Троцкий. Я ему тогда сказал: «Ты, Гвидоныч, учти, мне любые страновые привязанности и религиозные предпочтения чисто по херу. Так что со мной советоваться – дело пустое, тебе с Доктором Фаустом об этом надо говорить. Так прямо в лоб его и спросить: «Натан Наумович, принимать ли мне ради бабы католичество? Сейчас я – абсолютно нулевой православный, и будь моя Блага не католичкой, а еврейкой или мусульманкой, я бы, мысленно прощаясь с крайней плотью, пошел бы не к патеру в кафедральный собор Дубровника, а к тамошнему раввину или мулле. Потому что так захотела бы Блага, а я, мощный, красивый и умный мужик, вовсе даже не против быть подкаблучником».

Гвидон. А я ему ответил: «А ты, Троцкий, учти, что иногда, как ни удивительно, твои гениальные идеи приходят в голову и другим, причем на месяц раньше. Именно в июне сего, 2018 года я спросил у Доктора, как мне быть с женитьбой».

Троцкий. «И что же он ответил? – спросил я. – Впрочем, представляю: небось, в очередной раз описал сферически совершенного розового коня в абсолютно черном вакууме».

Гвидон. И в очередной раз, когда он злился на себя и весь мир за то, что не корпит с Доктором над его такими интересными изысканиями по поводу остойчивости человеческих сообществ, а в очередной раз исхитряется продать еще больше тахографов, блоков СКЗИ и облачных путевых листов, он не угадал.

Потому что Доктор Фауст не говорил ни о сферическом коне, ни о вакууме, а ответил просто: «Сынок, в отличие от языка, который как человеческий орган врет всегда, язык как знаковая система, весьма часто отражает истину, строгому анализу неподвластную. И если тебя выбрала женщина по имени Блага, то это благо. Женись!» – «Но она настаивает на венчании!» – «А это вообще редкостная удача! Если б моя женщина попросила меня принять католичество, я бы побежал к купели, как спринтер!»

А дальше было самое интересное: «Натан Наумович, это странно! Вы с такой радостью согласились бы стать католиком после того, как католичество причинило евреям столько вреда?! Хотя, не говоря уж о протестантизме, даже православие к вашим предкам было гораздо терпимее!» – «Юра, Гвидон ты наш! Ну как человек, изучающий проблему остойчивости человеческих сообществ, может не любить самый яркий позитивный пример того, что он изучает?! Сколько страшных ударов пережила католическая церковь, сколько гадостей, глупостей и преступлений творилось ее адептами и служителями во имя ее, какие дикие крены испытывал этот вроде бы обветшавший корабль – однако плывет, Князь, плывет вопреки всему! Плывет – вроде бы не быстроходный, всегда запаздывающий, но ни разу не опоздавший. И Ватикан стоит неколебимо. И не как символ архаичного управления, хотя оно архаично, не как арена самых изощренных интриг, хотя они плетутся постоянно, не как место, где, как поговаривают, отравили венецианского кардинала Лучани, пробывшего папой Иоанном Павлом Первым всего тридцать три дня, – но как неопровержимое свидетельство того, что остойчивость может быть вечной. Приняв католичество, ты станешь членом сообщества в миллиард двести пятьдесят миллионов человек, не только самого многочисленного, но и сумевшего выбраться из жестокости к милосердию, из обскурантизма – к вершинам познания, из грубости и примитивизма – к сотворению величайшего искусства и к поклонению ему.

Вот тебе всего один пример, как искусно высшие иерархи католической церкви совершенствуют ее, не позволяя лямбда уходить слишком далеко от значения одна вторая.

Сейчас трудно себе представить, в каком дерьме был Ватикан после войны, когда даже искренне верующие католики только и говорили, что “непогрешимый” папа Пий Двенадцатый симпатизировал Муссолини и был лоялен к Гитлеру, что южноамериканские страны привечают беглых нацистов, что, что, что… Но вот в пятьдесят восьмом папой Иоанном Двадцать Третьим становится твердо настроенный на реформы и обладающий безупречной репутацией кардинал Ронкалли, поддержавший идею мирного сосуществования и собравший в 1962-м воистину исторический Второй Ватиканский собор. Это благое движение к прогрессу продолжил Павел Шестой, а Кароль Войтыла, Иоанн Павел Второй, вообще свершил обряд покаяния “Mea Culpa”[59] за зло, причиненное католиками последователям других конфессий, и одновременно сделал все, чтобы умертвить коммунизм, – как все соответствует духу времени, не правда ли? Однако следующий папа, Бенедикт Шестой – это Йозеф Ратцингер, консерватор, но при этом, как ни странно, ближайший советник покойного Войтылы. Так что же, откат? Нет, ничего подобного, через восемь лет следует отречение Ратцингера – и вот вам папа Франциск, до интронизации кардинал Бергольо, иезуит из Аргентины. Центрист, протестующий против всесилья финансового капитала и проповедующий чуть ли не коммунистическое равенство. Разве это не гениально, разве перед этим не хочется снять шляпу? Так что, друг мой, редко когда бывает, чтобы судьба указывала путь как светящийся указатель. Твой случай – именно таков».

