Ян выбрался на трассу.

Все это надо было кому-то рассказать. Кому-то умному и доброму. Тогда бы этот невозможный комок из брошенной сторожки, «жидоморов» и всего путешествия стал бы поменьше. По дороге, выбираясь на трассу, Ян надеялся, что комок исчезнет сам собой, рассосется, но ни фига. Сидел в мотеле, пил чай, внизу в кафе громко отдыхали дальнобойщики, окно выходило на зады мотеля, в лес, и пахло водой, наверное, тут тоже поблизости было озеро, в этих краях воды больше, чем суши. Кому рассказать? Ян думал про папу, дядю и дедушку. Ни один не годился. Долго объяснять, и они не поймут, они другие люди – экономист, дипломат и адвокат, какое им дело до заморочек творческой интеллигенции? Что они, кинутся Ладу искать? Просто смешно… Про маму с бабушкой и говорить нечего, панику поднимут, да не из-за Лады, а из-за того, что все это может плохо сказаться на его «творческом росте». Ян не любил слово «творчество». Озеру, что ли, говорить? Оно старое, мудрое и молчит… Но озеро уже осталось там, в глубине, в стороне от трассы… Аязик? Аязик же друг. Друг. Но уехал стажироваться в Германию. Позвонить ему? Нет, не то, тут надо лично. Аязик хороший – бакинская интеллигенция, лучшие кавказские традиции, тактичность, порядочность и мудрость.

Аязик улетел ранней весной, полгода назад, вместе вышли из консерватории и посидели в кофейне. Да, это было в тот вечер, когда дежурная на проходной передала конверт. На конверте Ян увидел свое имя и фамилию, внутри было что-то плотное вроде открытки. Приглашение какое-то? Но никто не звонил, не предупреждал, что оставит…

В кофейне открыли конверт. Большая, величиной с шоколадку, картонка, на ней старательно и толсто выведен адрес в другом городе, номер мобильного. А на другой стороне черным по серому: «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё». Ого! Это что такое? Чокнутые фанаты, мошенники, секта, гей какой-нибудь убогий?

– Выброси немедленно и забудь, – посоветовал Аязик.

– Смотри! – После слова «всё» стояла точка, и было приписано еще два слова бледно, тонкой ручкой, незнакомыми нерусскими буквами. – Это по-армянски?

– Еще не хватало, – в шутку неполиткорректно (куча друзей-армян) сказал Аязик, снял очки и поднес картонку поближе к носу. – Больше на грузинский похоже. Знаешь… Стремно как-то… Выброси.

Ян выбросил. Но сперва сфотографировал с обеих сторон. Теперь он нашел в смартфоне две фотографии. Такая большая визитка. Чтобы не потерялась. Почерк старательный, буквы крупные. Этот «кто-то» хотел, чтобы было понятно. Но ничего не понятно. Ян смотрел на кучерявые буквы. Может, это подпись? Фамилия? Грузинская фамилия. Небось и не выговорить. Какую дали, такую и носи. Хотя у Яна было две фамилии, вторую, бабушкину девичью – Налуцкий, дали, когда уже учился в ЦМШ и стал делать успехи. До этого была папина. Кодачигов. У папы всегда с этой фамилией гемор какой-то, опечатки, ошибки. Не сахар, конечно. Налуцкий проще. Да и складнее как-то, красивее, не обижайся, папа.

Фамилия, значит, грузинская, а город в России, на юге. Далековато… Зато, поди, абрикосы на улицах просто так растут… Кто ты? Мужчина или женщина? Почему ты готов на все ради меня? Почему, когда я взял этот конверт на вахте и вышел в сквер, мне казалось, что на меня кто-то смотрит?

Ян максимально увеличил изображение – нет, нет, после слова «всё» – не точка, а запятая. Это обращение, елки-палки… Это просто его имя грузинскими буквами. «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё, Ян Налуцкий». Внизу все громче отдыхали дальнобойщики или шел банкет у каких-то хороших простых людей, ценителей творчества Верки Сердючки. Все равно не уснуть. Ян спросил у Гугла грузинский алфавит и через некоторое время по букве сложил: «Касиан Царевнин». Касиан Царевнин.

Вот повезло кому-то и с именем, и с фамилией… Главное, Касиан. Ладно бы еще Касьян… Хотя, наверное, Касьян и Касиан – одно и то же. Поди знай, есть в грузинском языке мягкий знак или нет. Ян опять побеспокоил «знайку» Гугла.

