Солнечный жар в то лето обрушивался на город редко, но яростно и наполнял Наумыча гелиевой легкостью, странным образом уживавшейся с тяжестью обыденного существования. В этой обыденности он с группой ближайших сотрудников написал одну за другой программу комплексного развития Недогонежской области, программу комплексного развития города Недогонежа, программу возрождения всего, что было, да сплыло… Получались добротные тексты, учитываемые затем в строках федерального бюджета с приятными цифрами субсидий, дотаций и льгот. И лишь в том была беда, что эти тексты, строки и цифры походили на описанные в «Войне и мире» бессильные взмахи Бонапартовой руки.

И не раз тем летом Доктор Фауст спрашивал себя: что же делает немощными эти взмахи? Почему будто бы сами собою выхолащиваются эти программы-строки-цифры? Почему говорить приходится все больше «ни о чем», украшенном цифрами ниоткуда?

Или молчать – вот и встречи со Светлячком состояли из того, что в отношениях учителя и ученицы недопустимо.

Из красноречивого молчания.

«Шестьдесят четыре года разницы – чудовищно много, шестьдесят четыре – это два в шестой степени, а в шестьдесят четвертом году начальник Владимирского централа сказал мне: “Ваш отец – ситуационный преступник, и мы все здесь это понимаем”. В шестьдесят четвертом Рамон, Герой Советского Союза, отсидевший в Мексике двадцать лет за убийство Льва, просил руководство страны реабилитировать отца, бывшего своего легендарного резидента… или хотя бы амнистировать его, а Суслов в ответ разве что не матерился. Правда, в шестьдесят четвертом Кукурузника скинули и мне разрешили поступить в заочную аспирантуру», – так думал он.

«Неизбежно, неизбежно, неизбежно… что же вы?! Сделайте же, наконец, шаг или хоть какой-то сигнал мне подайте – я сама сделаю. Ведь неизбежно…» – а так она.

И сверкал ее особенно блестящий белый брючный костюм, сверкал перстенек белого золота, сверкал голубой бриллиант в нем, сверкали глаза, и больно было смотреть на все на это, не зажмурившись.

Джока выбрала тему, особенно тогда ей близкую: об управлении конкурентным преимуществом.

В эти дни Троцкий, упоенный победой на экзамене, вышел из ставшего ему скучным устойчивого бизнеса своей семьи, завертел вокруг себя отдел продаж представительства крупной зарубежной фирмы и уже готовился заняться чем-нибудь своим, остросовременным. Он как-то разом почувствовал окончательную потерю Светлячком интереса к нему, однако не расстроился и уверенность в себе не утратил ни на миллиграмм. «Каждый волен делать глупости», – с пулеметной скоростью набрал он сообщение, увидев, какая она нездешняя после очередного визита к Доктору Фаусту, тут же отправил и понесся к Джоке. Рассказывать, какого большого клиента и как артистично обработал сегодня утром. И знал, что она выслушает его очень внимательно, позволит себе пару, не более, дельных советов и один, не более, как бы украдкой, восхищенный взгляд, а дальше вкусная еда и разложенный диван – какой бодрящий и одновременно расслабляющий комплекс для добытчика-самца!

Правда, не знал, что комплекс этот возник не интуитивно, а по крупицам и очень системно был собран Джокой, что он станет ее неубиенным конкурентным преимуществом, которым она научится управлять не только в тексте магистерской диссертации, – а преимуществом перед многочисленными самками, которые в будущем позарятся на победоносного самца Сережку.

Кто-то из них не состряпает такую вкусную еду.

Кто-то не прокувыркается столь живенько в постели.

У кого-то не получится этот, – как бы украдкой, – восхищенный взгляд… Ну а уж если найдется уникум, превосходящая ее во всем вышеупомянутом триплексе, то откуда возьмутся дельные советы? Неоткуда им взяться, как не из ума, безотказно работающего в идеальной форме головке, увенчанной каштановыми волосами, в самую меру густыми – то есть не производящими впечатления непокорной гривы или турбулентного потока.

Никто, кроме этой хорошенькой шатенки, нашей Джоки, не смог бы прочувствовать всеми органами и всеми, какие есть у женщины, гормональными узлами, что мужской ум дан ей природою не для того, чтобы блистать, а чтобы быть неуязвимой в извечной схватке инь и ян.

