А теперь призна́юсь: слушая рассказ о том, как по личному приказу Джугашвили-Сталина убивали Бронштейна-Троцкого, я не сомневался, что все рассказы о жутком приговоре десяти раввинов и о страстной испанке Каридад понадобились старому разведчику (а стало быть, старому притворщику) только для того, чтобы забросать этим словесным хламом суть произошедшего, состоявшую в том, что для отца, которого на похоронах один из его сотрудников и учеников, ставший Героем Советского Союза, назвал последним представителем рыцарской эпохи ВЧК, существительное «приказ» в принципе не могло соседствовать с прилагательными «разумный», «неразумный», «гуманный», «преступный». И с никаким другим прилагательным тоже.

Это существительное существовало, извини за невольный каламбур, лишь в неразрывном единстве с глаголом «выполнять».

И мой отец, измочаленный опалой, тюрьмой и нищетой, перед самой смертью стал плести свои байки, чтобы спрятаться за ними от вопроса: «А как бы все сложилось, если б я все же не выполнил приказ?»

И наверное, не мог не думать о том, что любой громадный выплеск ненависти по отношению к гнобящему народ и бездарному режиму возносит очередного Бонапарта; что из всех «глядящих в Наполеоны» единственным талантливым был отказавшийся от борьбы Лев Троцкий, но останься он в живых, Игрок, быть может, и не вытворял бы впоследствии со страною и миром все то, что вытворял. Ибо даже в тридцать девятом, уже став в воспаленном своем сознании Бонапартом бо́льшим, нежели был сам Бонапарт, не мог забыть о том, что он – лишь один из многих.

Его мучило, что был никем и в Октябре семнадцатого, и в годы Гражданской войны, а потом украл власть у Ленина в лучших традициях воровского мира – впрочем, в тех же самых, в каких Ленин украл ее у Учредительного собрания.

Потому и вносил в расстрельные списки всех, кто помнил его, Игрока, одним из многих – но никак не получалось у него по-настоящему упиться своим украденным величием, пока на далеком континенте жил ненавистный изгнанник.

Отец не мог не выполнить приказ, но был человек, который на это – чуть ли не с помощью отца – на это решился.

Что имело грандиозные последствия.

В первые два самых кровопролитных года гражданской войны в Испании, когда даже сам Франко в конечном успехе мятежа уверен не был, нашу резидентуру там возглавлял Лейба Лазаревич Фельдбин – интересующиеся историей разведки знают его как Александра Михайловича Орлова.

Он занимал должность атташе советского посольства и одновременно был официальным советником испанского правительства по безопасности и операциям в тылу мятежников, так что подчинялись ему не только разведчики, но и многие наши военные советники, журналисты и дипломаты. И в том, что республиканцы – храбрые, но неумелые – почти полных три года сопротивлялись натиску профессиональной и отлично вооруженной армии, его роль была огромна.

А мой отец тогда же был одним из двух его заместителей, а потом стал резидентом вместо него, правда, с сильно урезанными полномочиями.

Среди всех наших великих разведчиков того времени Орлов считался лучшим. И вполне справедливо считался, ибо был самым настоящим и натуральным гением. Даже его неудачи, а их было совсем мало, были гениальными, а уж удачи!

Не буду рассказывать подробно, вот только пять из многих достижений Александра Михайловича (Лейбы Лазаревича), и каждое из них даже сейчас вызывает у меня восторженные «Ох ты!» и «Ух ты!».

Создание нескольких агентурных групп «Красной капеллы», до 1943 года действовавших в Германии, Швейцарии, Франции и Бельгии и передававших в Центр сведения фантастической важности. Да еще и зарабатывавших на коммерции столько денег, что не только на свою работу хватало, но и Рихарду Зорге в Японии помогали. А что значила для нас в военные годы валюта – сама понимаешь!

Совместно с другим великим нелегалом, Арнольдом Дейчем, Орлов создал самую выдающуюся в двадцатом веке группу «Кембриджская пятерка»: пять бриллиантовых агентов и среди них – Ким Филби, впоследствии один из руководителей английской разведки, допущенный к тому же в святая святых американской; легендарный Ким Филби, в мемуарах своих восторженно вспоминавший «Большого Билла», первого своего резидента.