Нету в грузинском языке мягкого знака, Янчик… «Касьян, Касьян, пройди стороной» – есть такая поговорка, когда встречают високосный год. Боятся Касьяна, не хотят на Новый год звать. И день рождения путный раз в четыре года. У Яна день рождения 28 февраля, а год – високосный, и мама всегда радовалась, что успела до двадцать девятого. Касьян-Касьян… Ян несколько раз повторил это чудное имя… Стоп. Это же очень похоже на Ян. На конверте-то было написано «Яну Налуцкому», а на визитке вон что… «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё, Касьян Царевнин». Выходит, это он, Ян Налуцкий – Касьян Царевнин? Чушь какая-то… Ян спустился вниз, к ночным плясунам, у барной стойки спросил коньяку… Коньяк не проглатывался, жестко, шершаво встал между горлом и грудью… В номере Ян с опаской посмотрел в зеркало – это вообще точно он или сейчас на него поглядит незнакомый парень? Как говорится, с ума бы не сойти. Яну действительно показалось, что он сходит с ума.

Тогда он написал в семейный чат: «Родные мои, кто знает, кто такой Касьян Царевнин?»

В семейном чате на двое суток наступила гробовая тишина. Все куда-то девались, хотя обычно переписывались хоть раз в день непременно. На третьи сутки дедушка написал, что позвонит ему тогда-то и тогда-то.

Но вместо дедушки позвонила в видеочат мама из Черногории (всякий год в сентябре она перебиралась «в домик», как она говорила, на черногорскую дачу, есть виноград и купаться в остывающем море).

Ян развернул изображение во весь экран. Мама отлично загорела и была очень красивая.

«Моя мама самая красивая в классе», – говорил Ян в школе. Это было ясно.

– Давным-давно, – голосом доброй сказочницы начала мама, – мы жили в очень-очень старом доме, с очень-очень странными людьми…

– Кто «мы»? – не понял Ян.

– Ну мы все, – пожала плечами мама.

– Бабушка, дедушка, дядя Олег, ты, я, папа?

– Нет, что ты! – Мама засмеялась. – Дедушка и бабушка терпеть не могли этот дом и этих людей. Там жила я. И мои друзья. В огромной старой коммуналке. В одной комнате даже был действующий камин, представляешь? Бабушка и дедушка несколько раз вызывали туда милицию, но, знаешь, в середине девяностых такое творилось, что милиция приезжала, смотрела на наши невинные забавы, смеялась и уезжала обратно.

– А что делали эти странные люди?

– Ну… Все что-то делали… Ничего плохого… Кто-то учился, кто-то где-то работал. Мы все были очень молодые, сочиняли музыку, писали картины, стихи, мечтали поставить гениальный спектакль или снять великое кино… В девяностые было столько всего, такие планы и такая неразбериха… Но бабушка с дедушкой ужасно нервничали.

Мама отвлекалась и вспоминала каких-то подружек, у кого была какая юбочка, кто в кого влюбился, кто первый уехал в Америку, как пекли в камине картошку, рассказывала про спирт «Рояль», про то, какой пир можно было закатить на двадцать долларов и про коммерческие магазины…

Ян был терпелив. Ему надо было выяснить, даже не выяснить, а хотя бы нащупать, угадать главное.

Минут через сорок он понял примерно вот что.

В этом старом доме все были очень молодые, прямо хоть плачь. И гениальные. Там был один молодой человек, композитор, сочинявший трансцендентальную ораторию. Это он и увел маму жить в старый дом. Потому что мама и трансцендентальный композитор хотели пожениться, а бабушка и дедушка его просто терпеть не могли. Когда мама призналась бабушке, что у них с композитором будет ребенок…

– Какой ребенок? – спросил тут Ян.

– Ты! – сказала мама и замолчала. Ее огромные изумрудные глаза стали еще больше. Она испугалась.

Ян тоже замолчал, а потом сказал:

– Главное, не волнуйся.

Когда бабушка узнала это, она так плакала, так плакала, просто вот сидела и плакала. А мама с трансцендентальным поженились. Родился мальчик. Надо сказать, что чокнутый композитор вел себя безукоризненно. Он вставал к младенцу ночью, нянчился лучше любой няньки, потому что мама очень плохо себя чувствовала. Потом ей стало получше. И тут…

– Не всё в нашей власти, – строго сказала мама. – Бывают странные, судьбоносные события. Когда тебе было полтора года, я встретила человека. Мы полюбили друг друга.

