Воодушевленные своими зримыми успехами герои наши не могли отделаться от ощущения, что по пятам за ними крадется какое-то сущностное зло, к которому невозможно приноровиться и приспособиться; что оно непременно проявит себя как-то так, что не будет иного выхода, кроме исхода.

Но, хотя и понимали, что «завтра война», только вот когда наступит это «завтра», не знали.

Впрочем, оно, это чертово «завтра», задержалось на целых три с половиной года, и теоретически можно было бы к нему подготовиться, только вот, как учит история, лучше прочих к мордобою всегда готовы те, кто его затевает.

Успехи «Тахонета» были несомненны – по объему предоставляемых услуг он на своем специфическом и не очень публично значимом рынке занимал уверенное второе место, причем дистанция между ним и лидером неуклонно сокращалась, но вот распоряжением профильного министерства «соответствующими вековым идеалам страны» были объявлены два малоприметных до той поры производителя блоков СКЗИ – системы криптографической защиты информации. Оба эти «скрепоносных» производителя, принадлежащие, как водится, одной и той же группе интересантов, под разными предлогами затягивали подписание договоров на поставку своей продукции с великим множеством совсем мелких, просто мелких и не совсем мелких участников рынка, и эта изматывающая нервы неопределенность длилась до той поры, пока каждому не был указан посредник, у которого можно было приобретать средства контроля, оставляя ему за это процентов семьдесят возможной маржи.

Заметим: для крупного игрока вроде «Тахонета», который сумел бы за счет больших объемов продаж и хорошо отстроенного бизнес-процесса снизить свои затраты максимально, это оказалось болезненным, но не смертельным, однако для тьмы-тьмущей менее мощных сервисных фирм дань оказалась разорительной. И можно было бы порассуждать о безжалостно справедливой руке рынка, если б вся эта безжалостность не была бы столь круто замешана на сговоре.

«Тахонет» оказался не просто самым мощным игроком среди этой массы обиженных, но и единственным по-настоящему крупным игроком, прямо-таки бросающимся в глаза масштабами своих операций, а потому авторы коллективной петиции в правительственный орган, контролирующий антимонопольную политику, не могли не предложить ему возглавить «движение протеста». И агентура Доктора Фауста не могла ответить отказом…

Конечно, они понимали, что в богоспасаемом нашем отечестве всем пока еще не распиленным рынкам не избежать распила между какими-нибудь двумя-тремя группами, но безоговорочно признать свою беспомощность, покорно согласиться с ролью «вкуснятинки» для олигархических едоков героям нашим, так бурно выросшим не только финансово, но и в самооценке, было невмоготу.

Присутствие «Тахонета» в «толпе» жалобщиков большие пацаны заметили быстро – и поступило почетное предложение заключить договор с самой заметной среди фирм-посредников компанией, оставляя ей ладно уж не семьдесят, а «всего-то» пятьдесят процентов маржи.

– Сорок! – заявил Троцкий директору этой компании, вежливо ухватистому человеку почти одних с ним лет, однако, видимо, успевшему уже, несмотря на молодость, поносить вполне значимые погоны.

– Не советую торговаться, – дружелюбно посоветовал директор.

– А я не советую выкручивать мне руки, – с революционной твердостью ответил Троцкий.

– Сергей, – еще дружелюбнее откликнулся собеседник, и очень это было похоже на многажды описанный в литературе стиль беседы опытных жандармов с неопытными народовольцами, – друг мой Сергей, руки выкручивают совсем другие люди. И по-другому. А я лишь предлагаю тебе трезво оценить реальность. Пятьдесят.

Хотя два очень заметных (а один из них, в силу необыкновенно большого объема тела, так даже и очень бросающийся в глаза) интересанта-бенефициара описываемой истории, безусловно, относятся к мужскому полу, мы будем нарочито ошибочно именовать их, используя устаревшее местоимение «оне», которое рекомендуется применять к лицам пола, напротив, женского.

Так кто же эти оне?

Один (человек, как уже было упомянуто, безобразно толстый, однако покровительствующий видам спорта, популярным среди людей изящных), оседлав первоначально столь привычную для России сферу как металлургия, стал затем крупно инвестировать (и тут необходимо воздать должное его дару предвидения) в IT и интернет-технологии.

Его, этого первого из оне, мы будем именовать Безразмерный.

Второй же из оне, Соразмерный, служил когда-то в некоем заветном местечке не с кем-нибудь, а с Самим, что дало ему законное основание стать руководителем спешно созданной в России промышленной корпорации, кстати говоря, крупнейшей в Европе.

В один из многочисленных московских офисов этой корпорации Троцкий и Гвидон были приглашены на предполагавшейся душеспасительной беседу.