Феноменально успешная сеть промышленного шпионажа, добывавшая в Германии такие секреты, что на них строилась вся советская электротехническая и химическая промышленность.

Вывоз в Москву из Испании основной части золотого запаса республиканского правительства; конечно, отец мой ему при этом здорово помогал, но лишь помогал.

А о пятом, самом фантастическом деянии Орлова расскажу подробнее.

Резидент-атташе-советник исчез летом 1938 года, таинственно и необъяснимо для посторонних, но молча за него переживавшие сотрудники нашей резидентуры считали, будто тот уже получил на Лубянке предназначавшуюся ему пулю. Правда, отец мой так не считал…

Отвечая на последнюю телеграмму, полученную им от сталинского карлика Ежова, Орлов подтвердил, что, безусловно, как и велено, прибудет в назначенный день в Антверпен, где на старом советском торговом судне его ожидает некто, лично ему знакомый, – именно так, таинственно и витиевато, написал карлик.

Тем «лично знакомым» был Дуглас – Сергей Шпигельглас, с недавнего времени исполняющий обязанности руководителя внешней разведки НКВД.

Они должны были вот-вот встретиться: два белорусских еврея примерно одного возраста, два майора госбезопасности, то есть по тем временам, в переводе на армейский, два комбрига, генерал-майора – и один из них, Орлов-Фельдбин, получивший свой псевдоним лично от Игрока, должен был, с благословения своего же «крестного папаши», быть арестован другим.

А у того имелся бесценный опыт такого рода «подвигов». Под его руководством были ликвидированы Седов – сын Троцкого, Рудольф Клемент, один из руководителей троцкистского Четвертого интернационала, два белых генерала – руководители РОВС (Русского общевоинского союза), два советских резидента-невозвращенца, а еще украинский националист Евген Коновалец – вот как раз непосредственным исполнителем этой акции и был Павел, помнишь, я раньше упоминал…

Мясником, короче говоря, был тот другой майор госбезопасности – лощеным, образованным, владеющим тремя европейскими языками мясником, никаких особых заслуг, кроме мясницких, в разведке не имевшим.

Впрочем, и Орлов, гениальный разведчик, тоже был не без греха – уничтожил в Испании немало троцкистов и анархистов. Однако без удовольствия он этим занимался, без огонька, за что, по-видимому, и был Игроком списан, поскольку тот ценил лишь мясников, увлеченных и готовых безропотно идти под ножи еще более увлеченных…[36]

Но на старое, проржавевшее, давно мечтающее о вечном покое торговое судно «Свирь» Орлов не явился.

Уже через неделю Дугласа отстранили от работы, осенью того же тридцать восьмого арестовали, обвинив в сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в НКВД, но расстреляли только через два с лишним года, в конце января сорок первого. Писал Сталину, до последнего надеясь, будто тот поверит, что сволочь Орлов не был им, Дугласом, предупрежден…

А ведь и вправду Шпигельгласом – не был! А вот опытом и чутьем – своим и моего отца – был.

Расклады в их обсуждениях выходили такие: прежний руководящий аппарат НКВД во главе с наркомом Ягодой репрессирован; вызваны в Москву и уничтожены сталинским карликом многие нелегалы; в кабинете одного из заместителей карлика умер «от острой сердечной недостаточности» Слуцкий, многолетний руководитель внешней разведки, а исполнять его обязанности стал мясник Шпигельглас…

И вот теперь в телеграмме, полученной от карлика, официальному советнику испанского правительства предписано срочно, не ставя в известность это самое правительство, прибыть в Париж, а оттуда, на автомобиле, в сопровождении консула, отправиться в Антверпен.

Итак, на встречу не едут к Орлову, охраняемому бойцами интербригады, поштучно отобранными моим отцом, а должен ехать он, без своих людей, фактически, в сопровождении конвоира. Но если действительно предстоит совещание с тем единственным человеком из разведки, который выше него по должности, то есть с Дугласом, – то зачем такая таинственность? Почему встреча назначена на судне с очень говорящим названием «Свирь» – как тут не вспомнить о страшных свирских лагерях и о том, что все слишком уж явно соответствует фирменному стилю Дугласа: в 1930 году на торговом судне должны были доставить в Советский Союз генерала Кутепова, однако тот во время захвата получил смертельную рану и из Марселя в Новороссийск «прибыло» его тело; в тридцать седьмом на другом торговом судне в СССР отконвоировали похищенного в Париже генерала Миллера…

Тут ты удивишься: разве, решив устранить Орлова, трудно было предположить, что он, осведомленный обо всех мясницких делах, догадается, кто и зачем ждет его на торговом судне? Почему же Дугласы, карлики и прочие говнюки об этом не подумали?

