Повествование наше, посвященное – в основном – притяжению-отталкиванию Доктора Фауста и Светлячка, все же не только love story, а потому пришла пора вспомнить о Троцком, Джоке и Гвидоне, которых теория драматургии отрекомендовала бы «второстепенными персонажами» – и при этом бы ошиблась. Они «не играют свиту» главных героев, а создают для них уникальную среду, ауру совсем другой реальности – то ли никогда не бывшей, то ли когда-то исчезнувшей, по которой мы тоскуем иногда остро и безумно, но чаще тихо и хронически. И только в этой тоске рождаются и крепнут необычные, на грани сумасшествия, чувства, создаются необычные, на грани безумия, теории.

Итак, трое из четверки друзей…

Любимая присказка Гвидона звучала так: «Мы тупые, но везучие». Насчет тупости он, конечно же, кокетничал, хотя иной раз и приходил в неподдельное отчаянье от того, что количество знаний в его хорошо приспособленной для их усвоения башке растет по бодрой геометрической прогрессии, а количество денег на банковских счетах – по весьма унылой арифметической.

Свою жажду учиться, учиться, а потом еще не раз учиться, наш Князь удовлетворял и получением дополнительного образования в Сколкове, и тренингами, и изучением глубоких теорий нобелевских лауреатов, и чтением ниспровергающих эти теории трудов тех, кто манящую премию жаждал не менее везунчиков, – в общем, не жалел времени и сил, не щадил себя, но при этом отсутствие практического результата от обладания столь солидным багажом знаний мучило его все сильнее, как нимфоманку – бесцельность простого увеличения числа сексуальных партнеров…

До заветного миллиона Гвидону все еще оставалось ох как далеко… миллиона баксов, разумеется, ибо таковой в рублях, будем честны, он все же наскреб, карабкаясь по карьерной лестнице в крупной московской компании, занимающейся интеллектуализацией грузовых автомобильных перевозок… А время уже и не шло, но неслось, а золотая пора молодости уже не просто уходила, но улепетывала – и тут, именно тогда, когда на горизонте замаячила непрошибаемо серая заурядность бытия, сверкнуло оно!

В ту самую секунду мелькнуло, когда он впервые услышал волшебное слово «тахограф» – и если, читатель, вы займетесь выяснением, нет ли в рассказываемой истории кого-то, без кого она могла бы обойтись, то это, во всяком случае, не Гвидон. Хотя бы потому, что именно ему довелось как-то раз услышать о тахографе, и никому другому, кроме почти сказочного нашего Князя, это счастье улыбнуться, пожалуй, не могло.

По сути своей тахограф – это простенькая коробочка, куда водитель грузовика, садясь за руль, вставляет свою специальную идентификационную карту, а, останавливаясь перекусить у придорожной забегаловки-заезжаловки или решив переночевать на стоянке, ее вынимает.

Потом, вновь пускаясь в путь, вставляет, без чего, кстати, двигатель вообще не заведется; опять останавливаясь передохнуть, достает – и вот из этой-то череды манипуляций складывается фиксируемый коробочкой режим труда и отдыха, без соблюдения которого высок риск задремать за рулем со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями.

В России и на режим, и на последствия, и на тахографы долго плевали. Плевали бы и дальше, однако, во-первых, переезжая в Европу, дальнобойщики все равно вынуждены были доказывать тамошней неподкупной полиции, что не сидят за рулем более положенного времени, а во-вторых, грузопассажирский поток на дорогах становился все плотнее, количество аварий угрожающе множилось – и вышел наконец закон, согласно которому автопредприятиям страны предписывалось за два года, то есть спешно, срочно, фактически в пожарном порядке, оснастить тахографами все грузовые транспортные средства и междугородние автобусы.

В московской компании, в которой пыхтел Гвидон, все это было расценено как дело не вполне царское – но наш Князь не верхним даже, а горним чутьем, уловил, что вот он – шанс.

– «Крупняк» этим заниматься не будет, госструктуры – тоже, поскольку рынок для них плевый, всего ярдов[27] на двадцать. К тому же оснащаемый транспорт распылен по многим владельцам и возможностей для откатов и заносов мало, – убеждал он, кинувшись в Недогонеж, своих друзей, недавно ставших супружеской парой, но на людях ничем это не проявляющих.

Более того, нежный молодой муж все так же свободно адресовал любимой жене выражения любой крепости, а нежная молодая жена незамедлительно отвечала любимому так же, если не более энергично.

