Обманул и тебя, и себя: не далась мне теория ни за три года, ни за пять лет. Но зато понял, как выглядит синтез двух «разнонаправленных» энтропий, увидел чудесно симметричную формулу, точно отражающую гегелевский закон борьбы и единства противоположностей. И самое главное, окончательно сообразил, что, говоря о человеческих сообществах, надо иметь в виду моряцкую остойчивость, а не виброустойчивость, хотя и между ними тоже есть связь, глубокая и мистическая.

Смог отказаться от твоей красоты только потому, что обрел красоту формулы, а судьба не позволила бы, чтобы со мною были и она, и ты.

Утешься, как утешаюсь я: в иных мирах эту жертву приняли и оценили, коль скоро позволили заглянуть туда, где хранится самое главное знание.

Поначалу думал, что именно сегодня смогу говорить с тобою легко, но нет, становлюсь все серьезнее и, дай Бог, чтобы не скучнее, – и это в часы торжества, когда все, что казалось недоказуемым, доказал.

Да, Светлячок, все понял, все доказал, на некоторых исторических примерах, которые приходили в голову, адекватность своей модели подтвердил – и потому нахожусь сейчас в отчаянии, а не в ликовании, поскольку во всех разобранных мною ситуациях совершались одни и те же, словно бы дьяволом внушенные ошибки, которые хуже преступления.

Все – и гениальный Цезарь, и бездарный Брежнев, и самовлюбленный Бонапарт, и психопат Гитлер и параноик Сталин – всё делали с точностью до наоборот, и, что самое страшное, всеми нынешними делается так же, а потому и последующие не выскочат из той же колеи и либо будут выбирать правильные пути для достижения ложных целей, либо ложные пути для достижения целей правильных.

И вот истощение надолго, как для Франции после Наполеона.

Или навсегда, как для Советского Союза после Сталина… И нужно бы во имя исторической точности добавить: «как для Германии после Гитлера», однако гениальный план Маршалла, гениальные Аденауэр и Эрхард и величие немецкого народа явили нашей планете нечто космологическое, до сей поры непонятое и недооцененное.

Что ж, слава Германии! А еще Голландии, Швейцарии, Австралии, Новой Зеландии, Канаде, Дании и скромному Парагваю – их нешумное существование, их никем не воспеваемое развитие внушают надежду на то, что человечество выживет! Но даже если выживет, то названия прочих стран, включая упоминаемые ныне ежесекундно США, Китай и Россию, лет этак через сто будут названиями местностей. А в худшем случае – надмогильными надписями. И все это следует из моей модели остойчивости больших людских сообществ, которую – даже если она станет известна – сочтут, конечно же, полной херней…

Ладно, поменяю тему и перескажу монолог отца о том, как он организовал ликвидацию Льва – не для того, чтобы тебя отвлечь или развлечь, а потому, что после этого убийства возникшие по всему миру новые очаги производства энтропии разнесли в конце концов Советский Союз к чертовой матери.

И я это, применив свою модель, доказал! Конечно, у той катастрофы были и есть причины «посущественнее»: войны, экономика, обессиленная бесконечным и бессмысленным производством танков, снарядов, бомб и ракет; все более яростное желание «братских республик» стряхнуть с себя покровительственную длань дряхлеющей России; примитивное мышление Игрока, а потом, еще более примитивное – его наследников…

Все так, однако есть и вроде бы ничтожная масса мухи, севшей на мост в тот самый момент, когда он и без того перегружен тяжестью проходящего состава – и вот от этой-то суммы двух несопоставимо разных весов лопается какая-то заклепка в креплениях несущих конструкций – и все, мост обречен…

Вот и убийство Льва Троцкого стало такой мухой.

А рассказывал отец вот что:

«Случилось, мальчуган, кое-что разбередившее душу: посмотрел месяц назад в Доме кино телефильм, в котором снялся Витторио де Сика, его старшая дочь, двое сыновей и жена, Мария. Именно она меня больше всего интересовала, хотя разговорный итальянский еще раз с удовольствием послушал и де Сика – великий, конечно, режиссер, выведший в мировые знаменитости Софи Лорен и Мастрояни. И звезды эти неоднократно, конечно же, встречались с Марией, женой режиссера, двукратно целовались с нею и не знали, наверное, что она – сестра Героя Советского Союза Рамона Меркадера, отсидевшего в мексиканской тюрьме двадцатилетний срок за убийство Льва.

