«Во всех, или почти во всех обществах безумец исключается отовсюду, и в зависимости от обстоятельств его наделяют то религиозным, то магическим, то игровым, а то и патологическим статусом», – писал в 1970 году Мишель Фуко в своей статье «Безумие и общество». И здесь же он поставил вопрос: «…не могут ли некоторые общества сами быть душевнобольными?»

Фрейд в свое время определил, что «безумцем является лицо, неспособное ни любить, ни работать». И здесь он как раз ошибся: истории безумцев (в широком смысле этого слова) полны эпизодами любви [см. «Безумие и любовь»] и напряженного труда.

Один важный пример социального статуса безумца связан со Средними веками и Возрождением: это феномен шутов. «В лице шута речи безумия придавался нормативный статус». Еще один важный пласт – литература [см. «Безумие и литература»]: «… между литературой и безумием существует чрезвычайно любопытное сродство», ибо «…слова о литературе, в отличие от слов политики или науки, занимают по отношению к обыденной речи маргинальное положение».

Кроме того, «в традиционном европейском театре, начиная со Средних веков и вплоть до ХVIII столетия […] главную роль играл безумец, дурак» [см. «Безумие и театр»].

«Впрочем, в Средние века существовало множество праздников, но среди них был лишь один нерелигиозный. Именно его называют Праздником Безумия» [см. «Безумие и праздники»]. Он «выпадал из привычного круга обычных праздников».

«Мы прибегаем к алкоголю […] как способу протеста против общественного строя, и тем самым создаем своего рода искусственное безумие».

Но именно индустриальное капиталистическое общество не могло терпеть существование сообществ безумцев. Потому – их надо было изолировать любой ценой: хоть в тюрьме, хоть в клинике.

Вопрос в том, насколько «…безумцы все еще исключены из наших обществ».