не исчезают совсем.