Единокровная, правда, сестра, по отцу, по барселонскому фабриканту Пабло Меркадеру; и вторая его жена, мать Марии, была ничем не примечательна, однако первая, Каридад, богачка и аристократка, родив Пабло пятерых детей, из убежденной католички перековалась в анархистку, потом в социалистку, а закончила эту череду, став сталинисткой и любовницей Берии.

Но что это я сетую на неведение киноидолов и киноидолиц! – главное, что о Льве не забывали ни на год, ни на месяц, ни на день! У нас-то о нем, по привычке обмазывая дерьмом, вспоминают разве что на лекциях по истории КПСС, но за границей, особенно для молодежи, он всегда кумир, бог! Маркса чтут как философа и политэконома, Ленина как пропагандиста, Сталина считают патологически кровавым диктатором, – но подлинным, беспримесным, бескорыстным революционером, почти Христом – только Льва! Ему явно, не скрывая этого, поклонялся Че Гевара, а Кастро, чтобы не спугнуть Кукурузника и Бровастого, поклонялся тайно.

Мао Цзэдун и Ким Ир Сен, вроде бы о нем не упоминая, книги его знали наизусть.

Леваки всего мира говорили о нем с придыханием, его проклинали власти всех стран, на него молились «красные бригады» в Италии и Германии, а в шестьдесят восьмом французские студенты с его именем шли на баррикады.

Даже великий математик Лоран Шварц больше всего гордился не теоремами своими, а тем, что в молодости был ярым троцкистом… Да что это я в прошедшем времени! – не просто поклонялись, а поклоняются и, попомни мое слово, будут поклоняться, покуда кто-нибудь мечтает перетряхнуть и переустроить этот говенный мир! Послушай…»

И медленно, с расстановкой, полузакрыв глаза, стал декламировать, как любимые стихи:

«“Vaterlandslose Gesellen” (“субъекты без отечества”), – сказал … германский император про тех своих соотечественников, которых не опьяняет лошадиный топот национального величия. Пусть так. Пусть они лишены того официального отечества, которое представлено канцлером, тюремщиком и пастором. Но поистине блаженны сии лишенные отечества: ибо унаследуют мир!

Я люблю мое отечество во времени – этот в бурях и грозах рожденный двадцатый век. Он таит в себе безграничные возможности. Его территория – мир. Тогда как его предшественники теснились на ничтожных оазисах вне исторической пустыни»[24].

Теперь уже не он мне, а я тебе: оцени, Сверкающая моя, как сказано! Конечно, это кружило и кружит голову – ну и что мог противопоставить этому Сталин со своим примитивным русским? Что из сказанного им жгло сердце? «Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои…»? Сказал бы прямо: «Спасайте страну, люди русские, я обосрался, наврав вам, что вот-вот, малой кровью, завоюю всю Европу. Спасайте себя, побеждайте Гитлера, ибо под ним будет еще хуже, чем подо мною. Гораздо хуже, хотя вы и представить себе не можете, как такое возможно. Но уж поверьте мне в последний раз…»

Льва задавила неприязнь заурядностей и ненависть ничтожеств, и единственный памятник ему – его статьи и речи. Может быть, когда-нибудь забудут об Октябрьском перевороте, о созданной с нуля победоносной армии, но книги его будут читать всегда!

Особенно те, кто горячечно мечтает о славном будущем человечества, всего человечества в целом как особого рода субъекта, понимаешь?!

Ладно, увлекся, прости! Возвращаюсь к рассказу отца.

«Изнывая от жары и желания, сидел в автомобиле рядом с Каридад в богемном Койоакане, в домах которого художники создавали революционное искусство. Здесь жил художник Диего Ривера – у него поселился Лев, только-только получивший в Мексике политическое убежище. Ненадолго поселился, но успел соблазнить Фриду, жену и музу Риверы, а затем высокомерно отмахнулся от скандалов оскорбленного в лучших социалистических чувствах мужа и купил расположенный на соседней улице дом, окруженный высоким забором.

Еще и укрепленный после шумного, бравого, но неудачного нападения группы Сикейроса, тоже художника и тоже революционера…

Сейчас не представляю, как мог тогда наслаждаться тем бедламом, в который превратилась моя жизнь после получения задания ликвидировать Льва, – и ведь прекрасно понимал, что в случае выполнения задания «в крестах» окажутся максимум две-три груди, зато если “объект” уцелеет, то головами будут “завалены” все кусты близ Лубянки…

Однако задорный трахарь, чуть старше сорока лет, – наслаждался!