Чтобы в единстве этих двух начал быть хотя бы чуточку изначальней.

А Гвидона Доктор Фауст призвал заняться сделками слияния и поглощения на рынке производителей телекоммуникационного оборудования. Не сомневался, что этот красавец и умница найдет совокупность условий, выполнение которых сделало бы слияния и поглощения подобными идеальному сексу и идеальному браку, а затем, проанализировав реальные сделки на рынке, еще раз поймет, что идеала нет и там, так же как в сексе и браке.

И станет жить применительно к обстоятельствам – не забывая, впрочем, время от времени вздыхать: «Всё не так! Но я же говорил!»

Но вот общение с Троцким становилось для Доктора Фауста непрерывным утверждением первенства. Чтобы не возненавидеть друг друга окончательно, они в конце каждой схватки утверждали какие-то наброски плана, но стоило Троцкому вновь переступить порог, как достигнутое накануне согласие немедленно перечеркивалось.

– …Ну тебя к черту! – взорвался наконец Наумыч. – У тебя хоть какие-то математические знания имеются?

– Имеются. И не «какие-то»! Я самостоятельно одолел пятитомный курс высшей математики Смирнова!

– Ты бы еще похвастался тем, что, в отличие от прочих, научился ковырять в носу большим пальцем ноги! В общем, так, твоей темой будет: «Внедрение инноваций как управление производством энтропии».

«Загнул я!» – спохватился Доктор Фауст и хотел было взять тему назад, но промедлил: уж так сладко приласкала глаз явная озадаченность Троцкого.

– В каком смысле «энтропии»? – спросил тот после долгого молчания.

– А какие смыслы тебе известны?

– Никакие…

И должно было бы стать жалко растерянного мальчишку, но не стало. Более того, обрадовался Наумыч… однако тут же и устыдился:

– Ладно, времени в избытке, продирайся. В крайнем случае, поменяем тему на что-нибудь переливающее из пустого в порожнее. Или, для пущей оригинальности, наоборот – из порожнего в пустое.

В середине августа все того же 2009 года Джока отдыхала дома в Сочи. Троцкий пребывал там же, делая все возможное, чтобы не понравиться ее родителям как можно сильнее. Трудно сказать, напрягался ли он таким образом в последнем сопротивлении чарам нашей шатеночки или психовал, убеждаясь с каждым днем в неприступности сформулированной Доктором Фаустом задачи, но так прошло около недели. Вдруг отец Джоки, довольно крупный чин в местном подразделении Федеральной службы охраны, предложил бойфренду дочери (неожиданно легко согласившись с наличием рядом с дочерью непростого молодого человека неопределенного – с точки зрения прежней морали – статуса) поехать с ним «по-мужски, без баб» половить форель куда-то не близко, в заповедное место у горной речушки. Троцкий воспринял это предложение как вызов – он вообще все внешнее воспринимал как вызов своей внутренней жизни, пылающей и лихорадочной, – и с готовностью согласился. Предвкушая, как они возненавидят друг друга, споря о политике, экономике, этике, эстетике, дружбе и любви, как он пойдет обратно в Сочи – непременно пешком, через горы, чтобы не просто дойти, но еще и преодолеть, и как вернется в Недогонеж – гордый, непонятый и одинокий, как это свойственно тем, кто убежден в своей миссии менять мир к лучшему.

Но все пошло не так, спора не было совсем, более того, на все предложения помочь с ловом форели, или с ее разделыванием, или в возне с костром, отец Джоки, возможно, что и будущий тесть, отвечал неизменно:

– Сам справлюсь, мне в радость. Ты сиди, дыши, гляди на эту красоту и релаксируй, а то у тебя внутри напряжение – впору к высоковольтной ЛЭП подсоединять.

И Сережка послушно сидел, дышал и любовался, чувствуя, как внутри у него старательно трудится понижающий трансформатор. А потом, заедая стопочку обжигающей водки огненной ухой, на вопрос: «Слушай, не зря тебя, наверное, Троцким прозвали, не восхищаешься ты, как я погляжу, миром Божьим?» – ответил честно:

– Не зря. Нечем восхищаться. Мечтаю его переделать, особенно Россию. – И прибавил вызывающе: – Теперь потребуете, чтобы духу моего рядом с вашей дочерью не было?

