То была первая из бесчисленными суббот, когда Светлячок и Доктор Фауст увидели друг друга на мониторах ноутбуков.

Вскоре к субботам присоединились еще и вторники, но только первое их скайп-общение словно бы заполнило собою какое-то особо предназначенное оптоволокно, и потому видели и слышали они друг друга так ясно, как никогда более.

А ведь только в сентябре, когда рассвет не разливается в мире, а просачивается в него, когда зелень листвы уже безнадежно проигрывает желтизне, – только тогда все очертания обретают чертежную четкость. Но в хмурую субботу 12 декабря 2009 года, про которую и утренний и дневной свет забыли напрочь, в ту субботу, в которую снег даже еще и не обещал побороть когда-нибудь серость всего сущего, – беспощадно наглядными были морщины на лице Доктора и тени под глазами Светлячка.

Но как же они любовались друг другом, Господи!

– Как там в дальних краях учеба? Как молочные реки и кисельные берега?

Сказалось многолетнее деканство, выдавшее на язык то, что уязвленный руководитель факультета не мог не спросить у бывшей своей студентки, имевшей наглость предпочесть другой факультет, да еще и в другом полушарии, – однако ненадежной оказалась броня прежнего опыта, привычек и манер, разлетелась она, пробитая таинственным излучением Светлячка, и тогда голос Доктора, дрогнув, перекинул через океан мост из единственно необходимых слов:

– Я уже и не мечтал…

Помолчали немного, успокоенные прочностью этого моста…

– Завтра твой юбилей, сегодня уже можно поздравить?

– Конечно! Когда исполняется восемьдесят пять, мелкие суеверия отступают перед угрозой двух больших бед.

– Поздравляю. А каких бед?

– Спасибо! Слабоумие и обездвиженность.

Каким естественным оказалось общение с ним на «ты»!

Он говорил сбивчиво, вопреки привычной лекторской манере и стилю научного доклада, и это было для него выздоровлением – так говорить. О том, например, что обездвижен он будет лишь в могиле, потому что строгий распорядок дня, ежедневные полуторачасовые прогулки и зарядка на свежем воздухе сотворят чудеса… И плевать, действительно ли свеж сейчас этот воздух или – из-за неестественно влажной, долгой и теплой осени – переполнен тошнотворным духом прели.

Совершенно по-британски: непременные фразы о причудах погоды, чтобы лишь потом сообщить собеседнику нечто важное – например, про недавнее крушение поезда, унесшее жизнь зажившейся тетушки Мэри, которая из всех возможных дорог в ад выбрала именно железную…

Итак, погоду в Недогонеже он обсудил и осудил, и пришло время для главного – объяснить приступ слабоумия, накативший на него в те сумерки, когда вздумалось преподать ей «открытый», вернее сказать, «обнаженный» урок о ее совершенстве и своем уродстве.

– Это было чушью собачьей, – говорил он, – но не столько сам урок, во время которого я успел все же тобою полюбоваться, а вывод из него: будто истинная причина неминуемой катастрофы расставания в несопоставимости наших тел. Конечно, она, эта бросающаяся в глаза несопоставимость, еще раз подтвердила, что наше с тобою пребывание рядом друг с другом обречено быть коротким, однако не это меня страшило…

Почти во все прошедшие после отъезда из Недогонежа дни и ночи Светлячок чувствовала, как горит ее кожа после того, как струи прохладного дождя обжигали ее, бредущую к «Матизу» – но теперь голос Доктора действовал, как целительная мазь. И улыбалась, думая, что, глядя в зеркало в его кабинете, залюбовалась стоящим рядом с нею мужчиной и его худобой, залогом долговечности… И энтропия скукожилась, а откуда вдруг выскочила энтропия? Не из воспоминаний же о курсе «Структура и хаос в сложных системах», который она взяла в Йеле, чтобы хоть так быть чуточку ближе к прогнавшему ее Доктору?! – так ведь об энтропии он и толкует! И это – в первые пятнадцать минут свидания после свалившейся на них почти четырехмесячной разлуки!

– Я честно пытался разобраться, – толковал он в это время, – почему меня обуяла уверенность, будто именно мне предстоит разработать теорию управления энтропией – какой-то особой, хотя и близкой к конструкции Шеннона…

Она ничего не понимала!

Зачем он об этом сейчас, когда им нужно решить всего только один простой вопрос: когда и в каком полушарии они объединятся на весь тот срок, что ему отпущен.

– …При моей безусловной одаренности как ученого, таланта, настоящего, сжигающего, у меня нет, но тогда откуда взялось убеждение, будто разработка этой теории есть моя и только моя миссия? Я никогда не «глядел в Наполеоны»[22], не метил в Эйнштейны, Гауссы, Эйлеры или Колмогоровы! Я занимался лишь тем, что мне по силам, где все зависело от нужного напряжения ума и везения, где не было нужды в мистическом озарении или в волшебном сне о периодической таблице. Я и вправду не понимал, что меня ведет и тащит! Неужто, думал я, корни этого – в зудящем комплексе вины?! Неужто это проистекает из желания доказать хотя бы самому себе, будто что угодно, только не никчемность таких, как я, сделала помойкой страну, имевшую все шансы оставаться великой. Доказать, что случившееся в девяносто первом было предопределено, будто мною не произведена была толика дерьма из той его кучи, что накрыла часть Евразии. А теперь вспомни, как гётевский Фауст принес науку в жертву любви – и как это обернулось чередой бессмысленных смертей…

– Так ты хочешь сказать… – она наконец стала понимать, – ты хочешь сказать, что поступил в точности до наоборот и принес любовь в жертву науке?! Но Фауст вступил в сделку с нечистой силой. А с кем или с чем вступил в сделку ты?

– С духом познания, – ответил он обреченно и упрямо. – И нет в мироздании силы более чистой…

И замолчал, ожидая от нее еще чего-то такого, что его добьет.

Но она не добила.

– Будешь мучиться с этой гипотезой до конца дней своих?

– Да, а перед концом призову тебя и Господа и скажу вам: «Все напрасно…»

– Но, может быть, еще и «Прости…»? Уже для меня, а не для Него…

– Да, еще и «Прости». И для тебя, и для Него.

– А если вдруг твоя гипотеза окажется верна?

– Тогда прилечу, выдохшийся и победоносный, к тебе и попрошусь умирать на твоих руках. Примешь?

– Дурак ты, старый дурак! – сказала она и удивилась, как легко дались ей эти слова. Гораздо легче, чем если бы вздумала произнести канонические «любимый мой» или «единственный мой». – Да я этого ждать буду каждый день. А теперь соври, что недолго ждать придется.

– По самой что ни на есть правде, без дураков: года два-три как минимум, но пять – как максимум…

– А по скайпу меня в следующую субботу вызовешь?

– Если дотерплю, – откликнулся он. – Да какое там «если» – не дотерплю, конечно, раньше вызову! Сверкающая моя, все у нас будет замечательно, наперекор истории Гёте и Ульрики…