Да даже если подумали, дорогая, то самонадеянность, свойственная вознесенным на вершины власти ничтожествам, заставила отмахнуться: «Ну и пусть догадается, куда он денется! Ведь семья!» И не учли, что Орлов и жена его, тоже опытный агент-нелегал, обожали друг друга, но пуще того, свою красавицу дочь Веру, страдающую жесточайшим ревмокардитом. В те времена это было таким же приговором, как туберкулез – для героинь замечательных романов Ремарка, но, в отличие от трагических литературных сюжетов, болезнь Веры семью Орловых-Фельдбиных не погубила, а спасла: в Испанию Александр Михайлович согласился отправиться при том непременном условии, что жена и дочь будут с ним в Барселоне, поскольку климат тамошний может стать для девочки спасением. И так как был он самым лучшим, а от этого факта ни прежнее руководство НКВД, ни сам Игрок в тридцать шестом, когда война в Испании только началась, отмахнуться не могли, то условие было принято. Карлик этого, возможно, не знал, да пусть даже и знал, – самонадеянности у него от этого не поубавилось бы.

Но Орлов не зря считался лучшим! Где-то через месяц карлику было доставлено письмо от беглеца на одиннадцати страницах, где не было ни намека на шантаж и угрозы, только клятва не причинить вред советской разведке! А еще и обращенная к людоедам жалобная просьба не преследовать оставшихся в Москве мать и тещу… Правда, до всех этих клятв и просьб, как бы просто так, Орлов упоминал псевдонимы ценнейших резидентов и агентов – и было ясно, что, при малейшем шевелении НКВД, советская разведка и лично Сталин лишатся всех своих эффективных резидентур, то есть останутся без глаз и ушей.

По крайней мере, Игроку это было ясно – и последовал приказ: Орлова не искать, двух старух не трогать, пусть подыхают сами.

А вскоре Москве стало известно, что Троцкий получил письмо с подробной информацией об агенте, давно внедренном в ближайшее окружение его сына и ближайшего помощника, который в феврале того же тридцать восьмого года совсем молодым внезапно умер во французской больнице. А еще автор письма предупреждал вождя Четвертого интернационала о том, что и на того вскоре начнется хорошо организованная и спланированная охота. Автор письма намекал на то, что он – сбежавший в Японию комиссар госбезопасности Люшков, однако Сталин не сомневался: это Орлов сделал предупредительный выстрел, «прикрываясь дрожащим телом» еще одного мясника, после бегства ставшего столь же увлеченным предателем.

Что ж, такие Люшковы всегда были Игроку понятны и удобны, они были его породы, только бездарны. Но Орлов – другое дело, он непозволительно умен, и охоту на себя такой умник почувствует очень скоро.

«И тогда, – примерно так думал вождь, – рассекретит нашу агентуру во всех важнейших странах. Ведь я правильно дал этому Фельдбину псевдоним “Орлов”: высоко он летал, много видел, слишком уж доверяли ему Трилиссер, Артузов, Слуцкий, Ягода… Идиоты! Разве можно так сильно доверять кому-то, да еще и непозволительно умному?! А если теперь этот Орлов споется с еще более непозволительно умным Троцким? Если будет делать для него то, что делал для меня, например, в Испании?! Нет, этого допустить нельзя. И охотиться на Орлова тоже, к сожалению, нельзя. Зато на Троцкого, который на контакт с Орловым пока не пошел, – можно и нужно. Чтобы не болтался под ногами, когда я начну настоящую большую игру с Гитлером. Чтобы не вел с американцами переговоры о том, чтобы написать мою биографию. Но кому поручить охоту на Троцкого? Кто справится?»

Начал мысленно перебирать.