– Вот еще! – улыбнулся пятидесятилетний мужчина, до того казавшийся Троцкому неприметным, но теперь, освещенный угасающим пламенем костра, вдруг приобретший значимость, особенно зримую на фоне невысоких гор, за которыми чудесным образом угадывались и царапающий небо хребет, и вечный Понт Эвксинский. – Вот еще! С чего это мне требовать то, что, во-первых, глупо, а во-вторых, невыполнимо? И ее дух рядом с тобою будет, и твой – рядом с нею, тут уж судьба, против которой не попрешь.

– Вы верите в судьбу? Странно для вашей профессии в подобную херню верить.

– Для моей профессии только в херню и остается верить. А ты хоть понимаешь, что в России тебе, с таким-то бурлением, жизни не будет?

– Не хочу понимать.

– Хоти не хоти, она, матушка, заставит. И Ритулька, которую ты Джокой зовешь, – кстати, мне нравится, на джокер похоже, – поможет понять. Один только совет: в Штатах не оседайте, у самолюбивых побежденных с самодовольными победителями ужиться не получится. А у тебя самолюбия – о-го-го! Да и у Джоки твоей, моей Ритульки, – хватает! Ладно, пора спать, иди в палатку, а я в машине буду…

В Гвидоне чувствовалась порода, но актив этот, не подкрепленный добротным семейным бизнесом, действенен теперь лишь в части покорения женских сердец («Ему бабы в первый же вечер дают!» – восхищался и завидовал Троцкий). Многие на его месте, обладая отличными мозгами и обволакивающим обаянием, притерлись бы к чиновничьему сословию, а дальше – веками проверенные способы: выгодная женитьба, умение работать локтями, вовремя демонстрировать преданность и вовремя предавать. Однако эти пути, равно как и долгое восхождение из наемного менеджера в наемные топ-менеджеры, были для него закрыты в силу неумения подчиняться тем, кто явно глупее. И он, быстро в себе разобравшись, определил девизом своей жизни мудрую формулу: «Двадцать лет я работаю на свой банковский счет, а потом он тридцать лет работает на меня».

И надо ж такому случиться, что к программе воплощения в жизнь этого девиза, он пришел тогда же, когда Джока выволокла Троцкого в Сочи. Гвидон же был в то время увлечен яхтсменкой с крепкими икрами и гордым носом, настолько обветренным и обожженным в весенне-летний сезон, что остаточно шелушился еще зимой. Яхтсменка давно уже была участницей традиционной августовской регаты на Адриатике, а тут как раз один из матросов ее команды вывихнул кисть, и Гвидону было сказано, что ночи любви, которых он добивается, могут состояться лишь как приз за поворотливость при сменах галса.

Гвидон мог быть самоотверженным, когда цель того стоила, однако капитан яхты так непредсказуемо и впопыхах реагировал на любые перемены ветра, что никакое старание салаги-матроса не спасало его от промахов, а стало быть, от мата и неприязни остальной команды. На неумелость и медлительность «этого конченого мудака» списывалась любая неудача, яхтсменка от обещания знойных ночей отреклась, однако и Гвидону к тому времени надоели ее ухватки своего в доску парня. Замена нашлась быстро: женственная хорватка Блага не требовала чрезмерной любви к шкотам, линям и парусам, так что задержаться ради нее на неделю в экзотически прекрасном Дубровнике ой как стоило. Даже и подольше задержаться стоило, тем более Блага к этому нежно призывала, но эсэмэсить и без того тянущей полторы ставки матери: «Перекинь еще денег, пожалуйста!» – было бы абсолютным и стопроцентным свинством.

И вот, кратковременная подруга Гвидона, опечаленная скорой разлукой, спала, а сам он, сидя у открытого окна и наслаждаясь полнолунием, набирал на ноутбуке не стихи, что было бы вполне уместно, а письмо Троцкому и Джоке.

Щелчки клавиатуры заглушались всплесками волн и стрекотом цикад, и из них легко рождались уместные слова.

