Владимир Великанов, отец Светлячка, родился и вырос в не очень богатом колхозе степной части Крыма. Морские ветры через горы в село Снегирёвка не прорывались, зато солнце над всем полуостровом светило одинаково ярко, а над степной его частью даже и безжалостно ярко. Часто приходилось жмуриться, но свет через по-хитрому неплотно сомкнутые ресницы пробивался маревом, в котором море виделось никаким не черным, а по его розовым волнам плыли невозможно красивые парусники.

И первым из них был «Пилигрим», китобойная шхуна, снаряженная в Сан-Франциско для охоты на китов в южных морях, на которой оказалась отважная жена владельца судна с чудаковатым кузеном и маленьким сыном. То, что по-настоящему любящий муж и отец поостерегся бы отправить свое семейство в плавание на китобойной шхуне, смелого выдумщика Жюля Верна не смутило, и его роман «Пятнадцатилетний капитан» семилетнему мальчишке выдали в сельской библиотеке бестрепетно.

И он его прочел.

Не меньшее число раз, чем число полных лет, которые прожил на свете «капитан» Дик Сэнд, который семьдесят два дня (за вычетом, будем справедливы, шести дней бури) вел судно якобы на восток, вроде бы к берегам Южной Америки, но по компасу, испорченному гнусным преступником Негоро. А сообразить, что ежели судно действительно держит путь восточнее, то солнце должно всходить «по носу», а заходить со стороны кормы, храбрый пятнадцатилетний неуч Дик не сумел. И, наблюдая каждое утро, как солнце всходит со стороны кормы, а заходит «по носу», ни он, ни плохо, по-видимому, учившаяся в школе миссис владелица судна, ни ее ученый кузен так и не поняли, что плывут они не к Южной Америке, а от нее. И когда «Пилигрим», проскользнув из Тихого океана в Индийский, достиг берегов Восточной Африки, добродетельные и отважные дуралеи поверили, что высадились на сушу в Боливии… В общем, Жюль Верн, плодовитый писатель, дни и ночи, как утверждают его биографы, проводящий за атласами и энциклопедиями, отхватил весьма значительный гонорар за явную халтуру.

Но! Зато Вовка, так часто видящий «море в розовом» и в семь своих лет уже знавший, откуда и куда движется по небу солнце, осознал, что никогда не завел бы «Пилигрим» в противоположную сторону, на другой континент, а, осознав, решил, что станет капитаном дальнего плавания. И притом гораздо лучшим, нежели пятнадцатилетний Дик Сэнд!

Следующая книга, которую пацаненок выучил наизусть (хвала сельской библиотеке!), заслуживала этого гораздо больше, нежели творение Жюля Верна. То был «Остров сокровищ», и непутевый, в полном смысле этого слова, «Пилигрим» сменился грациозной «Испаньолой», а Вовка, перевоплотился в юнгу Джима Хокинса. И воистину удивительно, как много вокруг оказалось героев Стивенсона: громогласный Степан Валентинович, председатель колхоза, был вылитый сквайр Трелони, поджарая Дарья Васильевна, фельдшерица, вполне, с поправкой на пол, могла сойти за доктора Ливси; суровый отец, разговаривавший с сыновьями строго, как с ремонтирующими сельхозтехнику нерадивыми слесарями, походил на капитана Смоллетта.

Школа находилась не в родной Снегирёвке, а в соседнем, всего-то в пяти километрах, Островском. В скверную погоду везли в раздолбанном автобусе, который, как умная лошадь, сам держался дороги, не обращая внимания на бессмысленный мат полупьяного шофера, а под солнышком хорошо шагалось на своих двоих.

Утром туда, под вечер обратно.

В пятом классе за хорошую учебу был родителями премирован велосипедом. А в восьмом – мотоциклом. И не надо спрашивать про водительские права – рожденный капитаном дальнего плавания имеет право рулить двухместным «Восходом-2М», продолжавшим традицию безотказности и устойчивости на бездорожье знаменитого одноместного «Ковровца-175». А право гитариста и фронтмена школьной вокально-инструментальной группы усаживать за своей спиной (на то самое второе место) самую красивую девчонку школы Володька готов был отстаивать кулаками. Но не пришлось: поскольку играл и пел он «путём», то кокетка Галя была признана общественным мнением заслуженным призом для истинного артиста.