На входе им предложили сдать мобильные телефоны, а затем невидимые лучи прощупали их в специальных кабинках, так что никакие жучки, были бы они спрятаны в подошвах ботинок или в зубных коронках, незамеченными бы не остались.

Никакой таблички на двери, до которой их довел охранник не было, но вошли они в кабинет, а не в одну из (по всей вероятности, многочисленных) переговорных. Руку им хозяин кабинета, сухощавый господин лет шестидесяти пяти, не подал, а ограничился кивком в сторону кресел и нейтральным: «Приветствую!»

Минуту, не таясь, ощупывал взглядами лица Троцкого и Гвидона и остался сдержанно удовлетворен, подобно пограничнику, убедившемуся в том, что предъявленный ему потрепанный паспорт вполне отражает омерзительность предъявителя.

И сказал:

– Называйте меня Борисом Михайловичем.

Именно так, а не, скажем, «Я – Борис Михайлович», именно так, будто бы оставляя за собою право завтра или через пару часиков отрекомендоваться как-нибудь иначе, например, Бенционом Моисеевичем.

Однако никому бы и в голову не пришло гадать, как он именуется от рождения, ибо на вопрос «Who is этот Mister» исчерпывающе отвечала огромная, плакатных размеров фотография, висевшая на безликой стене безликого кабинета – фотография, одновременно и освещавшая, и освящавшая все вокруг.

Освещавшая, потому что она, хоть и черно-белая, была залита тем весенним солнцем, что может безудержно веселиться лишь в северных широтах – там, где назойливая облачность неохотно позволяет звезде нашей показаться людям во всей своей ослепляющей яркости. Но уж когда дают, то всё и вся преображаются волшебно.

Так расцветает женская красота, когда ею восхищаются непритворно; так ликующе трубят лоси, когда переполнившее их вожделение делает дальнейшее молчание невозможным.

Но уж тем более освящавшая, ибо запечатлена на ней была та еще троица! Двое играли в пинг-понг, и на их лицах был тот особый азарт, который возникает у носящих одинаковые погоны и занимающих равные должности, когда оба и служат и выслуживаются в равной степени старательно, а успех в гонке по карьерной лестнице зависит от всяких разных мелочей – к примеру, кто кого сегодня сделает в настольный теннис.

И худое, вытянутое лицо одного из них, – правда, уже начинающее округляться, с глазами не навыкате, а спрятавшимися глубоко, так, словно не взирают на мир, а подглядывают за ним, – теперь знает все человечество.

А правильно овальное лицо второго сражающегося вряд ли было бы узнано многими; вряд ли многие догадались бы пририсовать мысленно глубокие морщины, сделать чуть более впалыми щеки – и получить в результате Соразмерного из оне, Председателя правления той самой промышленной корпорации.

Зато третий на снимке, восседающий перед героями нашими якобы Борис Михайлович, был узнаваем моментально, ибо есть такой тип физиономий, которые по мере обретения их носителем солидности превращаются из несимпатичных в неприятные.

А на снимке он ничем, кроме бутылки пива, которую прижимал к груди, не выделялся. Разве что пятном на легкой рубашке, которые тогда именовались «теннисками», – это влага с запотевшей бутылки растеклась по ней так, словно совершила отчаянный побег из тюрьмы.

Форма бутылки была вызывающе буржуазна, да и этикетка на ней была хороша «не по-нашему», – и конечно, лишь по ту сторону железного занавеса в те времена водились такие.

И лишь стараниями бойцов невидимого фронта такие появлялись и по эту сторону.

И не иначе как подвигом следует называть подобные старания – тем паче (как болтают злые языки), что никаких иных подвигов ни за резидентурой, к которой принадлежала троица, ни за Конторой, частью которой была та резидентура, уже давно не числилось.

Но это все не главное, не основное в сравнении с выраженной всем небогатырским обликом якобы Бориса Михайловича преданностью будущему Соразмерному из оне – наглядно собачьей преданностью, так что даже бутылка казалась поднесенной по почти неслышной, однако чутко угаданной команде «апорт».

Ох, как фатально не проинтуичил этот служака, кого следует поить премиальным пивом; чьи команды следует бросаться выполнять, повиливая задиком от неизбывной радости стараться!

Вот потому и сидит теперь в неприметном кабинете без таблички, потому и поручают ему делишки-мелочишки, к примеру, разобраться с какими-то там придурками из какого-то там Недогонежа.

А угадай он тогда – страшно представить, в каком бы кабинете сидел, с кем и в чем разбирался бы.