«Серебрянский? – избит в тюрьме так, что охотиться сможет нескоро[37]. Перестарался дурак Лаврентий! Шпигельглас? – у него в последнее время были сплошные неудачи, да и с ним Лаврентий, трижды дурак, тоже перестарался! И Серебрянский, и Шпигельглас могут еще понадобиться, так что надо сказать Лаврентию, что пусть пока сидят, ждут. Кто еще? Рейс ликвидирован, Малли – ликвидирован, Кривицкий сбежал, Зубов – инвалид… Кобулов, еще один трижды дурак, тоже перестарался, колени ему раздробил… Беда с исполнителями, все вокруг – сплошные мясники… Судоплатов? С иностранными языками у него плохо, с испанским вообще никак, для Мексики непригоден. Значит, остается только заместитель Орлова в Испании, который на “Э”… Скоро республиканцы всё окончательно просрут, и этого “на Э” можно будет использовать. А Серебрянский и Шпигельглас пусть сидят, ждут расстрела, волнуются, в случае чего, злее будут, стараться будут».

Думал он, наверное, не такими словами, но главного это не отменяет: отцу моему столь «высокое поручение» – организовать ликвидацию Троцкого – дано было по вполне себе низменной причине: те, кто были лучше него, к этому времени не уцелели, а те, кто уцелел, – были хуже.

И вот это – самая истинная истина, ибо представляет собой вереницу, как говаривал булгаковский кот Бегемот, прочно упакованных силлогизмов, которые одобрил бы сам Аристотель.

Можно, конечно, попытаться утешаться тем, что Троцкий, убитый так подло, стал зато сакральной жертвой, легендой – и хотя бы этим помог не растоптать окончательно то, во что подлинные марксисты, жестокие во имя идеи светлого будущего, верили истово, но это – из будущей речи адвокатов на Страшном суде…

Светлячок, уважай своего отца! Как минимум за то, что он никогда и никого не предал и не убил.

Уважай! – это великое счастье, которого я лишился, когда проклятая вереница плотно упакованных силлогизмов окончательно сложилась в моей голове.

Нет, я ни на мгновение не перестаю его любить – даже сейчас, если представить себе невозможную ситуацию, что он все еще заточен в том же проклятом централе, то немедленно собрал бы последние деньги и силы и потащился бы с передачей во Владимир. Даже сейчас утираю слезы, вспоминая, как он бодрился, задыхался и с трудом выхрипывал идиотские байки о миньяне раввинов в Белостоке, о необыкновенной страстности Каридад…

Я любил и люблю своего отца, но не могу уважать: мастерски им организованное убийство Льва Троцкого перечеркивает все его подвиги.

Но все же представь себе, каков же был уничтоженный Игроком и его игрочишками потенциал той нашей разведки! Все самые талантливые идеи, все принципы и методы глубокого внедрения и работы с искусно законспирированными «спящими» агентами – все это, используемое в дальнейшем разведками всего мира, было придумано ими, растоптанными титанами из Иностранного отдела ОГПУ-НКВД.

И вот итог: всего через полвека наследники тех, кто их растаптывал, с легким сердцем предали страну, безопасность которой клялись защищать.

А теперь наследники этих наследников почти теми же высокими словами клянутся, что уж они-то Россию врагам не отдадут.

Врут, отдадут, и не врагам, а так же, как в прошлый раз, – напористым авантюристам.

Отдадут и побегут им служить, как это сделали наследники, как генерал армии Бобков, организатор идеологических репрессий, побежал служить Гусинскому.

Послужат, а потом предадут и их, как это делали наследники; как Бобков предал Гусинского.

И даже не потому, что все они предатели от рождения, но потому, что, торжественно объявив себя преемником гнили, и сам сгниешь.

Это неизбежно, потому что если Бог есть, то его имя – Возмездие.

Уже весной 1940 года Александр Михайлович и Мария Владиславовна потеряли свою обожаемую Верочку, но до конца дней считали, что тройственными общими усилиями смогли бы победить ее ревмокардит, и лишь понимание того, что они – вынужденные беглецы, что она никогда не увидит бабушек, Москву, Россию, лишило бедную девочку воли к выздоровлению.

И обвинили в ранней смерти дочери Сталина, Дугласа и карлика.

И приговорили их к любой мере наказания, которая им, Орловым, будет доступна.