Но он-то чувствовал себя не артистом, а капитаном и, окончив школу, на том же «Восходе» пробрался окольными путями в Севастополь, в Морскую школу ДОСААФ, учиться на матроса.

Там, вместе с матросским аттестатом, получил наконец права.

И гордо, не пугаясь гаишников, помчался домой, твердо решив уйти в армию солидным семейным человеком.

Но дверь Галиного дома ему открыл ее муж, буквально засахаренный медовым месяцем…

Володькина вера в женскую верность обратилась в хлам, а верность духу любимой книги требовала дернуть, за неимением ямайского рома, бутылку крымского портвешка, вновь постучать в некогда заветную дверь и уложить счастливого новобрачного на безразмерный сундук мертвеца.

Шестнадцатым[13].

Но вместо этого поехал в райцентр и упросил военкома направить его подальше от места, куда «он больше не ездок». И отправился не на двухлетнюю службу в морской пехоте Черноморского флота, а на большой противолодочный корабль (БПК) Северного – на три года. Но заехал в Островское, дабы прощально выступить со своей группой и, исполняя что-то сдержанно печальное из репертуара любимых «Битлз», вдруг увидел вблизи сцены другую…

Маршальским жестом остановил партнеров – и запел песенку Дженни из первой, тридцать седьмого года, экранизации «Острова сокровищ».

Наверное, это было смешно – услышать от высоченного парня в тельняшке и матроске: «Я на подвиг тебя провожала…». Кажется, некоторые действительно заулыбались, но Володе на них было наплевать, он пел для той, другой, и уверен был, что на самые трогательные слова: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его» – она кивнет.

Кивнула.

Оказалась Леной, сестрой второго гитариста группы. Перешла в десятый, и Володя долго не мог взять в толк: она – та самая или все же ничем не лучше Гали? Ответ помог найти Север, хотя – парадоксы советской действительности! – БПК волею Генштаба быстренько перебрался из Североморска на двухлетнее базирование сильно южнее Крыма, в Анголу.

И Великанов увидел Гану, Габон, Сенегал, Бенин… а еще Мавританию не хотите ли?.. или вы против Конго?.. а слабо́ ли в свободное время разглядывать в бинокль побережье Намибии или даже ЮАР, проходя мыс Доброй Надежды?

Уж не сюда ли пришел «Пилигрим», ведомый бестолковым Диком Сэндом, – что скажете, мсье Жюль, дорогой наш Верн?

Лене изредка приходили суховатые открытки, в которых, тем не менее, красочно описывались верткие джонки и черные фигурки тощих аборигенов в них. А следом шли по-мужски сдержанные сетования на то, что от кокосов и бананов уже тошнит, а вот по крымским персикам истосковался; что вездесущая влажность достала, а родная степная сухость вспоминается теперь ласковой, как материнское баюканье.

В благодарность за отменную службу получил двухнедельный (без дороги) отпуск, а также все бумаги, позволяющие повести Лену в загс и расписаться в ускоренном режиме. БПК тем временем вернулся домой, в Североморск, и вскоре бананы, кокосы и жара стали приметами утраченного рая. Зато подобрались на гитаре четыре ладных аккорда и хорошо под них пелась песня на стихи тоже крымчанина, бывшего морячка-североморца[14]:

Но это он пел, отдавая должное чувству, которое «любовь вообще». А Лене писал без сантиментов. Что будет поступать в Мурманское высшее инженерно-морское училище имени Ленинского комсомола. На дневное, так что пусть она смирится с не годичным, а шестилетним житьем врозь и учитывает это при составлении личных жизненных планов. Долго ждал ответа, даже уверился, что Лена не лучше Гали. И много в это время появилось надрыва в исполнении четырех аккордов, а особенно финальных строчек: «…И на то уже она мне ничего не отвечает».

