«Значение имеет лишь тот, кто контролирует нарратив», – писал Жан Лакан. И был совершенно прав, хотя кое в чем ошибался.

Безумие не в силах контролировать никакой нарратив, даже свой собственный. Но оно способно порождать нарративы не хуже, чем профессиональный сказитель. И, конечно, разрушать их.

«Жизнь – это история, рассказанная идиотом, наполненная шумом и яростью…» – сказал мне Шекспир в одном лондонском пабе. Если мы рассказываем собственную историю, мы должны стать таким идиотом (безумцем).

«…У нас, по-видимому, нет иного способа описания прожитого (и проживаемого) времени, кроме как в формах нарратива […]. По сути, один из наиболее важных способов охарактеризовать культуру – выявить предлагаемые ей нарративные модели описания хода жизни. […] С психологической точки зрения такой вещи, как „жизнь сама по себе“, не существует. […] Жизнь есть рассказ, нарратив, сколь бы несвязным он ни был». На это мнение Джерома Брукера возражает Михаил Эпштейн, предлагая вторую модель – «Тезаурус», но об этом как-нибудь в другой раз.

В нарративной практике, предлагаемой современной психологией, нарратив – это связный сюжет: начало – середина – конец, – и есть герой, который проходит путь. Это идея авторства собственной жизни и способности рассказать про себя историю или истории. Человек (существо) – это история, которая постоянно переписывается и включает в себя все новые эпизоды. И безумие – лишь одно из таких включений.