Долго убеждать не пришлось, Троцкий обожал и умел мыслить стратегически, большими суммами:

– Не двадцать ярдов, а сорок – сорок пять, количество оснащаемого транспорта и цены на тахографы я, пока ты распинался, уже прогуглил. Даже если освоим только два процента, то это девятьсот мультов[28]. Даже если чистая прибыль десять процентов, то это два с половиной мульта баксов за два года. А если не будем мудаками, то освоим пять процентов рынка с чистой прибылью пятнадцать. Тогда урожай – почти десять мультов, опять же зелени. Вполне хватит, чтобы уже в начале шестнадцатого года стартануть с хорошей IT-компанией и быстренько выбросить на забугорный рынок два-три продукта мирового класса. Идеи у меня есть[29].

– Подожди, – забеспокоился Гвидон, – ты зачем проценты от всего рынка считаешь?! Мы что, и во Владике тахографы ставить будем?

– Да хоть на Курилах!

– А кто туда поедет?

– Я, например, – подала голос Джока.

И так подала, что и муж, и друг семьи сразу поверили: поедет.

Не как жена декабриста, не как каторжанка или староверка, но поедет.

Не от злого послевоенного безмужья или от беспросветного провинциального бытия сбегая, но поедет.

Поедет, чтобы выполнить всю кажущуюся мужской работу, вернуться уставшей, осунувшейся, но с улыбкой еще более женственной – и от этого еще более загадочной.

Вот такая она, наша Рита-Джока.

Однако на Курилы никому из них ехать не пришлось, да и неизвестно, добрался ли до этих островов хоть один тахограф, учитывая наличие на них, заброшенных, но до боли родных, всего только тринадцати километров асфальтовых дорог.

Впрочем, на Сахалине поработали, а уж добраться до Владика стало для Троцкого вопросом престижа – и туда добрались-таки.

Всюду побывали, по всей стране мелькали бригады монтажников из «Тахонет» – так «агентура» назвала созданное ею предприятие. Кстати, и Доктору, «резиденту своему», предложила поучаствовать, а для того ввалилась в никому не известную однушку на окраинной глуши Недогонежа – в «жопу мира», как определил это место Владимир Великанов, моливший всех богов, чтобы дочь его не рванула сюда из Йеля выполнять миссию жены современного Кощея Бессмертного… Что ж поделать, не мог себя заставить мужественный капитан называть как-то иначе того, кого навестил в слякотном декабре 2009 года.

Но «агентура» попала к Доктору Фаусту в морозном феврале 2014-го, когда настроение у него было на редкость солнечным. Не оттого, что солнечный Крым стал нашим, а не вполне солнечный Донбасс надолго становился не вполне нашим, нет, не оттого. Просто очередная скайп-встреча закончилась совсем недавно, а незадолго до ее начала пришло еще более глубокое понимание энтропии, о чем Доктор не преминул сообщить Светлячку, а она, в свою очередь, не преминула скептически усмехнуться.

– Та-а-а-к! – обрадовался, завидев «свою агентуру», затворник, вовсе не похожий на отшельника: гладко выбрит, свежая рубашка, а стрелки на брюках выглажены до бритвенности.

Что умилило Джоку почти до слез: при таком параде ни на одно свидание с нею ни Троцкий, ни предыдущие ее ухажеры не являлись! К тому же от пожилого джентльмена – язык бы не повернулся назвать его стариком! – еще и веяло кружащим голову шатеночки парфюмом. Он и это включал в подготовку к празднику встречи по скайпу, хотя ароматы по нему, как известно, не передаются!

«И права, наверное, Светка, что до смерти в него влюбилась, – подумала Джока, – и стоило, быть может, побороться с нею не за Сережку, а за этот бесценный анахронизм».

– Та-а-а-к… Каналы утечки информации понятны: этот строго секретный адрес вы узнали от замечательной вашей подруги, она – от своего отца, а ему его сгоряча, потеряв бдительность, сообщил когда-то я сам, за что мой отец отдал бы меня под трибунал. И был бы, кстати говоря, прав. Проходите, я очень рад вас видеть. Честно рад, без дураков!

Он крепко пожал руки молодым мужчинам, а молодую женщину обнял и поцеловал с нескрываемым удовольствием, не преминув при этом заметить:

– В моем возрасте пасть от руки ревнивого мужа – высокая честь!

Троцкий менее, чем кто бы то ни было на свете, походил на ревнивца, однако Джоке, которая вообще не считала себя способной подать ему повод для сжигающей ревности, слова «анахронизма» почему-то были очень приятны, и она захлопотала на поразительно чистой для одинокого мужчины кухне так ловко и споро, что уже через полчаса из принесенной гостями снеди были приготовлены приятные на вид и вкус закуски.

После чего Троцкий явил честной компании бутылку односолодового виски двенадцатилетней выдержки, никакого, впрочем, впечатления на Доктора Фауста не произведшую.