– Папу? – спросил Ян и понял, что того, кого он всю жизнь считал родным отцом, теперь надо звать по имени. – Толю?

– Ой, нет, ну что ты… – с досадой махнула рукой мама. – Я встретила замечательного человека. Он был… То есть он и сейчас есть, конечно… Он был старше меня… Мы полюбили друг друга. Он хотел жениться на мне, хотел растить тебя, хотел общих детей… Бабушка и дедушка были просто счастливы. Я собралась разводиться. И тогда этот человек, твой родной, в смысле биологический, папа… Он украл тебя, Ян. Он просто тебя украл и убежал куда-то, вернее, хотел убежать вместе с тобой, скрыться, чтобы его никогда не нашли. Боже, что я пережила за те несколько страшных дней… Где вы болтались? Чем он тебя кормил? Господи… Дедушка нажал на все свои рычаги, его вычислили, задержали, это был целый детектив, и мы спасли тебя. Мы спасли тебя, Ян! А Толечка, он всегда был в меня влюблен, ухаживал, был так настойчив, так терпелив, так трогателен, что… Вот… Мы поженились… Всё оформили… И у тебя была фамилия Кодачигов, как у Толи. Но потом, когда ты стал делать такие успехи в музыке, ты был просто музыкальным вундеркиндом, как Моцарт, мы решили, что лучше для сцены иметь фамилию поблагозвучнее, и дали тебе бабушкину девичью. Ян Налуцкий! Какая красота!

– А куда девался тот человек?

– Понятия не имею, – жестко сказала мама. – И знать не хочу. Это страшный человек. Он абсолютно сумасшедший. Он дал тебе это уродское имя Касьян! Это же ужас какой-то! Как все это просочилось? Откуда ты узнал? Скажи спасибо, что тебе звоню я, а не дедушка, что мне удалось его упросить, я умоляла… Дедушка бы из тебя все вытряс! Забудь немедленно! Это страшный человек, говорю тебе! Я даже не знаю, жив ли он. И не хочу знать! Какая разница, жив он или нет? Очень надеюсь, что нет.

Ян смотрел на маму и вспомнил фразу, то ли слышанную где-то, то ли читанную краем глаза в книжке у соседа по креслу в самолете: «Женщина изумительной красоты и такого же бессердечия».

– Да я не про него, – успокоил Ян. – Я про того, с которым вы обожали друг друга.

– А… – Мама нежно и грустно улыбнулась. – Ну… Он был старше меня… Не смог развестись… Так бывает. Мы расстались довольно быстро. Мне казалось, что я не переживу. Но – поплакала и забыла. Что ни делается, все к лучшему. Это очень хороший человек. Очень известный. Знаменитый актер. И режиссер! – с мечтательной гордостью сказала она. – Красивый, добрый и умный. Я не могу назвать тебе его фамилию. Что с тобой, сыночек? Тебе плохо?

– Мне нормально. Не надо фамилию.

Ян внимательно посмотрел на визитку.

«Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё».

⁂

Больной проснулся в просторной тихой палате. За столиком, где цветы и фрукты, глядела в смартфон «обновочка», юная жена. Больной смотрел на жену, на точеный носик, длинные ресницы, ротик розочкой, нежные детские пальчики, на весь этот тончайший фарфор, которым толком и полакомиться-то не успел… Смотрел и хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но с ужасом не мог вспомнить, как ее зовут.

Проклятые препараты! Уж и мозгов не осталось… Вдруг (словно мозги решили показать, что они еще при нем) вспомнил, что надо сказать важное, очень важное.

– Послушай, – позвал он, и жена подняла голову. – На мое отпевание придет человек с букетом и будет в меня стрелять. В мертвого. В гроб. Так надо.

– Улугбек, Анисим! – жалобно и растерянно закричала жена, решив, что он бредит.

Вошли «сиделка» Улугбек и медбрат Анисим со шприцем наготове. Жена вышла. Больной не терпел, чтобы в таком виде на него глазело чужое бабье.

Родных женщин он так и не нажил.

⁂

У Царевнина была квартира в городе на юге страны – купил, когда хорошо шли дела и играл в известном оркестре, – в прекрасном холмистом зеленом городе с большой рекой и фуникулером. От реки и набережной верхнюю часть города отделял глубокий овраг с буреломом, почти пропасть, и, как ни старались городские власти уже не одну сотню лет облагородить эту пропасть, то пытались засыпать, то мостили железные лесенки и ставили фонари, ничего не выходило – уж больно крутой овраг, ни гулять, ни заниматься спортом. Зато фуникулер очень украшал город. Вид из кабины открывался изумительный. Не в каждом городе есть фуникулер.