Но карлика расстреляли в начале сорокового, Шпигельгласа – в начале сорок первого, когда с Троцким было покончено…

Оставался Сталин.

Под чужими именами, по чужим документам, они тринадцать лет после смерти дочери жили, считая каждый цент, – но вот 6 апреля 1953 года, всего через месяц после смерти Игрока, в печати появились отрывки из книги: «Alexander Orlov. “The Secret History of Stalin’s Crimes“»[38], в предисловии к которой автор писал:

«В начале 1953 года мы с женой решили, что матерей наших уже нет в живых и можно рискнуть опубликовать эту книгу. В феврале я начал переговоры о публикации некоторых разделов с одним из редакторов журнала “Лайф“. Переговоры еще шли, когда умер Сталин. Я был страшно разочарован, что он не протянул еще немного, чтобы увидеть разошедшуюся по всему миру тайную историю своих преступлений…»

И сенсационному содержанию «Тайной истории» стал сопутствовать романтически-мистический фон: мститель запоздал всего чуть-чуть, и тиран, панически боясь разоблачений, успел скрыться за границами нашего мира. Впрочем, даже и без этого фона Кремль щедро «подливал бензин» в огонь жгучего интереса к своим жгучим тайнам:

– только-только в небе Кореи затихли ожесточенные воздушные бои между американскими и советскими летчиками;

– только-только с неприличной поспешностью был расстрелян Лаврентий Берия, которого впопыхах объявили еще и агентом английской разведки, – видимо, для того, чтобы он, уничтоженный, хоть чем-то (кроме рекордного количества оттраханных им баб) отличался от уничтожавших;

– только в пятьдесят третьем году в СССР было проведено шесть наземных и воздушных испытаний атомных бомб и осуществлен взрыв, вызвавший термоядерную реакцию; в пятьдесят четвертом испытаний было уже десять[39] – и роль тайных агентов и информаторов в этом ошеломляющем советском достижении была уже несомненна.

И вот человек, всего пятнадцать лет назад бывший видным сотрудником советской «тайной полиции», с потрясающей информированностью доказывает, что дядюшка Джо, которого боялись настолько, что считали чуть ли не сверхчеловеком, чуть ли не наместником Князя тьмы, – это всего лишь изощренно подлый тиран, с патологической жестокостью уничтожавший и противников, и сторонников.

Представляю, как потирал руки Гувер, директор ФБР, предвкушая, сколько тайн рассекретит Орлов, когда за него возьмутся лучшие парни из его контрразведывательного управления; представляю, какую карьеру предвкушали «парни», берясь за этого небом посланного им – Боже, благослови Америку! – русского, сколько томов его сенсационных признаний надеялись они выложить на огромный служебный стол своего директора!

Представляю, как переживали на Лубянке: в 1951 году цепочка провалов нашей разведки засветила Бёрджесса и Маклина, они вынуждены были бежать в Советский Союз, но Блант и Кернкросс, а главное, Филби, драгоценнейший Филби, в 1953-м рассекречены еще не были, однако вдруг Орлов, знающий о «Кембриджской пятерке» все, намекнет, всего только намекнет, – и тем самым «купит» себе и жене спокойную жизнь в Штатах?!

Но ФБР не подозревало, с кем предстоит иметь дело, а аналитики с Лубянки не учитывали, какого калибра люди ранее служили во внешней разведке. Несколько недель ежедневных многочасовых допросов не дали ничего – Орлов постепенно, «по чайной ложечке, по капле», сообщал сведения, которые очень легко было перепроверить, поскольку они контрразведкам Штатов, Франции, Германии, Испании были известны давно и хорошо… Но Англия?! А при чем тут Англия? Орлов сумел утаить даже то, что бывал там когда-то[40].

Потом последовал двухлетний сбор информации о подробностях жизни Орловых в Штатах, вплоть до анализа медицинской документации о болезни и смерти дочери; потом опять многочасовые беседы; потом слушания в подкомитете Конгресса по разведке и безопасности – и наконец его вердикт: и муж, и жена отказались от былых коммунистических убеждений. Они честны, откровенны и лояльны!

Вот так один человек переиграл все спецслужбы Соединенных Штатов.