– Для меня любимый напиток классового врага – не услада, – заявил вроде бы шутя, а впрочем, кто ж его знает. – На свете есть только один честный и прямой напиток – холодная водка. Тем более взятая когда-то с заветного склада «для своих» недогонежской ликерки. Ее топ-менеджеры вымучили когда-то дипломы нашей бизнес-школы – не представляю, пригодились ли им полученные знания, но для меня возня с ними оказалась, как видите, полезной. Кто со мной? Или принципы не позволяют вам пасть до потребления водяры?

– Мне позволяют! – неожиданно заявила шатеночка.

И выпила, не гримасничая и вообще никак не демонстрируя изнеженность вкусовых рецепторов.

– Еще? – осведомился Доктор, взиравший на это с одобрением.

– С вами – хоть сейчас! Без вас – никогда и ни за что!

– Лихо! – усмехнулся хозяин. – Ладно, ребятушки, ешьте и рассказывайте: зачем-то же вы пожаловали…

Джока, родителями и бабушко-дедушками обласканная, но не избалованная, добивалась в детстве покупки для себя чего-то ей полюбившегося не нытьем, не подлизываньем, но особо старательной учебой, неукоснительным соблюдением домашних обязанностей и умением быть хорошей даже в те минуты, когда бушующие гормоны подбивали хоть ненадолго побыть плохой. Но не надо, тем не менее, нести чушь про то, что «бедная девочка», совершенствуясь в притворстве, подавляла саму себя, – ничего подобного, вернее, все перпендикулярно: «бедная девочка» давала полную волю тому своему таланту, который зовется трезвостью ума.

Это и вправду талант, перед которым иногда пасует даже гениальность – вот ведь и Отечественная война 1812 года была выиграна трезвостью ума Кутузова, и ни блеск «стратегического мышления» Бонапарта, ни его умение размещать артиллерию так, что люди превращались в развороченное, дымящееся мясо скорейшим и эффективнейшим образом, не справились с последствиями вроде бы выигранного Бородинского сражения и с недолгим стоянием в безропотно сданной русскими Москве.

И есть незримая связь между хорошенькой нашей шатеночкой и обрюзгшим одноглазым полководцем, а заключается она в трезвом умении понять, что именно этот путь, вдоль которого не наяривают оркестры и не гремят салюты, который пролегает по раскисшим дорогам и шатким мостам, мимо воняющих выгребных ям и вгоняющих в уныние пожарищ, именно он – единственный.

Но если хочешь дойти до цели, то иди!

Вот Джока и шла, год за годом отвоевывая все больше самостоятельности, на что со смесью опаски и надежды взирали родители и бабушко-дедушки, – все как на подбор служивые, государевы люди, – той самостоятельности, которая исключает малейший намек на «служивость» и «государевость».

Не препятствовали своей ненаглядной, надеясь на неизменяющую ей трезвость ума, и не подыскивали для нее теплого местечка в госструктурах, где университетский диплом – «корочка», а университетские знания – память о чем-то милом, но не нужном, как годами хранимые свадебные туфельки.

Где каменная задница необходима, а светлая голова вредна.

Потому же приветствовался и выбор ею мужа, наркотически упивающегося очередным боем, краем очередной мрачной бездны… Далее по Пушкину, если не слово в слово, то суть в суть.

Но в тот вечер у Доктора Фауста нашей Джоке было как-то непривычно двойственно, одновременно радостно и грустно, – подобно тому, как чувствуешь себя под слепым дождем, когда прохладные струи и горячие лучи, по всем своим свойствам противоположные, объединяются в том редком согласии, которое зовется полнотой жизни.

Она почти не вслушивалась в мужской разговор, лишь отмечая краешком сознания, что Наумыч – как всегда – точен и изыскан в формулировках, что Сережку его вечный вихрь воображения зашвыривает куда-то в такие дали, где ничья нога не ступала да и вряд ли, за ненадобностью, ступит, а Юрка по-княжески снисходителен и к чрезмерной рассудительности старого, и к избыточной горячности малого…

Впрочем, бог с ними, с Сережкой и Юркой – Троцким и Гвидоном, – она видела их и вчера, а уж сегодня, в субботу, будет видеть до глубокой ночи на тусовке в любимом баре. Да и завтра, в воскресенье, проведет с ними несколько часов среди большой компании однокурсников, пока еще испытывающих потребность раз в месяц видеть лица, к которым привыкли за прошлые пять лет; однокурсников, уже не бесящихся и не орущих, но занятых своими карьерами, заработками, а некоторые – и детьми… Но Бог с ними, и дай Он им все положенное, а вот сегодняшний вечер – это все же только Наумыч, Доктор Фауст… Нет, к черту имена, фамилии и прозвища, лучше сказать, что только этот дух прошлого, который материализовался, покойно расположился в кресле и привычно слился с ним.

