Как только дни стали теплее и дольше и солнце проре́залось из-за серых, застоявшихся за зиму облаков, О. М. решила, что пора нам выбираться на природу.

– Опять мусор собирать? – уныло поинтересовался кто-то.

– Нет! На этот раз будем спасать волшебные деревья! – бодро объявила О. М.

– У двух водопадов, что ли? – сообразила Зяблик.

Биологичка ткнула в нее пальцем:

– Точно! Есть такие недалекие товарищи, которые придумали себе, что у водопадов растут волшебные деревья. И вот эти суеверные вредители ходят туда и загадывают желания, а чтобы исполнилось, завязывают на ветках тряпочки.

– Ну и что такого? – сказал Дима.

Наверное, каждый человек в Варламове хоть раз бывал у двух водопадов и загадывал желание. Это считалось даже более действенным, чем двойная радуга и падающая звезда.

– Как – что такого?! – завелась О. М. – Деревья от этих тряпок болеют, не дают почек и погибают! Вы представьте: если вам руки-ноги веревками перетянуть – что произойдет?

– Кровь перестанет циркулировать, – машинально ответил Антон.

Троша закатил глаза: мол, эксперт нашелся!

– Вот! – подтвердила О. М., и Антон тоже удостоился одобрительного тычка пальцем. – У деревьев то же самое: эти завязочки препятствуют циркуляции питательных веществ. Так что в пятницу приносите из дома ножницы, мы поедем и всю эту гадость сострижем.

Пока мы ехали в автобусе, я думала о чужих желаниях, которые мы будем состригать. Сколько из них сбылось, а сколько нет? Интересная вышла бы статистика. Сама я никак не могла вспомнить, что загадала той зимой, когда мне было лет пять или шесть и мы с родителями ездили смотреть замерзшие водопады. Две ледяные глыбы походили на длинные бороды, и я все задирала голову, пытаясь разглядеть лица каменных колдунов, которым они принадлежали. Наверное, я загадала то же, что и всегда, – чтобы все было хорошо. Я побаивалась загадывать что-то конкретное: а вдруг это желание сбудется в ущерб всему остальному?

Где-то я, видимо, ошиблась, раз все в моей жизни вдруг закачалось и рухнуло, и «чем дальше, тем сумрачнее», в точности с рождественским предсказанием. Наверное, мои желания оказались недостаточно крепкими, чтобы все удержать.

За окном мелькали весенней листвой деревья, узкая дорога бежала в сине-зеленые горы, и, пока водитель не закурил, до нас долетал свежий, не прогретый еще хвойный воздух. Время от времени попадались предупреждающие знаки: «Падение камней!», и я не могла избавиться от дурного предчувствия.

Периодически Троша, Костя и несколько мальчишек начинали громко хохотать, едва не давясь чипсами, которые перед каждой поездкой на всех закупал Стёпкин. Они традиционно садились сзади, чтобы О. М. не докучала им рассказами о растениях, занесенных в Красную книгу.

Антон поделился со мной наушником, и мы стали кивать в такт неизвестной мне песни. Музыка всегда улучшает настроение.

Ехать было долго. Я смотрела на свое полупрозрачное отражение в стекле и представляла, что это девочка-призрак, которая летит за нашим автобусом и пытается нас о чем-то предупредить. Лицо у нее было встревоженное, и я стала придумывать ее историю: кем она была, что с ней произошло и что она хотела мне рассказать.

Наконец мы увидели большой щит с надписью: «Природный парк „Два водопада“», и автобус свернул на усыпанную гравием стоянку.

О. М. проинструктировала нас не сходить с тропы и показала в туристической брошюре маршрут, затем подняла с земли палку, проверила на крепость и зашагала в гору. Мы всей толпой побрели следом.

Антон быстро нагнал О. М. и стал о чем-то с ней беседовать. Я шла чуть поодаль и прислушивалась к разговорам Щукиной, Русаковой и Зяблика. Пыталась понять наконец, что в них такого, что Зяблик ходит за ними как привязанная. Они вовсю планировали поездку в город, чтобы посмотреть новый торговый центр. Бо́льшую часть похода они меня демонстративно не замечали, лишь иногда оборачивались и многозначительно замолкали, намекая, чтобы я не подслушивала.