Однако все же получил ответное письмо. И тоже лишенное светлой печали по поводу «любви вообще», а о том, что либо планы у них отныне и навсегда общие, либо пусть он катится к чертовой матери. Благо она, предвидя возможности такого укатывания, согласилась на ускоренную женитьбу еще и потому, что три их брачные ночи приходились на ее безопасные дни. Так что кормить ей никого, кроме себя, пока не надо, а для него хоть завтра может осуществиться мечта Мартина Лютера Кинга: «I’m free at last, I’m free at last, I’m free at last!»[15]

Володя был потрясен и красотою слога, и его суровостью. А уж цитата из Мартина Лютера Кинга! Ну как припечатала!

И ответил, что учиться будет заочно и сразу пойдет плавать, дабы кормить ее и ребятенка, который обязательно вскоре появится, ибо настоящий моряк любит женщину, когда чувство накатит – невзирая на опасность или безопасность ее дней.

Что лично на него накатывать будет часто, чаще даже, чем волны во время нередких штормов. Поскольку сейчас, на БПК, каждую ночь раз по десять, блин, накатывает.

В восмьдесят пятом, после окончания службы был принят матросом-мотористом в компанию, формально советскую, но уже международную. И дело не в том, что сливавшие страну партийцы и чекисты готовили себе запасные аэродромы, – просто таковы были традиции отрасли, в которой почитают лишь профессионализм, а карьерные лифты работают на тяге к самосовершенствованию.

«Такой отрасли нет!» – скажет читатель, разуверившийся в существовании хотя бы одной части мироздания, устроенной разумно.

«Это офшорный флот, – возразим мы, – без которого нет разведки и добычи углеводородов на морских шельфах, нет опускаемых на морское и океаническое дно трубопроводов, кабелей связи и телекоммуникаций… и многого чего еще нет».

Шесть лет Владимир Великанов плавал и учился – и все эти годы Лена с детьми, родившимся ровно через девять месяцев после «второй свадьбы» Вовчиком и появившейся в восемьдесят восьмом Светулькой, жили в двух крохотных комнатках малосемейного общежития, расположенного на вершине самой высокой сопки и содрогавшегося от порывов яростного мурманского ветра.

Нелегко ей приходилось, зато соседки дружно провожали ее в роддом и дружно встречали из него, наклеив на ватман пылкую телеграмму счастливого отца. Зато окна комнатенок заглядывались на бухту, распахнутую от края до края, и, тыча в ее сторону пальчиками, сначала сын, а потом и дочь, говорили: «Папа там». Говорили даже в те редкие дни, когда Великанов, взяв отпуск за свой счет, ускоренно сдавал сессии и бывал «здесь».

…И вот наконец получены диплом о высшем образовании и долгожданный сертификат четвертого помощника капитана. Потом еще два года плавания, год платной переподготовки – Лена безропотно отдала все накопленные на квартиру деньги – и на руках сертификат третьего помощника, штурмана. Еще два года – и, совместив тяжелую работу с теперь уже заочным повышением квалификации, пройдя череду изнуряющих испытаний, Владимир становится старпомом.

Стремительное по строгим меркам офшорного флота возвышение дало наконец возможность переселить семью в хорошую трехкомнатную квартиру индивидуальной планировки и принесло известность в крупнейших профильных компаниях. А потому «всего» через девять лет, включивших в себя годичную стажировку в Норвегии, Владимир Великанов – старший становится капитаном.

Жена и дочь к этому времени уже живут в нарядном недогонежском особняке, а Владимир Великанов – младший уже тоже плавает – и тоже на судах офшорного флота.

Но что особенно важно, что позволяет лучше разобраться в истоках характера Светлячка, – ее отец вспоминает о героях некогда зачитанных до потрепанности книг не с усмешкой; он, капитан высочайшего класса, иногда даже завидует им…

Еще раз: он плавал на судах шестнадцати типов, перечень предназначений которых кружит голову любому, кто воспринимает моря и океаны не только как бассейны для омовения тел и места обитания рыб, китов, крабов и лобстеров. Вот только часть списка: кабелеукладчики, трубоукладчики, суда обеспечения глубоководных водолазных работ и работ беспилотных подводных аппаратов; суда для сейсмической разведки и бурения, шаттл-танкеры… Но тем не менее Великанов завидует иногда героям «Острова сокровищ».