И все же странно, очень странно, что Светка полюбила в нем мужчину, ведь он – неизмеримо больше, чем гендер, чем даже вообще человек; он – словно бы то время, та эпоха, которую, вопреки всему, хочется называть славной.

Вопреки – да, это самое нужное и точное слово, но почему?

Надо разобраться… И ее трезвый ум заметался подобно человеку, с хмельной горячностью ищущему среди хорошо знакомых ему вещей что-то совсем незнакомое…

Но он все же был дьявольски эффективен, ее ум, спрятавшийся за загадочной полу- или даже четверть-улыбкой: поиски продолжались краткий миг – и незнакомая вещь оказалась знакомой, но забытой. Знакомым, но забытым словом «личность».

И ответ получился вычеканенным, как восхищающие ее формулировки Доктора: «Потому что многие из тех, кому жестокий век назначил быть винтиками, функциями и пушечным мясом, сохранили внутреннюю независимость и отбыли свой жизненный срок личностями – вопреки».

«Но полноте, – возразил бы ей Доктор, если б каким-то чудом услышал эту мысль, – а разве можно быть личностью – благодаря? Личность – всегда вопреки, всегда богоборчество, и нюанс лишь в том, что, борясь с Богом истинным, личность с Ним неразделима, а, принуждаемая уживаться с богами ложными, с ними несовместна».

И Джока радостно с этим согласилась, однако потом еще раз отметила, что Светку она все же не понимает и никогда не поймет.

Восхищаться Доктором Фаустом – конечно!

Благоговеть перед ним – да, да, да!

Но полюбить в нем мужчину?! Возжелать владеть им?! Им – такой космически огромной собственностью?!

Или Светка способна любить ради процесса?! Не желая обладать?! Если так, то она, прозванная Джокой, подругу тем более не понимает и никогда не поймет.

Для нее любви без стремления безраздельно владеть любимым – не существует!

– Да барышня наша, кто ж еще?! – вдруг услышала она. – Кто ж еще с этим справится?

– С чем я справлюсь? Простите, не расслышала…

– Трудно расслышать, когда не слушаешь, – и подмигнул так многозначительно, что Джока вмиг уверилась: он-то все, проговариваемое ею мысленно, расслышал.

И от этого теплая волна затопила ее сердце, и так ей стало хорошо, что недавнее, очень трезво принятое решение родить ребенка не позже чем через три года стало чем-то совсем другим, нежели просто трезвым решением, – оно стало острым желанием ощущать подобную теплоту в сердце часто, очень часто, как можно чаще, в ответ на каждую гримаску ребенка, на каждое смешно исковерканное им слово, на каждый распахнутый взгляд, подтверждающий: «Ты – это я, а я – это ты!»

Нет, решительно, то был странный вечер!

– А справитесь вы, – продолжал Доктор, – с организацией сервисно-монтажной службы. Человек семь в Недогонеже, но это на пике, а пока два-три. Плюс временные бригады для выполнения крупных заказов.

– Да она своими ручками ни один тахограф не подсоединит, ее же монтажники на хер посылать будут! – возмутился Троцкий.

– Ох, парень, плохо же ты знаешь свою жену! Тот из них, кто ее хоть раз пошлет, кланяться ей потом за квартал будет. А насчет «своими ручками»… В капитаны никто и никогда не пробивался из кочегаров, механиков или электриков. Всегда из штурманов… Не задумывался почему? Ты – прирожденный директор по развитию и сможешь стать неплохим генеральным. А идеальный исполнительный директор – это она. Но одновременно и идеальный финансовый директор, так что придется вам на двоих взять сразу четыре должности.

– Как хорошо, на меня должностей не осталось! – возликовал Гвидон.

Вернее, вроде бы возликовал, потому что нотку досады в этом «хорошо» Доктор Фауст все же уловил.

– А ты, дорогой мой Князь, будешь работать Князем. То, что теперь по-новому называется Government Relations, или лоббизмом, в социалистическую нашу старину именовалось «пролезть без мыла в любую жопу». Умение дорогостоящее, а у тебя оно – врожденное и дармовое. Большая удача!

Они вломились в рынок, и, вопреки присказке Гвидона «тупые мы, но везучие», дело было не в улыбках Фортуны…

К слову сказать, та московская компания, которая, преисполнившись столичного снобизма, сказала по поводу установки тахографов свое «фи», вскоре сошла на нет, внедрением ничего интеллектуального в логистические потоки так и не отметившись. Гвидон же, заслышав, что одно из наших «национальных достояний» собирается оснастить тахографами свой необъятный парк грузовых автомобилей, не поленился пройти по длинной цепочке сколковских знакомых, твердя одну и ту же фразу: «Мы согласны на рабский труд!» И оказалось, что «негры» на наших просторах и в наше время нужны не менее, чем оные без кавычек – на просторах иного континента и в иные времена. Вследствие этого, натренировавшись на оснащении парка нескольких близлежащих автопредприятий, десять поштучно отобранных Джокой монтажников в конце декабря оказались за несколько тысяч километров от родного Недогонежа.