Троцкий. Рассказал он мне все это, и я понял, что советы лучшего друга, ему уже не нужны, потому что твердо решил стать католиком и венчанным мужем хорватки Благи. Так что не стал я донимать его наскоками и шпильками, хотя очень хотелось – и я, никакой православный, благословил Юрку, будущего никакого католика и, скорее всего, никакого мужа.

Гвидон. Конечно, он захвачен только своими идеями, доверяет только своей интуиции, а потому любое самостоятельное решение окружающих считает проявлением их малодушия или лени. Повезло ему, что Рита его сама выбрала, а если б это пришлось делать ему? Представляю, как бы он со своей переменчивостью восприятия метался бы от одной к другой, чтобы в конце концов попасть в лапы к третьей.

А я не метался! Я спокойно примеривался к двум десяткам претенденток, отметая умных дурнушек и красивых дур.

Да, у меня был четкий запрос: красивая умница с хорошим характером. В двадцать я твердо верил, что таких много, в двадцать пять надеялся, что пусть немного, но одна из них уж точно будет моей, ну а к тридцати размыл критерии: пусть она будет хотя бы радующей глаз и кажущейся неглупой… А хороший характер – да кто я такой, чтобы требовать его, сам такового не имея? Стало быть, достаточно, чтобы она была покладиста.

Хорватка Блага этому минимуму требований вполне соответствовала, да еще и вдобавок трогательно увлекалась своим маленьким бизнесом, нашим совместным ресторанчиком. Мечтала о масштабировании и с таким благоговением выслушивала мои советы, что я вдруг почувствовал себя очень и очень значимым.

И это было чертовски приятно, не скрою!

В общем, все складывалось, но вдруг непредвиденное осложнение – ее искренняя и непоколебимая приверженность католической церкви! И ведь не требовала, чтобы я стал католиком, даже не плакала, но при этом смотрела на меня, как Галилей на уговаривавших его отречься судей.

Я, кстати, не преминул ей об этом сказать.

«Мы за это покаялись!» – ответила она, и это «мы» меня слегка взбесило. Не Ватикан, видите ли, покаялся, не папа какой-то там, а все они, миллиард двести пятьдесят миллионов, в том числе и она, – как будто ее прабабки успели лично швырнуть в костры по вязанке хвороста на всех без исключения аутодафе.

«И вот это называется покладистостью?!» – подумал я, и все бы на этом закончилось, если б не слова Доктора Фауста.

Мне после них почему-то захотелось стать членом какого-нибудь «мы», но тогда почему не этого, огромного, обладающего редкостной остойчивостью?

И еще мне понравилось, что священник по-хорватски называется «све́ченик», а это так близко к свече…

А еще мне понравился первый разговор с этим самым свечеником, когда на мое признание, что я в Бога еще, скорее, не верю, нежели верю, он ответил вполне даосистски: «Не пугайся этого, сын мой! Для Него трудный путь гораздо важнее легко давшегося итога».

…И ведь не наивный я мальчик, кое-что в бизнесе смыслю и понимаю, что с точки зрения маркетинга ответ был высокопрофессионален, что лучше всего продается мечта – но опять же, осознание будто бы уже зафиксированного единения с этим огромным «мы» почему то согрело.

И когда я редко, – а теперь особенно редко из-за повальной истерики с ковидом – бываю в Дубровнике и глубокими вечерами, встав на колени рядом с Благой, слушаю, как она, уже и от моего имени, шепчет пока еще не выученные мною слова, то мне как будто становится лучше. Всеобъемлюще лучше.

И секс наш после этой молитвы становится особенно объединяющим. И не менее, кстати, страстным. А может, и более.

Вот так.

…Да, чуть не забыл, меня все реже называют Гвидоном и Князем. Даже и без моих просьб, просто всё реже – и всё!

И я себя всё реже им чувствую. Думаю, что скоро вообще перестану. А если нет, если лет через пять-десять вспомню, что неслучайно же был так Доктором Фаустом наречен, то не беда – уйду на берег моря, чтобы представить, как «поверх текучих вод лебедь белая плывет». И там вспомню, как часами когда-то сидел в Третьяковке перед полотном Врубеля «Царевна-Лебедь» и пытался представить, будто на нем – моя жена, моя избранница. Нет, не получалось… В результате чего созванивался со случайными друзьями и ехал надираться в какой-нибудь случайный ресторан.

