После водопадов, думала я, все успокоится: ну зачем Троше я, когда есть Маша Русакова? Красивая, острая на язык, модно одетая и по статусу ровня – казалось бы, сама судьба свела их в одном классе.

«Алла Христофоровна, пусть меня теперь Русакова перевоспитывает», – скажет он сразу с порога, и я снова буду сидеть с Зябликом.

Русакова пришла красивее обычного: волосы крупными волнами, каблуки, декольте.

Когда появился Троша – я специально проследила, – Русакова приосанилась и стала непринужденно разговаривать с Ниной, как будто Копанов не интересовал ее совершенно.

Сейчас он подойдет, по-хозяйски плюхнется поближе к Русаковой, и она засверкает, как камушек на ее подвеске. Счастливый финал.

Но Троша направился прямиком ко мне и к Зяблику, которую я, уверенная, что Троша и не подумает садиться со мной, уговорила сразу занять его место.

– Ты тут чо-то забыла? – бросил он Зяблику.

Мы с Зябликом растерянно переглянулись. Я же была уверена… Я тут же обратилась взглядом к Русаковой, словно она могла нас выручить. Но Русакова насупила брови и что-то гневно зашептала Щукиной. Щукина мстительно посмотрела на меня.

– Алла Христофоровна, скажите этой. Она не хочет уходить с моего места! – наябедничал Троша.

Только что вошедшая Христофоровна повелительным жестом указала Зяблику на ее прежнюю парту:

– Зябликова, пересядь, ты мешаешь воспитательному процессу.

Зяблик повиновалась, предупредив меня одними глазами: «Лучше не нарываться».

– Нет, но… – заспорила было я.

– Что такое, Одинцова? – поинтересовалась Христофоровна, протирая на просвет очки и водружая их обратно на нос. – Тебя что-то не устраивает?

– Да, тебя чо-то не устраивает? – переспросил Троша.

Оба смотрели на меня одинаковыми насмешливыми глазами, как будто заломили мне руку за спину и держат, ждут, пока попрошу о пощаде.

И вдруг что-то внутри меня разозлилось, выросло и выпрямилось. Я встала, схватила сумку и пересела к Зяблику.

Мне понравился этот кто-то бесстрашный внутри меня. В следующее мгновение он заговорил моим голосом, спокойным и вежливым, но, наверное, впервые таким решительным:

– Алла Христофоровна, я не умею перевоспитывать. Попробуйте вы.

Ухмылка поползла прочь с круглого лица Христофоровны, щеки обвисли, уголки губ поехали вниз. Троша дернул верхней губой, как будто вот-вот зарычит. Зяблик съежилась в ожидании наказания.

Ситуация перевернулась. Всеобщее внимание перекинулось на Трошу и Христофоровну. Я почти слышала, как трещит от злости голова Христофоровны, а наказание никак не придумывается.

Она медлила, а отвечать надо сразу, не тянуть, а не то сочтут слабаком. Это всем известный закон, по крайней мере в нашем классе. У тебя есть всего несколько секунд, чтобы ответить на выпад, нанести встречный удар, иначе – всё, больше не поднимешься. Они будут знать, что тебя можно топтать и обязательно затопчут.

Кто-то уже начал посмеиваться. Копанов хрустнул шеей и гневно уставился на меня: загонять учителей в неловкое положение – это его, Трошина, привилегия. Следом он красноречиво зыркнул на Христофоровну: «Скажи уже что-нибудь, старая дура!»

– Трошенька, ну ты уже такой большой мальчик, может, ты сам как-нибудь без воспитательницы посидишь? – ужалила Русакова, давая всем команду: Христофоровну с Копановым не жалеть.

Класс подхватил веселье. Даже преданный Костя подхихикивал, даже ручная обезьянка Стёпкин! Зяблик поскорее уткнулась в телефон, Антон раскрыл учебник. Оказаться на стороне слабого – вот чего в нашем классе боялись больше всего. Вот почему все прошли мимо, когда Троша поволок меня с тропы.

Трошины глаза блеснули слезами.

– Эй ты, тупица тупая, рот закрой! – попытался защититься он.

Русакова звонко рассмеялась своей еще не произнесенной, но уже придуманной колкости и сказала:

– Алла Христофоровна, объясните наконец Трошеньке, что «тупица тупая» – это масло масляное. А то ваш любимчик неучем растет.

– При таком поведении я никому ничего объяснять не намерена, – поймала момент Христофоровна и быстро пошла к двери, бросив напоследок: – Позовете, когда снова будете готовы учиться.

Где-то по краю сознания пронеслось: «Сейчас пойдет и скажет завучу, что это я сорвала урок», но почему-то эта мысль меня даже не дернула. Дернуло другое.

Троша без толку плевался своими любимыми выражениями в Русакову, стараясь перекричать, заглушить издевки, хоть и ясно было, что из этой перепалки ему не удастся выйти победителем. С таким же успехом он мог броситься на пол и рыдать. Русакова бы его не пощадила.

Его глаза уже переливались от обиды. Как у Стёпкина в третьем классе, когда он еще не научился корчить из себя ручную обезьянку и ревел над каждым обидным словом, уткнувшись лицом в юбку классной руководительницы.

Остальные мгновенно почувствовали свою силу, увидели, что Троше нечем защищаться, что он лишь бросается словами и беспомощно сжимает взрослые кулаки, которые смотрятся на нем как безразмерные боксерские перчатки.

Русакову было не остановить.

– Трошенька, ну зачем же так явно демонстрировать отсутствие ума?

Меня как током ударило: я знала, от кого Русакова подхватила эту фразу. Давно, еще классе в пятом, Трошина мама пришла на собрание, где Трошу, как всегда, ругали. Чтобы оправдаться перед матерью, он стал отнекиваться и что-то сочинять, и тогда мать, прямая как трость, резко встряхнула его за руку и приказала: «Замолчи! Хватит уже демонстрировать отсутствие ума!»

Мы все с первого класса считали, что он ни в чем не хорош. И я тоже, с того самого дня, когда он неправильно написал слово «часы». Мы решили, что он был и будет таким всегда и нам придется его терпеть. А чтобы не цеплялся, молча договорились его игнорировать. Но ведь надо, надо за что-то цепляться, иначе утонешь. А ему было не за что, совершенно не за что уцепиться. И только одна Ирина Борисовна хотела вытащить его на поверхность и научить плавать.

Это я после школы шла в музей, домой к бабушке с дедушкой, ехала к маме с папой, держала на руках Петю и рассказывала ему сказки. У меня были Антон и Зяблик, старое пианино «Элегия», Марина Ц., театр в зеркалах, у меня по-прежнему была Ирина Борисовна. А у него? Только эти несуразные кулаки и мама, которая разговаривает командами и страшно, по-змеиному, растягивает букву «С».

Конечно, Русакову и стаю надо было тормозить.

Но тот бесстрашный внутри меня молчал. Что-то холодное, тошное угнездилось в сердце: я тоже в стае, я всего лишь одна из них.

Я не встала, не попыталась ему помочь. Я мучительно ждала, когда раздастся звонок, чтобы Троша смог покинуть класс. Сбежал бы раньше – прослыл бы тряпкой, которого довела девчонка.