В городе, истинного названия которого мы упоминать не станем, а скроем его под метафорой «Дверь в кладовую подземных сокровищ, по сравнению с которыми содержимое пещеры Аладдина выглядит жалкой заначкой». Или, если короче, в городе «Дверь».

Все протекало, как советская предновогодняя штурмовщина, слегка припудренная новым экономическим лексиконом: в конце августа «достоянием» был объявлен конкурс на оснащение трех тысяч грузовых автомобилей разной грузоподъемности, разбросанных по добывающим предприятиям в радиусе шестисот километров от «Двери».

Через месяц конкурс был выигран заранее для того назначенной дочерней фирмой «достояния».

Еще через месяц субподрядчиком «дочки» стала ее собственная «дочка», заказавшая в Германии три тысячи тахографов.

В последний день месяца, означенного в договоре поставки, большой контейнер с тремя тысячами аккуратных коробочек миновал таможню и прибыл на соответствующий склад города «Дверь», где в нетерпеливом ожидании маялись монтажники «Тахонета», субподрядчика «дочкиной дочки».

Теперь давайте считать.

Один монтажник может за смену установить и активировать пятнадцать тахографов.

Соответственно, десять монтажников – сто пятьдесят.

Стало быть, три тысячи бортов будут оснащены за двадцать рабочих дней.

Три дня кладем на хвори и неприятности типа нелетной погоды, еще три на помывки, отсыпания и приятности типа чьих-то дней рождений. По всему получается, что к Новому году в зале прибытия недогонежского аэропорта монтажники попадут в нежные объятия жен и не совсем жен, а Троцкий, Джока и Гвидон поздравят себя и друг друга с тем, что хотя прибыли нет и в помине, однако репутация надежной фирмы «Тахонетом» обретена.

Но первого декабря бригадиру монтажников сообщили, что в город «Дверь» для переоснащения в теплых боксах прибудут максимум четыреста автомобилей, а остальные две тысячи шестьсот так надолго – на двое суток – с текущей работы снять невозможно. Придется, стало быть, с ними работать на местах, то есть в радиусе, как мы уже упоминали, шестисот километров.

– Мы на такое не подписывались! Мотаться по зимникам хер знает куда и впахивать на морозе мы ни за какие деньги не согласны, – заявил по телефону бригадир Джоке.

И в голосе его была свойственная «примосковским» губерниям холопская хамоватость, оставшаяся и после того, как генетическая память о дворянских зуботычинах почти выветрилась. Подобные интонации редко встречаются в бывших казацких краях и на уральско-сибирских просторах, где куртуазности тоже маловато, однако и грубоватость другая, без желания унизить.

Джоку, кубанскую казачку, девушку – по меркам Недогонежа – пришлую, местная куражливая наглость заводила с пол-оборота:

– Отлично! Тогда, раз не подписывались, покупайте обратные билеты и выметайтесь из «Двери» к чертовой матери!

Но при этом осталась верна себе, и в голосе ее нежности было поболее, чем у прабабушек в те минуты, когда они шептали: «Бери меня, я твоя!»

– А деньги, Рит?! – бригадир сдал назад – видимо, память о прошлых зуботычинах все же вернулась.

– Работайте с машинами, прибывающими в «Дверь» и ждите кого-нибудь из нас!

Троцкому лететь в «Дверь» было бесполезно – либо всех поубивает, либо сам будет убит. Джоке – полезно… но все же… посылать на тридцатиградусный мороз, в кодлу ежедневно набирающих звероподобность мужиков хрупкую «комиссаршу», да еще и без нагана…

В общем, полетел Гвидон.

А прилетев, сразу понял, что нежелание монтажников ехать в глубь неприветливой тундры – это, на самом-то деле, желание получать весомые надбавки за согласие поехать.

Рынок, мать его!

И выяснилось, что Князь, источающий сияние любви и дружбы, может быть властным и неуступчивым.

– Мужики! – сказал он. – В Недогонеже вы радовались, если удавалось через фирму «Муж на час» получить заказ починить где-нибудь розетку. Даже не заказ, а заказик, рублей на семьдесят, с расчетом на то, что, починив и сославшись на отсутствие сдачи, поимеете на чай еще тридцатку. Здесь же, в «Двери», за каждый установленный тахограф вы получаете двести пятьдесят. На выезде готов платить четыреста и суточных не двести, а триста пятьдесят.