Он, на голову переросший (во всех смыслах) тех капитанов, что когда-то были воспеты великим Гумилевым:

он, на чьих судах не то что бунтов, но и тени неповиновения не может быть в принципе, – завидует.

И даже мальчишке, невежде Дику Сэнду, приведшему шхуну в экваториальную Африку вместо Южной Америки, капитан Великанов, имеющий толстенную пачку свидетельств и сертификатов на право вождения судов, оснащенных самыми совершенными DPS[16], завидует тоже…

Господи, но чему?! – капитан, установивший восемьдесят восемь пятнадцатимегаваттных ветряков Siemens на немалых глубинах вдоль побережья Англии и Ирландии и свыше тридцати нефтедобывающих платформ в Персидском заливе, Средиземном и Красном морях? Капитан, руководивший сложнейшими работами у берегов Канады, Панамы, Коста-Рики, Бразилии, Сахалина, Нигерии, побывавший в ста тридцати странах и в течение десятилетий прошедший миллионы морских миль? Каких извивов в судьбах героев выученных наизусть книг ему не хватает?

Странный ответ приходится дать: этот человек, получивший в управление новейшие достижения морских технологий, видит иногда во сне, что плывет на красавице «Испаньоле» или на уставшем путнике «Пилигриме» по неизвестному морю к неизведанным берегам, и что каждый следующий миг равно вероятно и захватывающе остро сулит ему великое открытие или героическую гибель. И тоска по тому, что называется поиском неведомого, и неудовлетворенность тем, что много лет восходил к всегда видимым вершинам, охватывает его.

И порядочно уже всем этим истерзанный Владимир Великанов не в сына, уже состоявшегося, а в дочь, в Светляшечку свою, поверил с нерасчетливой надеждой на чудо, ей предназначенное.

Чудо называлось «YU», Йельский университет.

И нашел аргументы, которые на нее подействовали:

– Понимаешь, все считают, что Йель – это в основном социальные науки, культурология, искусство, – одних только симфонических оркестров четыре, да еще известная на весь мир хоровая капелла… Только ведь мало кто знает, что именно в Йеле научились изменять ДНК вредных бактерий, чтобы можно было лечиться без антибиотиков. И лекарства от Альцгеймера нашли, потерянную память научились восстанавливать! И синтезируют антитела, усиливающие наш иммунитет, и грибок, питающийся полиуританом, который Землю от пластиковых отходов очистит! Ты учись там в магистратуре хоть пять лет – не только менеджменту, но и медицинским технологиям, генной инженерии, хоть истории театра, хоть психологии… Да к чему потянет, тому и учись! Вовка наш тоже рвется твоим спонсором стать, говорит: «Светлана Великанова, йельский магистр, а то и йельский доктор – это же звучит! Это же песня во славу всей семьи!» – И прибавил небрежно: – Семьдесят тысяч в год для нас с Вовкой деньги невеликие, он через год-другой станет старпомом, у нас на двоих по полторы тысячи баксов в день будет выходить. Но вот какой-то тип из России два миллиона в эндаумент-фонд Йеля закинул, а потом еще два потратил, чтобы Комитет по зачислению иностранных студентов об этом узнал, – и пролетел в результате его сынок! Так-то! Недаром детки нашего всплывшего говнеца в Гарвард и в Колумбийский рвутся, там полегче. Но ты – это ты, поступишь без всяких взносов в фонды, я уверен! А через год максимум еще и стипендию тебе станут платить, и в докторантуру будут заманивать!

А потом словно бы походя:

– В Йеле готовят аристократов духа. Ты посмотри фотографии: башня Хакнесс, библиотека Стерлинга – какая готика, она же в небо зовет! И потом, этот их живой символ, бульдог! Его имя с конца девятнадцатого века переходит от одного к другому, сейчас это Хендсом Дэн Пятнадцатый.

Упоминание о переходящем имени, венчающем йельских бульдогов, было решающим – она собак обожала. Особенно тех, кто неординарностью своей все наши представления о красоте, как о чем-то непременно ласкающем глаз, отменяет.

Может, потому и влюбилась в явно не ласкающий глаз восьмидесятипятилетний иссохший артефакт? Да еще – вот уж анахронизм! – в профессора, персону небогатую и фигуру не медийную… Ведь что может быть неординарнее?