Бульона у бабушки не оказалось, только борщ, зато горячий, разогретый к моему приходу. Я наполнила кружку-термос, закрутила крышку и сунула в рюкзак, туда же бросила ложку. В комнате взяла с тумбочки противовирусное и леденцы от кашля, которые лежали там с моей прошлой болезни. Подумав, решила и плед тоже захватить.

– Куда ты бежишь-то, можно узнать? – спросила бабушка, следуя за мной из кухни.

– В музее срочно попросили помочь! – соврала я.

Почему-то стало неловко признаваться, что это для Троши, для двоечника и хулигана, который изводил меня с первого класса.

– Ну так поешь спокойно, а потом я тебя провожу! Темно уже!

– Бабушка, мы с тобой будем очень медленно идти, а мне надо быстро, вот прямо сейчас!

– А зачем лекарства и одеяло?

И как она заметила!

На секунду я замерла, но отговорка пришла сама собой.

– Это для репетиции, реквизит. Отнесу сейчас, чтобы завтра не тащить.

Конечно, никаких противовирусных в XIX веке не было, но бабушка ничего не заподозрила. И правда, может, у нас современная постановка?

– А надолго?

– Да нет, час максимум!

Бабушка нехотя отпустила.

В автобусе решимости у меня поубавилось. Как я попаду в школу? Меня же дядя Вадим не пустит. А Трошу выдавать нельзя. Ладно, скажу, что телефон забыла. А если захочет пойти со мной, отвечу, что быстренько сбегаю и вернусь. У него же нет причин мне не доверять. Что я, украду что-то?

На воротах уже висел замок. Я прошла немного вдоль забора и перелезла в неосвещенном месте. Во всей школе горело только два окна – на входе, где сидел за монитором дядя Вадим, и в музыкальной комнате.

У крыльца я сбавила шаг и совсем растерялась: а как я все объясню Троше? Молча протяну рюкзак и пожелаю скорейшего выздоровления? Вряд ли он захочет со мной разговаривать. Наверняка скажет: «Не нужны мне твои подачки!»

Но размышлять было некогда: дядя Вадим уже заметил меня через зарешеченное окно и нахмурил брови. Отложил автомобильный журнал и медленно подошел к двери.

– Дядь Вадим, я телефон забыла в кабинете русского, можно я быстро сбегаю? – затараторила я и испугалась, что сейчас услышу: «Постой тут, я принесу».

Дядя Вадим, большой и угрюмый, как медведь, пристально посмотрел на меня и сказал, пропуская внутрь:

– В музыкальной комнате.

– Что? – опешила я.

– В музыкальной комнате, говорю, телефон твой, – повторил он, возвращаясь к своему месту. Заметив, что я все еще здесь, он поднял брови и сказал: – Ну чего ты? Беги!

Я кивнула и быстро, гулко зашагала в сторону музыкальной комнаты.

Коридоры молчали, отдыхая от дневного шума. В маленькой музыкальной комнате горел неприятный, как в больнице, белый свет, но, по сравнению с другими классами, здесь было гораздо теплее и уютнее, почти по-домашнему: веселые оранжевые обои, подоконник в растениях, ореховое пианино и несколько стульев полукругом, даже картина была – два водопада.

Троша лежал на боку на диванчике, подперев голову одной рукой, а другой срисовывал со страницы журнала автомобиль. Голова его была вся в непослушных завитках, любимая серая толстовка с капюшоном и акулий зуб на шнурке висели на спинке деревянного стула. На сиденье лежали лекарства и упаковка бумажных платков. Дымилась и пахла лимонным средством от простуды желтая рекламная чашка, которую я не раз видела у дяди Вадима.

Троша недоверчиво на меня покосился. Я постояла немного на пороге, подошла ближе и раскрыла рюкзак.

– Как ты себя чувствуешь?

Он пожал плечами.

– Вот, будешь борщ? – Я поставила кружку-термос на стул, достала ложку, лекарства и плед.

– Да мы с дядей Вадимом поели, – сказал Троша.

– А-а-а… – протянула я и кивнула.

Нелепо вышло. Разумеется, дядя Вадим его накормил и Троше не нужна была моя помощь.

Наверное, вид у меня был жалкий, раз Троша взял ложку и начал есть.

– Вкусно, – сказал он.

И я чуть-чуть улыбнулась.

Стоять над душой, пока он ел, было как-то не очень, поэтому я огляделась, села за пианино и подняла потрескавшуюся лакированную крышку. Правая рука небрежно прогулялась по клавишам.

Теперь понятно, почему Троша перестал опаздывать по утрам. Интересно, давно он здесь ночует?

Я поймала себя на том, что немного ему завидую: стая уходит и вся школа принадлежит ему одному. Можно гулять по ночным коридорам, заходить в любой класс, говорить все, что вздумается, и даже на парте станцевать, если захочется.

Троша прислушивался к мелодии. Чувствуется, когда тебя слушают. Он даже стал медленнее есть, решив, наверное, что, когда борщ закончится, я уберу пустой термос в рюкзак и уйду. А ему, похоже, не хотелось, чтобы я уходила.

– Тут классно, – сказала я, опуская крышку. – Часто ты тут остаешься?

Троша вытер губы рукавом и принялся рассасывать леденец от кашля. Запахло эвкалиптом.

– Да так, пару раз ночевал, – уклончиво ответил он.

Теперь он казался удивительно тихим и сосредоточенным – старательно выводил ровные линии, аккуратно закрашивал.

– Как ты это делаешь? Я вот никогда не умела срисовывать.

Он шмыгнул носом и бросил на меня быстрый взгляд, чтобы убедиться, что я не издеваюсь над ним.

– Да просто… срисовываю.

– Ну, это тебе просто! А другим… – И я выдала длинную речь на тему рисования.

Пока я говорила, Трошины уши краснели от похвалы. Он уткнулся в тетрадку, словно надеялся стать нарисованным и спрятаться между страницами.

Над городом нависал маленький блеклый фонарь луны. Я шла домой по тихой улице, оставив далеко позади темный двухэтажный прямоугольник школы, а в спину мне по-прежнему светили два окна.