Пора заканчивать, скоро должна прийти Джока.

Я отдам ей материалы моих исследований, эту запись и точные указания, что со всем этим делать.

Кстати, она же назначена мною душеприказчицей по тем деньгам, которые после меня останутся, включая вырученные от будущей продажи квартиры. Хочу, чтобы из этой суммы выплачивались хилые, но дополнительные стипендии одному лучшему студенту матфака и одному – экономфака. Очень надеюсь, что вскоре фонд пополнят мои бывшие ученики – и тогда у студиозусов появится хоть какой-то осязаемый стимул быть лучшими.

Ты недавно сказала, что основная моя черта – это несгибаемость во всех смыслах этого слова. И пояснила: даже в Петербурге, где ты меня так изощренно мучила, я иногда с трудом переставлял ноги, но ни разу, ни на секунду не ссутулился.

Что ж, наверное, это так – и, говоря спасибо природе за свой оставшийся крепким и здоровым хребет, я говорю еще и спасибо отцу, который сказал мне как-то, что настоящий мужчина должен оставаться верным хотя бы какой-нибудь присяге – и для себя он, настоящий разведчик, выбрал присягу на верность профессии.

Недавно включил телевизор и случайно услышал, как один из бывших замов Андропова, отставной генерал-полковник, ведавший борьбой за верность идеологическим догмам, рассуждал вальяжно об изгнании Бродского: «Ну выгнали, так выгнали!» И подумал: те бывшие конторские, что громко стонут по поводу геополитической катастрофы, краха СССР, наверняка тихонечко при этом бормочут: «Ну просрали, так просрали!» Называя себя преемниками кровавых рыцарей кровавой революции, они предавали не только их память, но и страну, за которую те отдавали жизни, не задумываясь. А теперь высасывают последние соки из того, что еще живо, и готовятся предать еще и еще.

Таким же фуфлом оказалась присяга партии, которая еще при Ленине начала разлагаться, а при Игроке вообще превратилась в сущий сброд, да и прочие присяги не сильно, как оказалось, обязывали – и тут я тоже слился в единстве с сотнями миллионов других живущих.

И живших – ведь когда в феврале 1917-го в три дня испустила дух трехсотлетняя династия, никто не пустил себе пулю в лоб. Когда отреклись кайзер в Берлине и император в Вене, верные своему долгу германцы лишь пернули озадаченно: «А как жить дальше?»

И вообще, такое впечатление, будто ценность для человечества понятий «присяга» и «убеждения» сочли необходимым подтвердить лишь Адольф Шикльгрубер, Йозеф Геббельс и их жены; а еще группа офицеров, совершивших харакири после капитуляции Японии в августе сорок пятого; а еще Борис Пуго и его жена, покончившие с собой после провала путча в августе девяносто первого…

Я даже сумел обнаружить в произошедшем и некие плюсы, к примеру, заграничные вояжи, недоступные ранее, – и измена погибшей стране наслоилась на все прочие, совершенные ранее измены своему уму, идеям, знаниям, себе самому, в конце концов… И тогда сохранением остатков самоуважения стала для меня, Сверкающая моя, верность той единственной присяге, присяге науке, познанию, которым не изменил.

Говорят, будто созданная Гёте трагедия посвящена пагубности «сделки с нечистой силой» – но мы-то с тобою знаем, что никаких таких сил нет.

Что есть лишь жизнь со всеми ее несообразностями.

Что есть лишь наши собственные порывы и разочарования, наша собственная готовность впасть то в слепую веру, то в необузданный цинизм; наши желания и страхи, наши фанаберии и фобии…

И все это гениальный Гёте понимал, как никто другой.

А еще – и это для меня главное! – понимал, что любой, кто однажды взваливает на себя бремя познания, обречен быть под ним до конца дней своих, ибо любая попытка скинуть его, освободиться от него и зажить наконец «так, как все живут», приведет к безнадежному блужданию среди ложных целей.

Что и случилось с доктором Генрихом Фаустом.