– За каждый обслуженный на выезде борт – семьсот. Суточные – пятьсот. Это наша согласованная позиция, – подал голос бригадир.

– Вот твой билет, – ответствовал Гвидон, – вылет через три часа, поспеши, «летак» ждать не станет, зато Маргарита тебя ждет не дождется. Остальным даю на размышление три минуты. Желающих торговаться прошу учесть, что я уже нанял пять человек из местной мастерской, у которой мы перехватили этот заказ. Им действительно готов платить по семьсот, поскольку экономлю на суточных. Завтра, если неправильно поразмышляете, готовы подключиться еще пятеро аборигенов.

Он поймал себя на том, что таким же тоном и такими же рублеными фразами говорил Доктор Фауст, рассказывая на лекциях об особенностях авторитарного стиля управления, а еще о том рассказывая, что подобные методы неизбежно сопровождаются тотальным искажением информации. И внутренне с этим согласился, поскольку сам, в этот самый миг, искажал за милую душу, блефовал отчаянно – в общем, просто гнал понты: в ответ на предложение поработать на «Тахонет» монтажник из мастерской, которого звонок из Домодедова разбудил на хмуром западносибирском рассвете, ответил: «Ладно, подумаем, но учти, тебе это дорого обойдется!»

И дал отбой, даже не уточнив, насколько дорого.

Чуть позже, кстати, выяснилось, что разбуженный тоже гнал понты: местные были не против под Новый год подзаработать и, привыкнув мотаться по необъятному краю, не считали, что выезд должен оплачиваться как-то особо. Так что потеря в количестве достаточно умелых рук и хоть как-то соображающих голов была невелика – бригадир и еще двое малодушных недогонежцев.

Но неприятности подстерегали с другой стороны: полетели в тартарары все нормативы по суточному оснащению автомобилей. То есть, конечно, если б они, «Уралы» и КамАЗы, собирались в кучку да двигатели бы вовремя разогревались, чтобы к металлу на тридцатиградусном морозе можно было прикасаться в тонких перчатках, а не в толстенных рукавицах… Да еще если бы… Да еще кабы… Короче говоря, запланированные пятнадцать подсоединенных и активированных тахографов на одного монтажника в день оказались так же реальны, как планы пятилеток, которые могли быть выполнены, согласно победным рапортам, и за три года, и за четыре, но на самом деле, не выполнялись и за семь.

Еще короче говоря, к 29 декабря, когда недогонежские монтажники должны были улетать домой, когда все работы должны были быть закончены, а акты их сдачи-приемки подписаны, четыреста двадцать три машины остались необорудованными.

То есть работы – дней на пять максимум.

Однако это если б они имелись, желанные пять дней! Но на Новый год людей надо отпускать по домам, а не отпустишь – все равно разбегутся. Потом, после Рождества, придется вновь собирать их в этом жутком отдалении от Недогонежа, а это дополнительные расходы на перелет, проживание, командировочные… Плюсом к этому и минусом к бюджету «Тахонет» будет обескровлен строгими штрафными санкциями за просрочку исполнения контракта – ведь «национальное достояние» в таком строгом государстве, как наше, не может не быть наистрожайше строгим!

– Падай этому транспортнику в ноги! – орал Троцкий, когда Гвидон, посчитав грядущие убытки, позвонил ему с классическим расейским месседжем: «Все пропало!» – Оближи ему жопу, чтобы подписал акт тридцать первого декабря, пусть хоть штрафных санкций не будет! Пообещай, что к середине января всё сделаем. Все наши резервы при этом просрем, но хотя бы репутацию сохраним!

– А если не поверит? – уныло спросил Гвидон, которого в Сколкове, в строгом соответствии с принципами зреющего капитализма, обучили просчитывать стресс-тесты.

– Тогда, – сказал Троцкий таким страшным шепотом, что в сравнении с ним любой стресс-тест выглядел бы программой свадебных торжеств, – тогда пусть возьмет тебя в залог и, приковав к батарее, запрет в подвале…

– Ладно, – сказал тридцатого декабря озверевший от предновогоднего бурления транспортник, весь вид которого свидетельствовал, что видеть валяющимся у себя в ногах он не хотел бы и президента, – ребята вы вроде ничего. Не то что в прошлом году нам какие-то москвичи такие навигаторы на «Уралы» наляпали, что мы наши машины потом на мониторе видели где-то в районе Буэнос-Айреса. Давай акты, подпишу. Вот только сегодня сюда водилы семьдесят шесть бортов пригонят. Нужно всю вашу подготовительную работу по датчикам скорости провести, акты технической готовности подписать – и к десятому чтобы тахографы на всех стояли. Присматривающего нашего человечка на все дни этой работы, хоть на тридцать первое, хоть на первое, мы выделим. Ему потом все равно трехмесячный отпуск отгуливать. На этом и разойдемся, лады?