А ближе к концу шестидесятых и советский Центр провел тщательное расследование. И пришел к выводу, что никакого ущерба разведке Орлов, как и обещал, не причинил. Все ценные агенты (в первую очередь, члены «Кембриджской пятерки»), которых мог знать Орлов, по прошествии почти тридцати лет умерли или «вернулись с холода», поэтому, выполняя спецзадание, Александра Михайловича и Марию Владиславовну разыскал советский разведчик-дипломат Феоктистов. Он сообщил, что им присвоен статус не перебежчиков, а невозвращенцев, предложил, не отказываясь от американского гражданства, переехать в Москву, жить в центре города и получать генеральскую пенсию. Орлов понял, конечно же, что этим предложением обязан в основном хлопотам Кима Филби, Дональда Маклина, Гая Бёрджесса, Рудольфа Абеля, Конона Молодого, Морриса Коэна[41] и еще нескольких легендарных, однако отказался. Объяснил это невозможностью для него и жены жить вдалеке от могилы дочери, а также тем, что боится разочароваться в Родине, в которой еще так сильно влияние соучастников сталинских преступлений.

Добавлю еще одну, третью причину. Даже и не хочу думать, будто его заманивали, однако неуютно было бы ему в Москве, где обладающие немалой властью люди считали – и не зря! – будто «разоблачение культа личности» было в том числе и ответной реакцией на публикацию «Тайной истории…».

Уж слишком много шума произвела книга во всем мире, слишком многие, читая ужасающие подробности об убийстве Кирова, о расправе над оппозицией, задавали Хрущеву и его окружению вопрос: «Неужели это правда?! Если нет, то почему вы не опровергаете? А если да, то почему не признаете?»

Орловы доживали свой век тихо. Александр Михайлович успел написать еще одну книгу – не пользующееся столь широкой известностью, но ставшее учебником для спецслужб многих стран «Пособие по разведке и партизанской войне». Жену похоронил в 1971-м, сам скончался через два с половиной года.

И вот еще о чем думаю: читая газеты с леденящими душу описаниями убийства Троцкого, Орлов узнал, конечно же, Рамона, которого отец завербовал в Испании, получив предварительно санкцию резидента – а по-другому и быть не могло. Когда шел процесс над супругами Коэн, Орлов узнал, конечно же, в Моррисе того бойца Интербригады, еврейского парнишку из Нью-Йорка, который очертя голову бросился сражаться с фашизмом – и которого, раненого, велел выхаживать особенно бережно, а потом отправить домой к маме, пригодится.

Многое понимал Орлов, питаясь, ради экономии, одними кукурузными хлопьями и работая над книгой; многое понимал, переживая смерть Троцкого, переживая в годы войны за Родину, гордясь Победой, нашими успехами в создании ядерного оружия и освоении космоса – и во все это он успел внести вклад еще до того, как вынужден был бежать… Да и после побега, когда берег свои секреты и свое понимание.

Судьба послала ему и жене прощальную улыбку – пятичасовой разговор с коллегой, собратом, советским разведчиком Феоктистовым, в течение которого он и Мария Владиславовна могли быть откровенны, как на исповеди.

Феоктистов в своем отчете писал, как отчаянно они кормили его тортом, как передали огромные куски для терпеливо ожидавших неподалеку на лужайке жены и дочки дипломата, как Орлов преподнес ему свои книги, сетуя, что правила конспирации не позволяют их надписать…

Феоктистов писал, как, прощаясь с ним у лифта, Мария Владиславовна сказала:

– Вы, главное, Родину берегите. Дороже нее у человека ничего нет.

И в глазах обоих стариков стояли слезы.

Орлов сделал попытку освободить Родину от той гнили, что так изобильно внес в нее Игрок-Сталин, и мне кажется, что, умирая, он надеялся на историческую победу Родины в ее соревновании с Соединенными Штатами, – по крайней мере, в 1973-м весомые шансы на это еще были.

Он и помыслить не мог, что на его смерть хвалебными о нем словами публично откликнутся противники: сенатор, председатель подкомитета Конгресса по разведке, отставники из ЦРУ; разве что верил, что его тихо помянут в Москве, в Центре и в квартирах Филби, Абеля, Коэнов…

Но не знал, что предпринятая им попытка помочь Родине выйти из зловещей тени Игрока окажется бесплодной. И слава Богу, что не знал.