Он писал, что никому из них родители ничего, кроме хороших генов и неплохого по нынешним временам образования, не дали – не потому, что скаредничали, а потому, что давать было, опять же по нынешним временам, нечего.

Отец Сережки-Троцкого, некогда упоенный небом ас, возмутился в девяностых сущей малостью: керосин, мол, разворовывается так скоро, что отменяются полеты, и «летуны» теряют квалификацию. Пришлось переквалифицироваться и поставить на крыло две коптильни для привозимой с севера рыбы. По небу тосковал, на окружающее злился и считал, что если научить сына, подброшенного утром командой «Тревога!», одеться за время, пока горит зажженная спичка, то дальше тот справится сам.

Отец и мать Риты-Джоки, одни из немногих «оставшихся в рядах» честных служак, в качестве стартового капитала могли предложить ей только свои безупречные биографии.

Его, Гвидона, мать сможет, конечно, уставая еще больше, купить ему однокомнатную студию в центре Недогонежа, чтобы «у Юрочки свой угол был», но и этого от нее ждать, бия баклуши, он не согласен…

В общем, писал Гвидон, – а цикады стрекотали все сильнее, а луна светила все ярче и заставляла приливную волну будоражить крепостные стены уже не дружескими, а задиристыми шлепками, – необходимо не стряпать диссертации, а работать в перспективных отраслях. Затем, сколотив кой-какие средства, года через четыре замутить что-нибудь свое, манящее и зовущее, в стиле фанк[10], когда на хер не нужны земля, цеха, скважины, карьеры, плавильные печи, станки и генераторы, в котором ничего не значит тот сраный факт, что практически все ресурсы страны уже присвоены разного рода мудаками. В котором главное – это мозги и энергия.

А потом, когда навалится на всех на них тридцатилетие, решить уже по-взрослому: линять ли из Рашки или продолжать бултыхаться, превращая несколько миллионов честно отпаханных к тому времени баксов в несколько десятков, уже не вполне честных, ибо приобрести несколько десятков миллионов баксов, оставаясь в белых одеждах, никому на богоданной нашей Родине еще не удавалось.

Вплести в сюжет романа какой-нибудь персонаж в общем и целом нетрудно: он должен быть психологически и по-житейски интересен – это раз; он должен когда-то и почему-то сыграть важную роль в рассказываемой истории – это два.

С точки зрения подобных «раз-два» с Гвидоном все в порядке – ярок, одарен, убежден в том, что носиться, как Троцкий, по жизни вихрем, смерчем и ураганом смысла нет, поскольку когда-нибудь звезды непременно сойдутся там, где следует, и так, как надо, – а отличие «зауряд-человеков» от сказочных героев состоит в том, что первые в этот момент схождения переворачиваются, не просыпаясь, с боку на бок, а вторые нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, готовые использовать свой шанс сполна.

Гвидон был сказочен, это несомненно, но как ему пришло в голову, что в последнюю ночь с чудесной женщиной в волшебном Дубровнике, слегка утомившись от совершенства окружающего сущего, нужно не дремать сладко и восстановительно, а писать жизненную программу для себя и ближайших друзей?!

И можно ли утверждать, что поддайся он в ту ночь желанию «быть как все», то не так и не туда направились бы усилия тех, кого Доктор Фауст мечтал видеть своей внедренной в будущее агентурой – подобно тому, как его легендарный отец внедрял в «великое послереволюционное будущее» его самого?

Отвечу честно: не знаю. И, признав бессилие, отступлю перед загадкой.

После чего заговорю о совсем другом «что если бы?», случившемся более века назад в далекой от Дубровника России, где 1 ноября 1894 года скончался император Александр Третий, передав своему сыну Николаю страну, сложную и бурлящую от нарастающей в ней ежечасно энергии развития.

Дадим слово (лучше все равно не скажешь!) виднейшему юристу того времени, шесть лет занимавшему пост обер-прокурора уголовного кассационного департамента Правительствующего сената, действительному тайному советнику, члену Государственного совета Российской империи, одному из тех редких людей, кто умел не только спорить с Львом Толстым, но и переубеждать его, Анатолию Федоровичу Кони.