– А остальные триста сорок семь бортов? – спросил Гвидон. – Где они?

– Кто их знает, – глухо ответил транспортник, и счастливый Князь впервые тогда подумал о себе, друзьях и их новоявленной фирме: тупые мы, но везучие!

А еще подумал, что система ГЛОНАСС, обнаружившая какие-то «Уралы» где-то неподалеку от Буэнос-Айреса, не так уж, возможно, была неправа.

Однако с приехавшими в «Дверь» семьюдесятью шестью грузовиками тоже нужно было разобраться, – и Гвидон, заявив монтажникам: «Война закончена, спасибо!», решил, дабы вышло дешевле, за пять дней оснастить тахографами все понаехавшее самолично. Тем более что спать предстоит хоть и в той же квартире, которую делил с недогонежской бригадой, однако уже с повышенным комфортом, уже не на раскладушке, как все ночи до этого. Кстати, бригада эта сильно его уважала за то, что он, распоряжаясь днем людьми, работой и деньгами с уверенностью большого босса, по вечерам становился самым скромным из жильцов…

А утром 31 декабря ему было явлено чудо…

Интересно, как часто мы в России все хорошее, что с нами иногда случается, числим по разряду чуда. Почти никогда не произносим: «Удача мне улыбнулась», понимая, что Фортуне положено быть постоянно осклабившейся лишь по отношению к мажорам, а нам, зауряд-рожденным, лишь изредка достается ее ухмылочка в виде горящей путевки в отель четыре звезды, однако – о чудо! – по цене трехзвездочного…

Так ведь и эту мимолетную ухмылочку надо суметь заметить, и ее, заветную путевочку, надо успеть хватануть!

Но ура, успели! – и летим к иным вроде бы берегам, однако же и на этих «иных» нам мозолят глаза те, кто кайфует в пятизвездочных, небрежно заплатив за них по полной и щедрой мере, кто и ступает увереннее нас, и говорит громче, чей комфорт обеспечен не случайно незанятыми, но положенными по праву рождения местами в VIP-мире.

Что вы там говорите? Сальери завидовал Моцарту так сильно, что даже отравил? Ну, во-первых, не отравил – теперь доподлинно известно, что это все Пушкин гениально насочинял, а во-вторых, сильная зависть творца к другому творцу благотворна хотя бы тем, что заставляет и его карабкаться к вершине в поисках совершенства.

Но ноющая зависть зауряд-рожденных обездвиживает их, как долгое несварение желудка.

«Однако все это – о слабаках и слюнтяях, – думал Гвидон, в очередной раз протягивая красный проводок к датчику скорости, зеленый к спидометру, а желтый – к блоку навигации, – это все относится к слабакам, целый год ожидающим приход той ночи, когда уместно поздравлять с новым счастьем так радостно, будто старого у них имелось в приевшемся избытке. Они, слюнтяи, не смогут установить семнадцать тахографов за смену, хотя по норме полагается пятнадцать, а реально выходит, дай бог, чтобы тринадцать, будь оно все проклято! А я могу – потому что деться некуда! Потому что освещенный прожекторами необъятный транспортный двор заставлен бортами, а в теплых боксах их еще тоже немерено. Потому что мучаюсь всего только с семнадцатым и завтра, Первого января, приду, чтобы оприходовать еще семнадцать, потом второго приду, третьего… а на четвертое останется всего восемь. Но потом еще два дня, чтобы всю эту кучу тахографов активировать. Господи, за что мне это?! Неужели только за то, что не слюнтяй и не слабак?!»

Но все же утром 31 декабря чудо было явлено: когда невыспавшийся Гвидон оказался один перед стройными, но враждебными рядами необорудованных тахографами автомобилей, то вдруг понял (вот оно, это «вдруг», этот деликатный стук доброго волшебника в дверь злой нашей повседневности!), что колючий мороз сменился приветливостью совсем небольшого минуса, что снег, еще вчера неуступчиво скрипящий под ногами, сегодня обнимает подошвы ботинок, как слегка поддавший приятель – запоздавшего собутыльника, что работать можно не только без рукавиц, но и снимая время от времени перчатки…

А когда Князь возвращался в опостылевшую квартиру, утешая себя тем, что его новогоднее одиночество за бокалом знаменитого сицилийского вина – эту выбившуюся из суточного лимита трату он себе все же позволил – будет нести оттенок чего-то подлинно дионисийского, то, почти совсем уже утешив, вдруг (и опять это «вдруг», этот предвещающий стук в дверь!) увидел Джоку и Троцкого.

– Закусь имеется? – радостно осведомился он, наобнимавшись. – А то у меня бутылочка «Монте Пьетрозо Шираз» припасена.