История города тоже была необыкновенная. Испокон веков по обоим берегам реки жили рыболовы и корабелы. Мирные жители. Два разных народа, русский народ и другой. Но четыреста лет назад с того берега пришли на барках русские рыболовы, которым хотелось оба берега, бились-бились, и коренные корабелы ушли в горы. Из корабелов стали настоящими горцами, продавали мед и кованые вещи на ярмарках, красиво танцевали, если концерт ко дню города, и забыли родной язык; только старые сказки и легенды, заботливо собранные филологами и этнографами, хранились в областной научной библиотеке. Русские же рыболовы постепенно продвинулись и в предгорья. Тогда и появился фуникулер, и город стал делиться на Нижний и Верхний.

Царевнин купил в этом городе квартиру специально – тут потеплее и подешевле. И, покинув Огород, через некоторое время он приехал сюда, в квартиру на первом этаже, с большим, как терраса, балконом – дом строили пленные немцы, не тяп-ляп, основательно, зимой в квартире было тепло, а летом прохладно. Царевнин сделал ремонт, освежил жилье, несколько лет пустовавшее, развел под балконом цветы, подобрал и подлечил двух кошачьих подростков, сел, положив руки на колени, и сказал:

– Поздравляю, Дмитрий Алексеевич, вот вы и настоящий стареющий холостяк с кошками…

Усмехнулся, но на душе было хорошо – очень радовали ученики в детской школе искусств и редкие концерты.

Царевнин купил здесь квартиру, чтобы спрятаться от Москвы, от воспоминаний, а теперь оказалось, что этот город – родной город артиста Никиты Котуранова, здесь родина его матери, здесь он родился и его привезут сюда хоронить. Для всех, для огромного количества людей Котуранов был прекрасным, обожаемым, светлой личностью, едва ли не гением, а для Царевнина оказался злодеем, и никому не расскажешь, никому ничего не докажешь, не объяснишь, остается только молчать и терпеть – покойнику морду не набьешь, не крикнешь в холеное, прекрасное лицо кинозвезды: «Ты мне жизнь сломал, сука!..» Положено сказать: «Царствие небесное», это простая вежливость.

Накатило всякое-разное…

«Нахлынули воспоминания», как писали в старинных книжках.

Заворочался, забеспокоился, начал просыпаться «дракон». Тогда, в чужой стране, едва прибыли на гастроли, «дракон» проснулся резко, мигом. Теперь же он просыпался медленно, не спеша, потягивался и зевал, словно знал, что Царевнин никуда не денется, будет потчевать столько, сколько «дракон» попросит.

У каждого «драконозависимого» человека своя история появления «дракона». Причины и обстоятельства. Разные причины. Но есть и общее. «Дракон» может завестись:

от усталости,

от обид,

от усталости от обид (когда уже устал терпеть обиды),

от обманутых надежд,

от несбывшейся мечты,

от злости на себя,

от бессильной ненависти,

от безответной любви,

от предательства драконы заводятся просто на раз.

Уничтожить «дракона» нельзя. Его можно только усыпить. Надолго или на чуть-чуть. Некоторые ухитряются договариваться со своими драконами, убаюкивают на годы. Как повезет. Но однажды он опять просыпается вдруг, непонятно почему, и просит тихонько, даже робко: «Дай. Дай, а? Ну всего чуточку, капельку, дай, ничего не будет, вот увидишь… Я буду хорошо себя вести…» Он умеет выпрашивать. И только попробуй не дать. «Дракон» проснулся. Его не угомонишь. Не дать невозможно. И тогда он наглеет и уже требует, командует тобою, повелевает, властвует, веревки вьет: «Еще! Еще! А ну давай! Где хочешь, там и бери… Не то я тебя так заморочу, замучаю, запугаю насмерть, задушу…»

Царевнин начал снова поить своего «дракона», благо в южном городе дешево было местное сухое вино. Сперва понемножку…

⁂

Жарко, жарко в южном городе с большой рекой и фуникулером… Тяжело спать на закате…

Молодой человек входит в квартиру на первом этаже с улицы, с террасы, в руках у него две пятилитровые баклажки с водой, он плечом и головой отодвигает занавеску, два кота бегут к нему, путаются под ногами.