«Чуждаясь независимых людей, замыкаясь от них в узком семейном кругу, занятом спиритизмом и гаданьями… скупо и редко жертвуя из своих личных средств во время народных бедствий, ничего не создавая для просвещения народа, поддерживая церковно-приходские школы и одарив Россию изобилием мощей, он жил, окруженный сетью охраны, под защитою конвоя со звероподобными мордами, тратя на это огромные народные деньги. Отсутствие сердечности и взгляд на себя как на провиденциального помазанника Божия вызывали в нем приливы горделивой самоуверенности…»

Не верится, что написано это давно и о временах давних, но сейчас нас интересует другое: могла ли тогдашняя Россия дать выход своей жажде работать и развиваться иначе, как сбросить удавку царизма? Иначе, как не путем череды революций – беспощадных, а потому бессмысленных?

Что именно в жизни тогдашней империи можно было изменять мирно и постепенно, если холуи-воспитатели вбили в голову никчемного мальчишки уверенность в его провиденциальной значимости, возникшей только потому, что «угадал он» родиться первенцем в особой семье, где отец, кстати говоря, был трудягой и ничуть не провиденциальным выпивохой, а мать – скандинавской скромницей, и величественности в ней было так мало, что великий Андерсен придумал специально для нее свою «Принцессу на горошине»?

И можно ли что-нибудь изменить к лучшему в современной России, где теперь уже стоустый хор холуев выпевает, будто страна с тысячелетней историей есть и будет до тех пор, пока есть и будет нынешний ее лидер?

Но этих-то, современных, мы, по крайней мере, знаем, своими физиономиями они заполоняют экраны наших телевизоров маниакально часто – но кого из воспитывавших Николая Романова проклинать за то, что загоняли повозку-империю в гибельную колею?! И ведь, как всегда в истории, ничего сказочного, всего лишь самомнение неприметного ничтожества, чьи филейные части так старательно вылизывались хлебающими из государственного корыта.

И какое счастье, что четверка наших молодых героев эту «хлебательную» долю для себя даже не рассматривала! И какое счастье, что в ту сказочную ночь Гвидон впервые в жизни выпал из сказки и определил для себя и друзей будущее сложное, но позволяющее оставаться хотя бы относительно независимыми и свободными!

Троцкий и Джока программу и стратегию Гвидона приняли, что называется, за основу. Правда, Сережка при этом проворчал, что такое филистерство сойдет лишь для старта и что лично он от мечты изменить к лучшему этот дерьмовый мир и эту дерьмовую страну, не отречется. Зато Рита не ворчала, а здраво, как всегда, рассудила, что за неимением лучшего…

А полнолуние продолжалось, хотя над Черным морем оно было другим, нежели над Адриатическим: неправдоподобно точный круг почему-то не казался голубым, он отливал явной желтизной – будто над страной, надолго притормозившей у перекрестка, подвесили светофор без разрешающего зеленого, без запрещающего красного, но с одним лишь желтым, призывающим ждать и терпеть.

Но герои наши, в отличие от терпеливой страны, застылость стабильностью не считали!

– …И замути́м свой фанк не позже двадцати пяти! – уточнил Троцкий.

– Да, а к двадцати восьми у нас будет ребенок! – уточнила Джока.

– Бля, в моей жизни хре́нова туча других интересов, неужели без сопливого носа и обкаканной задницы никак?

– Нет!

– Ладно, семь лет как минимум впереди. Авось передумаешь…

Плохо же он ее знал!

Светлячка же Гвидон в список адресатов письма не поставил намеренно, считая, что ей не обязательно плыть против несущего в лузерские заводи течения, с которым вынуждены бороться такие, как он сам, Джока и Троцкий. «Она – баловень судьбы», – думал он без малейшей зависти, ибо как можно завидовать лучу света, не подозревающему о существовании тьмы?

Когда Светлячок одной лишь фразой определила всех четверых, включая себя, в магистратуру к легендарному Наумычу, Гвидон удивился: ведь совсем недавно бросила она вскользь, что отец и старший брат уговаривают ее проходить магистратуру в каком-нибудь из университетов Лиги плюща[11] – так зачем Доктор Фауст той, для кого трудами замечательного отца светит Гарвард или Йель?