До тех пор, пока не найдут нового учителя, все классы Ирины Борисовны взяла себе Алла Христофоровна. Она не упускала случая пожаловаться, как непросто в ее возрасте справляться с такой нагрузкой, но «что делать, что делать, если больше некому…» – и героически выводила на доске очередную тему.

Конечно, главной ее проблемой с первого же дня стал Троша. Он успел привыкнуть к спокойному голосу Ирины Борисовны, так что покрикивания и хлопки по столу, которыми Алла Христофоровна призывала к порядку, будто вывели его из спячки. В его жизни появился новый вызов – хорошенько довести Аллу Христофоровну.

Он просто обожал наблюдать, как багровеет и свирепеет ее круглое лицо, как она бросает очки на стол и грозится: «Так! Может, мне уйти и ты вместо меня проведешь урок, а, Копанов?!»

И я бы слукавила, если бы сказала, что это не доставляло мне совершенно никакого удовольствия.

– Ну, если у вас срочные дела… – позволительно разводил руками Троша. – Я, конечно, вас подменю.

И Алла Христофоровна, стиснув зубы, продолжала урок, не забывая, конечно, возмущаться его наглостью. Все, и она в первую очередь, понимали, что, если она побежит жаловаться завучу, возникнут вопросы в ее педагогических способностях, которыми она постоянно кичилась. Неопытная Ирина Борисовна ведь не жаловалась, значит, как-то ей удалось приструнить Копанова.

И однажды Алла Христофоровна придумала:

– Одинцова, пересаживайся! Теперь будешь сидеть с Копановым, займешься его перевоспитанием.

– О-о-о! – обрадовался Троша и как король развалился на стуле. – Вот это подарочек, Алла Христофоровна! Вы моя самая любимая учительница! Верон, иди ко мне, у меня тут шикарная панорама!

Я беспомощно уставилась на русичку и выпалила первое, что пришло на ум:

– Я не могу на последней парте: оттуда не слышно!

– Не слышно? Так я вас обоих за первую посажу, что мне, жалко, что ли? Только давайте в темпе, вы у всех отнимаете время.

Троша, мигом подхватив замызганный рюкзак, перебежал за первую парту и чуть ли не за шкирку выставил оттуда Стёпкина, которого Христофоровна отсадила на прошлом уроке, потому что они с Трошей плевались комочками бумаги в затылки впереди сидящих. Стёпкин уныло поплелся обратно за последнюю парту.

– Одинцова, побыстрей! – раздраженно тряхнула головой-одуванчиком Христофоровна.

Я переглянулась с Антоном, хотя чем он мог мне помочь?

– Ну вот чо ты опять ломаешься? – поторопил Троша.

Его преданные дружки, Костя, Дима и Стёпкин, захихикали из разных концов класса, и я, словно не удержавшись, потеряв равновесие, опустила глаза.

Христофоровна скрестила руки на груди:

– В чем причина задержки, позволь узнать?

– Да иду я, иду, – пробормотала я.

Надо было стоять на своем, но как бы я объяснила ей, что Троша будет приставать, потому что объявил меня своей девушкой?

Я не видела ее лица, но чувствовала, как она провожает меня торжествующим взглядом и тоже ухмыляется – жестокой, Трошиной ухмылкой. А вслед за ней, наверное, и остальные – уж Русакова и Щукина точно. И Зяблик? Зяблик тоже?

…С того дня Троша на каждом уроке стремился доказать свое право на это проклятое «перевоспитание», лез ко мне и задавал самые гадкие вопросы, какие только приходили в его голову, а если я пыталась его игнорировать, тут же ныл и жаловался:

– Алла Христофоровна, она меня вообще не перевоспитывает! Скажите ей! Я просто спросил: «аплодисменты» – с одной «пэ» или с двумя?

– Да, конечно, именно это ты и спросил! – огрызнулся Антон.

– А что же еще меня может интересовать?

Класс начинало потряхивать от смеха.

– Одинцова, озвучь, пожалуйста, что именно спросил у тебя Копанов, – велела Христофоровна.

Все замерли, а Троша на глазах разбухал от нетерпения. Конечно, он надеялся, что я произнесу это вслух, прямо на весь класс, и хотел посмотреть на реакцию Христофоровны.

Я молчала.

– Так я и думала, – удовлетворенно кивнула Христофоровна. – Просто тебе хочется, чтобы все на тебя обратили внимание.

– Да ничего мне не хочется! Просто отсадите меня от него, и всё!

– Вот опять! – развела руками Христофоровна. – Заметь, Трофим сидит тихо, это ты отнимаешь время от урока.

– Вы что, вообще ничего не понимаете? – не сдержался Антон. – Он же…

– Так-так, молодой человек, – перебила Христофоровна и вцепилась в Антона пристальным взглядом. – Остановитесь на минутку и подумайте, хорошенько подумайте: зачем вам это нужно? Перед Одинцовой покрасоваться? Пожалуйста. Только учтите, что оценки вам не Одинцова ставит, а преподаватель. Вот встаньте и подумайте. Говорят, стоя голова лучше работает.

– Я лучше в коридоре подумаю, – буркнул Антон и вышел вон.

– Как угодно, но придется мне сделать в журнале пометочку, – приторным голоском проворковала Христофоровна ему вслед.

Троша раздулся от удовольствия.

– Теперь она с ним заодно! – злился Антон, когда я нашла его на перемене.

– Зато он больше не срывает уроки и ее не достает, – понуро отозвалась я.

– Потому что она тобой прикрывается! Отдала тебя ему в жертву!

Я пожала плечами. Это все я и сама понимала, но выхода не видела: новый учитель не находился, Троше было объяснять бесполезно, у О. М. были ее экологические дела, а завуч бы не поверила, ведь Алла Христофоровна считалась самой заслуженной учительницей в школе, если не во всем городе.

Была бы Ирина Борисовна – она бы что-нибудь придумала. Я иногда мысленно рассказывала ей про наши дела, хоть и знала, что не получу ответа, просто становилось как-то спокойнее. Без нее до Троши снова никому не стало дела. И до меня тоже. До всех нас. Лишь бы тихо сидели за партами и не кривили спины.