В конце концов я просто обогнала их, решив не обременять своим молчаливым присутствием.

– Хоп! Попалась! – Сильные руки обхватили меня со спины.

Антон и О. М. уже спустились с пригорка к водопадам. Этого Троша и ждал: теперь им было нас не видно, а из-за шума воды и не слышно тоже.

– Трош, отстань, пожалуйста, – попросила я. За две ужасно долгие недели «перевоспитания» у меня совсем не осталось сил, чтобы ему противостоять.

– Вер, а давай целоваться! – предложил он вдруг.

Мальчишки сзади одобрительно присвистнули.

– Ну давай! Два раза всего!

– Отпусти!

Русакова, Щукина и Зяблик обошли нас, и Русакова сказала брезгливо:

– Давайте только не на людях, ладно?

– Вот именно, тут дети кругом! – заржал Костя.

– И правда, – серьезно согласился Троша. – Не будем смущать народ. – И потащил меня прочь с тропы.

– Ты совсем?! Пусти! – заорала я.

– Да что ты такая шумная-то?! Нормально разговаривать умеешь?

Все проходили мимо, посмеиваясь или не обращая внимания. Антон далеко. Но, может, Троша просто решил пошутить и сейчас отпустит?

Только вот Зяблик оглянулась, и, казалось, в ее глазах промелькнула тревога. Или мне хотелось так думать? Хотелось, чтобы хоть кому-нибудь было не все равно?

Поняв, что никто из них не остановится (да и стоило ли надеяться?), я дернула плечом и попыталась вырваться, но крепкие, как канаты, руки сдавили меня еще сильнее.

– Ну всё, отпусти, мне больно! – крикнула я.

Хватка ослабла, но лишь слегка.

– Чо ты все время ломаешься? – засмеялся Троша и полез ко мне, причмокивая. – Ладно, давай один раз – и отпущу.

– Нет! – завопила я и, пытаясь отдавить ему ноги, стала рваться так отчаянно, что он понял, что не удержит.

Он быстро ткнулся носом мне в щеку и оттолкнул:

– Всё, гуляй! – и убежал вприпрыжку.

Некоторое время я стояла на обочине тропы, как будто пытаясь найти равновесие. Щека горела, как от царапины, в ушах до сих пор стоял его противный смех, все заново прокручивалось в голове: «чо ломаешься?», «один раз – и отпущу», «гуляй!».

На тропе под чьими-то большими шагами зашуршали прошлогодние листья. Тяжело дыша, появился Антон, от подъема в горы и пробежки у него обострилась астма. Он пригнулся и очень внимательно заглянул мне в глаза, задавая миллион беззвучных вопросов.

Я прижала подбородок к груди и скрестила руки. Выбившаяся из хвоста прядь упала на глаза. Я вдруг показалась себе ужасно худой и слабой. Руки дрожали. Почему Троша так надо мной издевается? Почему именно надо мной?

– Он опять, да? Зяблик сказала…

Я вскинула голову. Зяблик? Значит, я все-таки не ошиблась!

– Опять? – повторил Антон и весь напрягся, вытянулся, заострился. Всем своим видом он показывал, что сейчас пойдет и сбросит Трошу с горы.

– Да нет, все нормально. Обошлось. – Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Было невыносимо стыдно, что я позволила Троше затащить себя в кусты.

Он помолчал, обдумывая мои слова, и наконец хрипло выдохнул:

– Ладно. Только больше не отходи никуда. – Взял меня за руку и увел с обочины.

Все весело фотографировались на фоне озера и водопадов. Стёпкин пытался запечатлеть Трошу в прыжке, а Троша старался подскочить повыше и все командовал Стёпкину: «Давай заново! Еще раз! Ближе подойди! Да ты телефон-то переверни!» Другие мальчишки подбирали гальку и пускали по воде. Русакова нашла подснежник, вставила за ухо и позировала Щукиной.

Зяблик напряженно ко мне присматривалась: все ли в порядке? Я слегка кивнула ей, а она вдруг, словно устыдившись чего-то, отвернулась к девчонкам.