– Что за буржуазные замашки, – поморщился Троцкий, – пить на севере южное вино?! Я привез пол-литра спирта!

И стало ясно, что наш для друзей «просто Сережка» искренне воспринимает себя как реинкарнацию организатора Октябрьского переворота и победоносной Красной Армии. Как пусть не внешнюю копию, – круглое, славянское лицо Сережки никак не копировало семитские черты физиономии Льва Давидовича, – но как внутреннее подобие человека, который на севере, а впрочем, и на юге, не баловал себя тонкими букетами изысканных вин, но хлобыстал, когда требовалось не спать сутками, спирт с кокаином; который в самые критические минуты не скулил: «Социалистическое отечество в опасности!», но выбрасывал в массы фанфарно-бодрящие лозунги: «Все на разгром Колчака!», «Все на разгром Деникина!», «Сбросим Врангеля в море!». После чего размещал за спиной наступающих частей заградотряды, придававшие лозунгам особую убедительность.

…И в час ночи, когда страна уже расцвечивала небеса богатыми фейерверками, орала, пела и целовалась, Троцкий заявил:

– Юрка, поспи часика четыре, заслужил! Рита, ты тоже прикорни, хотя бы до трех. А я – работать!

…Джока прикорнула ровно до трех, как и было велено, потом час еще возилась, наполняя термосы кофе и чаем, нарезая хлеб, сырокопченое мясо и сыры, а в четыре тридцать уже тянула первые проводки к датчику, спидометру и блоку навигации.

…Гвидон проснулся точно в пять, как и было скомандовано, а в половине шестого уже пустился наперегонки с Троцким, с легкой завистью отмечая, что тот, изредка прихлебывая то спирт, то воду, работает возмутительно быстро.

К вечеру второго января семьдесят шесть тахографов были установлены, откалиброваны и активированы.

И тогда Троцкий заявил:

– Доктор Фауст был прав, говоря, что мы через жопу все делаем. На Рождество заявимся к нему, пусть устроит образцово-показательный разбор полетов.

Гвидон хотел было его выматерить за то, что не только сам отказывается ликовать, так еще и у других ощущение победы низводит, но потом понял – бесполезно! Все равно не услышит, поскольку внутренним своим – не подверженным чувству удовлетворения, взором видит сотни тысяч, миллионы грузовиков и автобусов страны, еще не оборудованных тахографами, датчиками уровня топлива, расходомерами, средствами автомониторинга и мониторинга психофизического состояния водителя – подобно тому, как прообраз его с ненавистью взирал когда-то на глобус, возмутительно мало закрашенный цветом пламени мировой революции…

И подумал Гвидон: «Вот же псих, никогда расслабиться не даст!»

И посмотрел на Джоку, улыбающуюся даже сейчас, когда руки исцарапаны в кровь, а ногти обломаны до мяса…

И еще подумал Гвидон: «Бедная Джоконя, ей-то его всю жизнь терпеть!»

А в самолете, мешая русский и английский, набрал хорватке Благе эсэмэски, общим числом восемнадцать, в которых описал жизнь свою в течение пяти лет, прошедших с момента их праздника любви в Дубровнике. И спросил, не вышла ли она сдуру замуж. И признался, что псих он – не намного меньший, чем его лучший друг. И поинтересовался, сможет ли она стать такой же страстотерпицей, как Джока.

И вот ведь как все обернулось: слух об этих ненормальных ребятах из Недогонежа, которые впахивая и в новогоднюю ночь, и Первого января, и второго, сделали всё по уму, пусть не пронесся, пусть не прошел, пусть всего только прошелестел «по всей Руси великой» – но эта Русь великая так устала от тотальной необязательности, повсеместного кидалова и забубенной хлестаковщины, что, благодаря сарафанному радио, заказчики к «Тахонет» потянулись.

И еще одно способствовало интенсивному наполнению клиентской базы: свысока похвалив агентуру Доктора Фауста, руководство одной из самых крупных инфраструктурных дочек «достояния» предложило пропускать через «Тахонет» десятки миллиардов рублей за якобы выполненные работы, разрешив при этом оставлять себе процента два-три. Получив категорических отказ, напророчило «чистюлям» и «девственникам» мрачную рыночную судьбу, однако – и так иногда, хотя и редко, случается – вскоре проворовалось настолько вопиюще и явно, что не прихлопнуть эту «прачечную» вместе с уже соблазненными ею фирмами-«прачками» было уже невозможно. А Троцкий, Джока и Гвидон, сохранившие «чистоту» и «девственность», укрепили тем самым репутацию людей серьезных.

Вот так они стартовали. А что ответила Гвидону хорватка Блага и как потом, вплоть до 2019-го, жилось якобы второстепенным персонажам нашим – обо всем этом позже.