Нет, не стал якобы Борис Михайлович с той поры умнее и мастеровитее, не развил он в себе способности гнуть и ломать нестандартно, с огоньком. Часто взглядывая на фото и словно беря в свидетели Непредставимо Высшие Силы, он долго и занудно перечислял, какие громы небесные и кары земные обрушатся на наших героев. Набор угроз был вполне банален: налоговая, прокуратура, Следственный комитет, пожарные и, чтобы до кучи, совсем уж непричастные санитарные врачи и экологи. И все это соответствовало как обычным иллюзиям погонников о силе их отточенного службой ума, так и искренней вере в то, что данная ими когда-то присяга автоматически включила их в касту не только многих званых, но и немногих избранных. Интересным же было лишь то, что юридически аргументированное обращение в Государственную антимонопольную службу хозяин неприметного кабинета расценивал как оскорбление, нанесенное все тому же государству разнузданной группкой либеральных выкормышей – имея в виду Троцкого, Гвидона и Джоку, – неизвестной ему, но также, по его представлениям, сытно вскормленной западной отравой.

– Борис Михайлович, – не выдержал наконец нетерпеливый Троцкий, – если мы отзовем наши подписи под жалобой в антимонопольную службу, можно ли будет все же отчислять в пользу ваших хозяев не пятьдесят, а сорок процентов?

– Если вы это сделаете и будете отчислять не пятьдесят, а пятьдесят пять процентов, то можете рассчитывать, что мы, – ответствовал якобы Борис Михайлович, – когда-нибудь забудем о вашей дерзкой выходке.

И по лицу его разлилось такое ликование от предчувствия близкой победы, будто именно она восстановит порушенную Берлинскую стену, воссоздаст Варшавский блок восточноевропейских стран и возродит Союз Советских Социалистических Республик во всей его мощи и красе.

И даже плакатных размеров фотография – в преддверии столь славной виктории – из просто яркой превратилась в празднично яркую.

Троцкий вышел, не прощаясь, а всегда корректный Гвидон пробормотал, выходя, нечто вроде: «Чтоб тебе, сука, в аду гореть!»

Однако свои подписи под жалобой в антимонопольную службу они в тот же день отозвали.

Но у них оставался еще один шанс уменьшить будущий ущерб – по длинной цепочке посредников удалось выйти на личного массажиста Безразмерного из оне – персону очень значимую, поскольку обильные телеса олигарха были счастливы только тогда, когда ухаживали за ними с той нежной грубоватостью, которая свойственна умелому массажу в промежутке между парной и обертыванием в целебные водоросли.

С массажистом договорились, что ежели его хлопотами отчисления снизятся на двести рублей за изделие, то он получит сто двадцать и с прочими посредниками расплатится сам. Хлопоты представлялись трудом невеликим – всего-навсего убедить некую знакомую ему даму, со сравнительно недавних пор управляющую несколькими направлениями широко раскидистого бизнеса Безразмерного, – раньше же в бурной своей жизни она побывала вице-президентом нескольких банков, занимавшихся переводом прозрачно-чистого безнала в черный кеш или черного кеша в прозрачно-чистый безнал.

Дама зорко следила за точностью этой сложной бухгалтерии и не лишенной красоты головой своей отвечала за готовность к часу «Ч» – то есть к тому, чтобы за пару-тройку недель до того, как власти соберутся очередной намозоливший ей глаза банк прихлопнуть, вывести практически все контролируемые им средства далеко-далеко. Излишне говорить, что после этого государственное агентство, гарантирующее сохранность сравнительно небольших вкладов, обнаруживало, что ему предстоит раскошелиться еще на несколько десятков (а то и сотен) миллиардов. Владельцы же солидных сумм, не имевшие счастья быть членами честно́й компании подельников и соучастников, печально с этими ярдами прощались и несли следующие в другие банки того же сорта и целеполагания.

Подобным образом дама «отмеряла», согласно поговорке, семь раз, после чего, неоднократно объявленная в розыск, «отрезала». Поменяла масть, получила от подручных Безразмерного документы со слегка измененной фамилией и стала себе жить-поживать то в Испании, то во Франции, изредка наезжая в Россию для контроля за порученными ее присмотру бизнесами хозяина, которому была верна так, что все мужья ее и любовники обзавидовались.

Долго ли коротко, но массажист до дамы дозвонился и разговор свой с нею записал.

После чего, трижды дурак, дабы доказать героям нашим, что пусть безрезультатно, но старался, а потому имеет право хоть что-то выцыганить, запись эту им продемонстрировал.

Разговор оказался короток и (со стороны дамы) чеканен не хуже приговора суда высокой инстанции.

– Какого хера, – не поняла она, – мы должны отдавать им двести рублей за единицу? У них есть какой-нибудь ресурс, административный или силовой, о котором мы не знаем и которому надо отстегивать? Нет? Тогда пусть платят, сколько им сказано.