Вместе с Берией на приеме у Игрока был Павел. Я спокойно относился к тому, что он после опереточно яркого устранения украинского националиста занял пост на ступеньку выше моего: понимал, что не имевший тесных связей с репрессированным руководством внешней разведки стройный красавец хохол всегда будет вождю милее меня, связи имевшего, не стройного, не красавца, да и, прямо скажем, не хохла. Но и Павлу, и мне на подобную ерунду было насрать. Мы с ним даже не друзья – а близнецы разной внешности и национальности. Одинаково сильные профессионалы, увлеченные общим делом, одинаково отчаянные болельщики “Спартака”, хотя остальная Контора высшим своим долгом почитала вослед начальству болеть за “Динамо”, – однако нам Берия это фрондирование, эту “фигу в кармане”, прощал.

Только два различия было между мною и Павлом: я мигом схватывал новые для меня иностранные языки, а ему это казалось чудом; я считал своим долгом уложить в постель любую приглянувшуюся мне бабу, а он, которому они готовы были дать после первой же его ослепительной улыбки, искренне не понимал, зачем нужны прочие, если у него уже есть замечательная жена. Но секретов у нас друг от друга не было – и мы целый час ходили по хилой, просматривающейся со всех сторон березово-ольховой рощице в окрестностях Мытищ, всего в полукилометре от строящихся для Лесотехнического института двухэтажных деревянных домов, и Павел пересказывал разговор со Сталиным. Пересказывал, как один первоклассный разведчик другому первоклассному разведчику – то есть во всех микроскопических подробностях, которые нам, первоклассным, много о чем говорят…

Топтуны из контрразведки вынуждены были ходить вокруг да около наших генеральских эмок, которые мы оставили метрах в ста пятидесяти, на опушке, – и клацали, конечно, зубами от ярости, что ближе подобраться не могут и что отымеют их за это без вазелина…

А мы понимали: приказ пасти нас отдал лично Сталин, таким образом обозначая важность задания, а Берия был вынужден подстраиваться под уровень мышления вождя. И до сих пор меня бесит, как тупо и примитивно давал нам Сталин понять, что хочет «насквозь нас видеть». Бесит, что он пытался «насквозь увидеть» нас, лучших спецов мира, с помощью тупой наружки! Ладно, хер со мной, мало ли что меня бесило и бесит, – но разве уровень таких его решений не демонстрировал, что, случись война с фрицами, страна будет на волосок от гибели?!»

Отвлекусь на секундочку, Светлячок: отец мой был человек темпераментный, иногда – наигранно темпераментный, однако когда требовалось, умел сливаться с мирной окружающей средой не хуже хищника, прикидывающегося травоядным. Году этак в тридцать шестом Павел отплывал из Гавра в Союз, а отец, прикрывая его на всякий случай, следовал за ним до самого отплытия. Павел вспоминал, что, оглянувшись на последней ступеньке высокого трапа лайнера, не смог выделить отца в потрепанном плаще и стареньком беретике в кучке полноватых французов, тоже в потрепанных плащах и стареньких беретах. Все они курили «Голуаз», но тут отец, жадно затянувшись, будто бы произнес: «Счастливого пути!» – ведь огонек его сигареты засветился в полутьме причала чуть ярче, чем огоньки сигарет всех прочих, курящих прижимисто. Всего только раз так глубоко затянулся, но был уверен, что Павел заметит, и тот заметил – вот какого класса это были профессионалы!

Но когда ему вешали на хвост наружку свои же, вешали только потому, что очередной назначенец Игрока решался продемонстрировать истинно чекистскую бдительность, отец свирепел.

…Однажды – это было вскоре после его возвращения из Испании – мы с ним ехали на троллейбусе по улице Горького. Он расспрашивал меня об учебе, – я недавно переехал из Баку в его семью, не хотел мешать матери налаживать жизнь с мужем, которого она обрела наконец после четырнадцати лет строгого одиночества, – как вдруг буркнул, не меняя обычного веселого выражения лица: «Выходим!» Следом за нами выскочили двое, практически наткнулись на него – и он, не таясь, заорал: «Пошли на хер, пристрелю!» Прохожие брызнули в разные стороны, эти двое попятились на проезжую часть, а отец, трясясь от непоказного бешенства, вопил им вслед: «Вы когда таких, как я, пасете, гримируйтесь хотя бы, а то рожи у вас уж больно легавые!»

А в это же самое время на золото, вывезенное им из Испании, вовсю закупалось оборудование для новых авиазаводов… Правда, в это же самое время вызволенного им когда-то из китайского плена маршала Блюхера пытали в Лефортовской тюрьме.

Но продолжу его рассказ.