Отказ Фауста от служения науке – во имя той якобы полнокровной жизни, в которой пылко любят, увлеченно вершат дела государственной важности и титанически преобразовывают природу, – привел к трагической гибели всех, кто был рядом с ним или просто попадался ему на пути. Да и его собственная смерть оказалась ужасна: он успел произнести слова, ставшие лозунгом для многих борцов за лучшее будущее: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!»[56]; он потребовал у Мефистофеля остановить прекрасное мгновенье всеобщего свободного труда и при этом, ослепший и беспомощный, был уверен, что слышит шум огромной всенародной стройки…

А на самом деле, это лемуры-землекопы рыли ему могилу…

Но зато пока он метался в поисках любви и великих свершений, его ученик Вагнер, неприметный, вроде ни на что особенное не претендующий, но упорный, шаг за шагом создавал искусственный интеллект.

И, оставшийся верным трудной миссии познания, – создал!

Ты ведь не думала об этом, моя Сверкающая, дав мне прозвище Доктор Фауст?

Зато наверняка чувствовала, что я, в отличие от героя трагедии Гёте, принесу миссии познания любую жертву.

Даже возможность быть рядом с тобою.

Даже годы твоего расцвета.

Так что же, одной этой фразой «Он похож на измученного познанием доктора Фауста» ты повернула ключ в двери, за которой начались совсем другие дороги – и для тебя, и для меня?!

Я боюсь произнести слово «судьба», я просто говорю «да».

Но спасибо тебе за этот поворот ключа!

Ну вот, спасибо тебе сказал, кажется, впервые.

А в почти трехчасовом монологе своем прыгал с темы на тему, говорил об отце, Орлове, Льве Троцком, Сталине, своей теории – и ни разу не попросил у тебя прощения.

Но ведь слово «прости», в отличие от слова «спасибо», ничего в нашем случае не значит. Я произнес бы его сотни, тысячи раз, если бы моя теория не была бы создана.

Но она создана – и это все искупает.

Кажется, искупает.

Может быть, искупает.

Безумно хочется верить, что искупает!

И мне лишь остается, Сверкающая моя, сказать то, с чем ты, если я вдруг когда-нибудь стану интересен человечеству, сможешь выходить в эфир, в Сеть, на страницы моих биографий.

Разумеется, если сочтешь нужным.

«Настоящим заявляю, что Светлана Владимировна Великанова сыграла выдающуюся роль в возникновении теории, многое проясняющей в загадочных процессах развития и распада стран, империй и цивилизаций.

Когда я в очередной раз запутывался в своих рассуждениях, Светлана вроде бы ничем не могла мне помочь, однако ее любовь и верность заставляли меня распутывать клубок и пробовать “вязать” дальше.

До нового запутывания.

И теперь, когда случилось чудо, когда все связано и увязано, я требую, чтобы соотношение “Энтропия большого людского сообщества есть производная произведения лямбда в степени лямбда на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда, где лямбда – это доля энергии изменений в общей витальности системы” ни в коем случае не называлась моим именем.

Потому что величие открытий Ньютона, Лейбница, Галуа, Гегеля, Максвелла, Менделеева, Эйнштейна, творений Гёте, Толстого, Бетховена и Чайковского – это лишь в сотой доле величие их гения. В девяноста же девяти своих долях – самопожертвование их жен, возлюбленных, ассистентов, секретарей и слуг.

Они, оставшиеся в тени великих, чаще всего безымянны, но я хочу хоть немного загладить вековую вину человечества перед ними.

Хотя бы тем загладить, что придуманная мною энтропийная формула будет называться “Формулой Светлячка” – и никак иначе».

А вот теперь прости – больше мне воздать тебе нечем.

Хотел бы собою, но не успеваю.

Нет, «не успеваю» – это неточно. Точнее, не стремлюсь успеть.

Потому что начиная со среды моя жизнь проходит под девизом «Хватит!».

Хватит, я сделал все, что мог и хотел, а жить дальше – это продолжать удерживать тебя в тюрьме. Хватит!

Чувствую, тем не менее, себя хорошо и не собираюсь умереть прямо сейчас – хотя бы потому, что вот-вот должна прийти Джока, а уж она-то такого свинства с моей стороны явно не заслужила.

Тем не менее хватит!