Я внимательно посмотрела на водопады, ожидая, что появится это знакомое ощущение волшебства и заслонит меня ото всего. Но ничего не происходило. Это было самым красивым местом на земле, пока Троша его у меня не отнял.

О. М. крикнула, что пора спасать деревья.

На обратном пути Копанов не утерпел, чтобы не похвастаться:

– Эй, Дохлый, а твоя девушка ничо так целуется!

Антон не умел нападать и никогда не дрался, но сейчас кулаки его сжались, лицо стало как каменное, а у меня дрожь пробежала по затылку. О. М. была где-то далеко впереди. Мы шли по узкой тропе, слева был крутой, покрытый скользкой травой взгорок, а справа – неглубокая речка с булыжниками вместо дна, до того ледяная, что от нее, словно пар, поднимался холод. Но Троше обязательно надо было высказаться именно в этом опасном месте.

– Не обращай внимания, ему просто скучно, – прошептала я Антону.

Он, по природе неразговорчивый, ничего не ответил, но прочистил горло, как будто запершило.

Трошу разозлило, что его оставили без внимания. Повисла неудобная для него пауза. Получалось одно из двух: либо он не смешно сказал, либо мы с Антоном глухие и недослышали. Хотя был еще третий вариант: мы по какой-то причине не почувствовали себя достаточно оскорбленными, чтобы отвечать.

Троше надо было срочно спасать свою репутацию, и он выкрикнул:

– А-а, то есть это нормально, что она у тебя со всеми подряд? Ок, буду знать! Пацаны, вы тоже имейте в виду!

Мальчишки засмеялись.

Все шли гуськом по опасной тропе и ждали развития событий.

– Антон, у меня с ноутом что-то. Сможешь сегодня посмотреть? – спросила я, как будто Троши и не существовало вовсе.

– Ага, – растерялся Антон и повторил: – Сегодня?

– Ну да. Или завтра.

– Нет, можно сегодня. Давай сегодня.

Он явно не понимал, почему я решила поднять этот вопрос именно сейчас. С ноутом у меня все было в порядке, но ничего другого не придумалось. Надо было продолжать начатую игру. Я чувствовала, что все напряженно прислушиваются к нашему разговору.

– У меня пробел заедает.

– Пролила что-то?

– Да нет.

– Значит, нужно клавиатуру почистить. Я сам сделаю.

Троша не выдержал:

– То есть это нормально, да?! Что со всеми? – тупо заорал он.

Никакого веселья. Народ растерялся.

– Трошик, ш-ш! – попросила Русакова и добавила с ласковой издевкой, адресованной мне: – Ну сам подумай, на фиг ты Одинцовой? С тобой только целоваться, а девушке иногда и ноут надо починить!

Все рассмеялись, обстановка мгновенно разрядилась.

– Никто меня не любит! – подыграл Троша и притворно разрыдался.

«Спасла», – подумала я.

– Ой, Трошик! Иди сюда, мы тебя любим! – приголубила его Русакова.

Мы с Антоном переглянулись. И как мы раньше не замечали, что она в него влюблена? Даже обернулись, чтобы удостовериться. Действительно, низенький, коренастый Троша проворно перебежал к девчонкам и приобнял Русакову за пояс, а потом, естественно, ущипнул сзади.

– Так! Троша! – пригрозила Русакова, светясь от счастья.

Зяблик ускорила шаг и до стоянки шла одна, а в автобусе села позади нас. Русакова и Щукина сделали вид, что на перемену мест не обратили внимания.

За окном снова замелькали деревья. О. М. устала и задремала, прислонившись к окну.

– Может, поиграем? – предложила я вполголоса и обернулась к Зяблику. Мне очень хотелось с ней поговорить, но, что сказать, я не знала. – Что влезет в трехлитровую банку? Буква «тэ».

– Точилка! – как всякая отличница, тут же откликнулась Зяблик.

– Тонометр, – продолжил Антон.

А у меня все слова, кроме Зябликиной «точилки», вдруг вылетели из головы. «Точилка» – вот первое, что Зяблик сказала мне за несколько месяцев. Хорошее слово – желтое и пахнет деревянной стружкой. Это Ирина Борисовна научила меня замечать, что у слов есть цвета и запахи.