«Из того, как, цедя одну банальщину за другой, рассуждал Сталин об устранении Льва, – как о том, например, что давно пора вымести в кювет кучу мусора, лежащую на пути у радостно шагающих колонн, ясно следовало: не будет он спать спокойно, пока не уснет навсегда пророк мирового переустройства. Сумел заставить страну проклинать с хрипами ужаса проектировщика, по чьим “чертежам” осуществлялись коллективизация, индустриализация и милитаризация, но при этом обожествлять его, рябого прораба, – это сумел. Но спать спокойно, пока проектировщик жив, не научился.

Да, в библиотеке Сталина именно тома сочинений Льва, а не Ленина или Маркса, были зачитаны до дыр, но многие военачальники, командиры и преподаватели военных академий уничтожались им только потому, что помнили, как труслив и бездарен был он, малозаметный наркомнац и будущий прораб, но как смел и талантлив был Лев.

Вождь вообще был последователен в своей паранойе, но особенно методично он уничтожал всех, кто мог и хотел “что-то такое” помнить, – и его мозги, перенапряженные непосильными для них рассуждениями о чем-то непременно стратегическом и глобальном, так и не смогли усвоить простейшую истину: с памятью бороться бесполезно, память, как вода, найдет щелочку, дырочку, трещинку, в которую проникнет, а время будет множить эти щелочки, дырочки и трещинки с помощью ржавчины или плесени…»

Ох, Светлячок, не выгрузил я, оказывается, за столько лет и половины того, что у меня для тебя скопилось – и вот о чем подумал: литературоведы спорят: писал ли Булгаков свой гениальный роман для Игрока? сумела ли вдова писателя передать Игроку рукопись для прочтения?

Пусть спорят, но, боюсь, самое важное так и не скажут: ничего бы Игрок не понял ни в Иешуа, ни в Пилате, ни тем более в Воланде, зевал бы, читая о них, и разве что подхихикивал бы над тем, как нагая Маргарита громит квартиру литературного критика.

И только в одном месте взъярился бы – прочитав, что рукописи не горят!

Потому именно этой фразой Булгаков сказал Игроку самое главное.

«Зря вы воюете с памятью, – “сказал” ему Михаил Афанасьевич, – зря проливаете на этой войне столько крови. Память неуничтожима, прошлое неистребимо. Конечно, запечатленная на бумаге история будет переписываться будущими победителями еще много раз, но независимо от этого крот исторического процесса, как мудро подметил Гегель, роет медленно, зато хорошо. И вы, согласно этому вырытому, войдете в историю подобно тому, как вошли в нее Генрих Восьмой Тюдор и Иван Грозный Рюрикович, ибо тот, кто проливает много крови, имеет лишь один шанс войти в память человечества пусть хотя бы маньяком, но не выродком, – оставить после себя предвиденье и звонкую мечту.

Вот потому-то преследующий вас в кошмарных снах Лев никогда не будет считаться выродком, хотя устроил чудовищно кровавую революцию и выиграл чудовищно кровавую Гражданскую войну. Но при всем при этом он оставил такое предвиденье и такую мечту.

Вы много раз читали:

“Деревней был мир до нашествия капитала. И вот пришел капитал и опустошил резервуары деревни, эти питомники национального тупоумия, и туго набил человеческим мясом и человеческим мозгом каменные сундуки городов. Через все препятствия он физически сблизил народы земли и на основе их материального общения повел работу их духовной ассимиляции. Он разворошил до дна старые культуры и беспощадно растворил в своем рыночном космополитизме те комбинации косности и лени, которые считались раз навсегда сложившимися национальными характерами…

В начале прошлого века Англия была фабрикой Европы. К концу его Европа стала фабрикой мира. <…> И скоро, может быть, вся Европа отступит перед индустрией Азии, которая… готовится превратить богатую, но дряхлеющую Европу в свою банкирскую контору”[25]

Разве это не предвиденье? Разве с памятью о нем можно бороться? – ведь даже рукописи не горят, а уж этот-то текст Льва вообще растиражирован на всех языках мира!

А вот еще:

“Человек примется наконец всерьез гармонизировать себя самого. <…> Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет – под собственными пальцами – объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. <…>

Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины”[26].

Это ли – не мечта? И с памятью о ней вы боретесь так кроваво?!

Напрасно боретесь, зря! Рукописи не горят, память неуничтожима, прошлое неистребимо, “крот Истории роет медленно, но он роет хорошо”!»

Вот что Михаил Афанасьевич Булгаков прошептал бы на ухо вождю сразу после того, как тот прочитал бы, что рукописи не горят!