– Дорогая! – воскликнул массажист с богатыми модуляциями южан. – Они ребята умные, они эти двести рублей на развитие пустят. Сейчас пятнадцать тысяч штук в месяц продают, а скоро станут двадцать продавать. Потом двадцать пять! Потом тридцать! Вы с хозяином через полгода от них больше, чем сейчас, получать будете, клянусь!

Дама расхохоталась:

– Так ты уже посчитал, сколько тебе с этого отвалится, и вспотел от счастья, да? Ах, Роберт! Руки у тебя волшебные, член чудодейственный, а голова – говно! Этим твоим ребятам деться некуда, они все равно, просто чтобы выжить, продажи удвоят! А ты просишь, чтобы мы, если с сегодняшними продажами считать, шесть миллионов в месяц им и тебе дарили?! Роберт-джан, давай мы тебе за руки и член по полторы штуки баксов в месяц прибавим, только чтобы тупость свою ты нам больше никогда не демонстрировал. Хорошо?

Гвидона, – со всем его то унылым, то бодрым пессимизмом, – этот разговор почти не потряс: ну не получилось, мало ли всякого другого у них не получалось… Зато Троцкий – впервые в жизни – был размазан.

– В том, что откажут, я не сомневался, – говорил он Доктору Фаусту, – они же все это говноделание устроили не только для того, чтобы на производстве карт зарабатывать, но и чтобы дистрибьюторов давить. Так зачем нам послабление давать? Только потому, что попросил тот, кто лучше прочих жопу хозяину мнет? Но это-то все неважно, главное, они не сомневаются, что мы еще технологически улучшимся, – идеи такие есть, – и удвоим продажи, а после этого можно будет еще сильнее нас давить, чтобы заставить уже не тройное, а десятерное сальто сделать и опять удвоиться. В итоге мы творим чудеса, но зарабатываем всё меньше только для того, чтобы они загребали всё больше?! Получается, я для них – белка в колесе?!

«Они бодро рассказывали на экзаменах о вредоносности монополии, – думал Доктор, – и радовались, насколько же поумнел мир, что научился доказывать это строго, на изящных моделях и изящными рассуждениями. И как ему сейчас больно, когда все это проехалось по его жизни, когда уголовница без малейших признаков изящества Соньки Золотой Ручки растолковала тупому холую, какая на самом деле пыль эта Сережкина жизнь…»

И на следующий день стал писать электронное письмо своему бывшему дипломнику-заочнику Виктору Меркушеву – человеку с на редкость самостоятельным мышлением. Фермеру, унаследовавшему от отца недюжинный интеллект, а от матери – удивительное сочетание притягивающей людей милоты и непреклонной к ним взыскательности.

Отец его проделал сложный путь от выдающегося ученого-патологоанатома до вице-мэра, покончившего с собой в день своего юбилея и потрясшего при этом все уровни городской и областной власти сложно задуманной и виртуозно исполненной интригой[42]. После этого Виктор и мать его исчезли, и в Недогонеже лишь Доктор Фауст знал, что вовсе не бесследно исчезли, а основали в Парагвае еще одну процветающую русскую колонию.

«Прошло почти десять лет, – писал Доктор, – с тех пор, как вы с матерью повторили славное деяние генерала Беляева и его товарищей, а до них – отцов-иезуитов. Скажу честно, считал ваш отъезд бегством, вызванным стремлением оказаться как можно дальше от краев, где с твоим отцом и ее мужем случилась такая трагедия, но лишь теперь, старый упертый мудак, понимаю, как вы были правы: в такие времена сохранить в душе добрый образ России можно, лишь оставаясь всецело преданным ее истории, языку и культуре, однако вдали от нее. А теперь прошу тебя помочь мне спасти от вынужденной безрезультатности проживаемой жизни трех последних моих учеников… Если честно, педагог я дерьмовый, но, готовясь стать разведчиком, людей понимать научился. Никогда не был Карлом Ивановичем из толстовской трилогии: “Детство”, “Отрочество”, “Юность”, никогда над учениками своими не квохтал, но понимал сразу: “Этот хочет сам разбрасывать камни, а этот согласен помогать разбрасывать”. И крайне редко: “А этот будет пытаться камни собирать”. Среди таких редко встречавшихся был ты. Среди них же – троица, которой теперь прошу тебя помочь…»

Неожиданно большое и очень эмоциональное получилось письмо. А потому слегка бестолковое – впрочем, немедленно откликнувшийся Меркушев попросил как можно скорее прислать ему сухие и точные презентации проектов, которые «агентура Доктора Фауста» хотела бы (смогла бы) реализовать в Республике Парагвай.