Во время разговора с Сережкой скопившееся во мне отвращение к самому себе за все гаденькое, что сотворил в прошлой жизни, рвалось наружу, однако все же сумел сохранить мужественную рожу просравшего все свои битвы маршала и удержаться от монолога, в котором был бы психопатичен, как герои Достоевского. И хорошо, что удержался, поскольку поток самообличений наверняка сменился бы потоком самооправданий, и я почти наверняка сообщил бы твоему другу, что приспособленцем все же был не из самых махровых, а конформистом – не самым трусливым.
Наверняка воскликнул бы в завершение, что, работая, не щадил пусть не крови своей, но пота, а что иное было целесообразнее?! Разве великое стихотворение Евтушенко «Танки идут по Праге» уменьшило их количество в Чехословакии?! Разве чехи и словаки, не ограничились, за редчайшим исключением, сопротивлением столь незаметным, что сами назвали его «пассивным»?! И неужели же именно мне должно было быть активным вместо них? Я ли обязан был орать, что ввод войск – больше, чем преступление[19], если даже боготворимый мною тогда Косыгин проголосовал за него, правда, тоже молча, тоже, так сказать, «пассивно»…[20]
К тому же тогда еще большими кретинами были увязавшие во Вьетнаме американцы – но почему, в конце концов, проиграли и рухнули именно мы?!
Мне недавно попались воспоминания первого заместителя министра химической промышленности СССР[21] – прочел и понял: в этой отрасли творились чудеса, и чудеса стали для нее нормой настолько, что именно она, едва очухавшись после девяностых, пустилась в рост. Убедительный рост – даже в кризисные 2009 и 2014-й!
А ведь в начале семидесятых, после впервые – по-настоящему, без приписок и пустозвонства – выполненной пятилетки, нам казалось, что чудеса вот-вот сотворятся и в агросекторе, и в легкой промышленности, и в микроэлектронике… Но поставленные Игроком в дурную колею, заразившись его паранойей, мы мыслили исключительно киловаттами, килотоннами и лошадиными силами; мы только и делали, что готовились к еще одной войне моторов, бомб, отравляющих веществ, лозунгов и героизмов. А тем временем шла совсем другая война – тихая, на уничтожение, бескровная и каждодневная война эффективностей. Мы даже косыгинские реформы, последний свой шанс, похерили, поскольку нашли занятия поважнее – готовиться быть героями в будущем, а пока, в настоящем, клепать танки и бэтээры, а заодно и трактора, похожие на танки, и комбайны, похожие на бэтээры.
Что ж, лошадиных сил у нас стало до хрена, и даже героизм, быть может, выветрился еще не окончательно, только вот классной работы и первоклассных мозгов мучительно не хватало…
И даже последние акты трагедии страны отражали не битву титанов, а соперничество самовлюбленного скудоумия одной кодлы с самовлюбленным скудоумием другой. Только где ж было взять других тогда и где их взять теперь? С какого перепуга или с какой радости Провидение обязано бесперебойно поставлять «других» стране, в которой единственного талантливого царя взорвали, единственного талантливого премьер-министра пристрелили, а единственному талантливому организатору проломили башку?! Вот почему нас истерзала, подобно ложным позывам к мочеиспусканию, мечта сотворить что-нибудь величественное – завоевать проливы и отвоевать Константинополь, держать в холуйском подчинении пол-Европы, построить социализм в Африке, потерять страну, но приступить к созданию «Русского мира», прекратить создание «Русского мира», но превратить русскую Арктику в китайский нефтепромысел…
Зато когда в последние советские годы был совершен полет «Бурана» – научный и технологический подвиг! – то это не вдохновило, это было сочтено недостойным воспевания.
…Я случайно припомнил и процитировал слова из легендарной когда-то «Песни о Сталине», которую пел Максим Дормидонтович Михайлов, личность феноменальная – он, протодиакон, обладатель роскошного баса, не снимая сана, перешел в Большой театр и там воистину блистал. Мелодия же песни, громоздкая и неуклюжая, как парадные одеяния императрицы Екатерины, в конце первой строки текста уходила вниз дальше некуда, – однако как раз на этих-то нотах Михайлов, великий мастер литургического пения, был особенно впечатляющ. И вот как-то раз, совсем еще темным питерским утром, вышел я на кухню своей коммунальной квартиры, а там репродуктор максимально громко поднимает дух полусонного народа песней о великом друге и вожде; там посуда на столах экстатически трясется в резонанс михайловскому басу; там старушка-соседка из самой маленькой и мрачной комнатки крестится, слыша это самое «Родины чуде-е-сной». «Вы это зачем? – удивился, – ведь песня же, не молитва!» А она мне: «В церквах дьяконы так поют, когда поминают прегрешения наши. Вот я свои грехи крестом и изживаю». И смотрит на меня, ко всему готовая: мол, беги на свою дьявольскую службу, доноси, как у вас положено, а я милостью Божьей блокаду пережила, стало быть, и ваши наказания переживу…
«С дьявольской службы» меня вскоре турнули, но уже в Недогонеже, в безысходные дни, я вспоминал об этой старушке и думал: наверное, крестом осеняясь, она грехи не только свои, но и наши пыталась изжить – чтобы стала Родина по-настоящему чудесной, чтобы в будущих песнях о ней голоса радостно взмывали, а не уходили вниз так глубоко, будто стараются спрятаться надежнее…
Но нет, не взмывают.
До сей поры не взмывают.