Но не так все закончится в Дубровнике, на берегу самого красивого в мире Адриатического моря! Я насмотрюсь на его «текучие воды», слегка подмерзну и окончательно уверюсь, что моя жена с каждым днем становится все более похожей на врубелевскую чудо-женщину. А уверившись, пойду в какой-нибудь из наших ресторанчиков, представляя, как меня встретит улыбка Благи и радостный визг наших будущих детей.

Вот так.

А Сережка с его максимализмом пусть так и остается Троцким!

Троцкий. Вот так, значит… Все вокруг, значит, хорошие, а я один – грубый и бестактный максималист! Насчет грубости и бестактности – это, кстати, не Юркины инвективы, он мои загибы и перехлесты долго терпит. Ну, правда, иногда посылает на хер со всей своей казацкой прямотой. В этом он рубака, тут он мужик, но с католицизмом и хорваткой (кстати, баба красивая!) ведет себя, как размазня, это бесспорно!

…Насчет грубости и бестактности – это Ритка со Светкой. На годовщину Наумыча я тоже в Недогонеж прилетел, как не помянуть? Проспался после кружного, двухсуточного перелета, выхожу на кухню пожрать, а там эти две дуры ревут так, что бедная Натка уже начала подхныкивать. «Вы чего, – спрашиваю, – дочь мою до слез довели? По Доктору Фаусту нельзя так слезы лить, он бы первый вас высмеял». И Ритка рассказывает мне в общих чертах, что в палате происходило… и посматривает на меня, надо сказать, с некоей опаской, что мне, если честно, понравилось: «жена да убоится мужа своего» – это архаика, но пусть все же чуточку побаивается, не вредно. Выслушал и рассудил, как и положено современному чуваку: «Правильно ты все сделала! Старичка напоследок как не ублажить?!» Вот тут-то они мне выдали и про грубость, и про бестактность, я даже оправдываться начал, что мне, как известно, несвойственно: «Да я же, наоборот, за нормальное, сердечное прощание, тем более с таким, как Доктор Фауст! В последней просьбе умирающему отказать грех, даже я, атеист, признаю́ это и уважаю!» Тут они вообще стали пальцами у виска крутить, и меня это охрененно разозлило. «Я, – говорю им, – переживаю смерть Доктора искреннее, чем вы, чем Юрка и Меркушев. И знаете, почему искреннее и больше, хотя и без ваших бесконечных сюси-муси? Да потому, что он вам всем был зачем-то нужен: тебе, Светка, для “Ах, любовь!”, тебе, Ритка, потому что все, им сказанное, ты воспринимала как откровение, Юрке он помог разобраться с хорваткой и папой римским, Меркушева вдохновил лекцией о том, как иезуиты пытались превратить Южную Америку, особенно Парагвай и Боливию, в свой вариант Царства Божия на земле… А я был в этом смысле абсолютно и стопроцентно бескорыстен, мне все его лекции, рассказы и байки в одно ухо влетали, а из другого тут же вылетали…

Но, блин, я верил в человечество, когда смотрел на Доктора нашего! Я думал, что да, устарел, да, много херни несет, но титан! Все равно титан!

А теперь вот физически чувствую, какая дыра образовалась в мироздании, и потому буду давать бабки на развитие его идей, хотя, если честно, верится в них слабо».

По-моему, все правильно сказал, Виктор Игоревич Меркушев, во всяком случае, одобрил… Ох, руки чешутся классно сделать и дорожный проект, и его агрохолдинг побыстрее оцифровать. А следом перетряхнуть Боливию, Чили, Аргентину, Бразилию, заработать кучу бабла и вернуться… Да хоть в тот же Недогонеж.

И сказать: «Хватит, сверчки, марш по своим шесткам! И впредь учитывайте: мы вам не белки в колесе, ускорять бег для того, чтобы вы на этом ускоренно наживались, больше не будем. Таких, как мы, едва ли тысяча наберется, но мы – хорошее сердце, мы живенько погоним кровь по жилам России – огромной, классной, но, к несчастью, слишком часто и надолго впадающей в спячку».

Что? Смахивает на «Которые тут временные, слазь!». Да помню я, Гвидоныч, как Доктор Фауст это иногда повторял, когда Маяковского цитировал, помню…[60] Привет, а разве это не Троцкий сказал?! Точно, матрос сказал?! Может, это Лев Давидович, чтобы согреться, тельник напялил?.. Ладно, какая, в общем, разница, кто сказал, что ж ты вредный такой, трудно тебе допустить, что Троцкий?!

Да, сказав, наворотил потом много херни, но в этом-то конкретном «Слазь!» был прав!