Он ставит на пол баклажки, из карманов вынимает пакетики с кошачьим кормом, кормит котов, моет руки…

Плохо пахнет в квартире. Не кошатиной, не затхлостью, а горечью, несчастливостью, привычкой напиваться допьяна в одиночку…

Человек спит на кровати.

Он смотрит на спящего, потом медленно, спокойно начинает лить воду ему в лицо.

Вот человек заворочался, зачмокал губами, зафыркал, открыл глаза…

Смотрит на молодого. Садится в постели. Смотрит. Молодой тоже садится на край постели. Они молчат. Человек смотрит на парня, словно не верит своим глазам, как будто в его явлении есть что-то сверхъестественное, невероятное. И молодой смотрит на него во все глаза. Протягивает руку. Убирает с лица человека мокрую отросшую прядь, поправляет кожаный шнурок от крестика – шнурок тревожит крупную родинку у человека на ключице, молодой поправляет шнурок…

– Боже мой, – шепчет человек в ответ на эту заботу, почти ласку, и тоже протягивает руку, чтобы дотронуться до молодого.

Тот перехватывает его руку и опускает ее на одеяло.

– Вы… Вы говорили… То есть вы писали, что готовы на все ради меня.

– Боже мой… Ну конечно. Разумеется. Да.

– Есть у вас черный костюм?

– Да… Да, да, конечно.

– Приходите завтра в девять утра на набережную, к фуникулеру. В черном костюме. Остальное я объясню.

Человек кивает как заведенный. Молодой идет к балконной двери.

– Приведите себя в порядок. Будьте трезвы. В девять утра на фуникулере.

И выходит на улицу через балкон.

Утром на набережной пусто.

– Но это дикость какая-то, – сказал Царевнин. В темном костюме он выглядел старше и стеснялся, что у него дрожат руки.

Разговаривали на пустой утренней набережной, сидели на лавочке перед лестницей на фуникулер. Старик крестьянского вида с козой прошел мимо. Коза цокала копытцами.

Смотрели друг на друга.

Один думал: «А он знает, кто я?»

А другой: «Знает ли он, что я знаю, кто он?»

– Милый мой, это ошибка непоправимая будет, но главное – это глупость, глупость…

Все эти «мстить нехорошо» и «молод ты еще, жизни не знаешь» он говорить не стал. Только повторил:

– Это и не месть даже, это дикая выходка и ничего больше.

Прошла и уселась в кабину фуникулера тетка туристического вида с палкой для селфи.

«Всё слова только, – думал Ян. – “Да я, да ради тебя, да тыры-пыры…” Всё слова пустые. Все врут…»

– Ладно, – сказал Ян. – Нет так нет. Извините за беспокойство.

– Всё слова только, – сказал Царевнин. – Наобещают и обманут. Знаю. Всегда так. Не хочу больше.

Он встал.

– Цветы давай.

Ян отдал ему букет.

– Осторожно. Там внутри. Чтобы в карман не лезть.

Опять смотрели друг на друга.

«Мы еще увидимся?» – чуть было не спросил Царевнин, но вовремя сообразил, что ничего более бессмысленного, чем этот вопрос, сейчас быть не может.

В костюме, с букетом белых роз, Царевнин вошел в кабину фуникулера. Дверцы закрылись.

Ян пошел по набережной. В голове стучал колесами поезд, так бывало всегда от волнения, это очень мешало на экзаменах. Поди-ка сдай экзамены, когда в голове поезд, ага… И виноват в этом несчастный человек в уродском костюме, пахнущем шкафом, с красивыми пальцами, которые с похмелюги дрожат… Ладно, всё. Теперь на гостиничную парковку, сесть в машину и гнать обратно в Москву.

Однажды, еще в студенчестве, ездили на гастроли к братьям-славянам, в столицу маленькой, бедной, веселой и теплой страны. Город лежал в долине, как в чаше, окруженный горами, и фуникулер там называли «телефирка». Телефирка. Ян запомнил. Смешное слово.

…В кабине сидели дед в войлочной шапке, его коза и восторженная туристка.

Царевнин встал у окна думать про Яна. Какой он красивый, свободный, уверенный в себе. И слава богу. Это самое главное. Поручение, конечно…

Дикость. Но он выполнит это поручение. Не будет ни пытаться бежать, ни сопротивляться. Убьют, и ладно. Какая, в общем-то, жалкая слабость – жить, когда жить бессмысленно и невозможно. Знает ли мальчик, кто я ему? Или просто нашел визитку, прочел слова и отрядил выполнять задание? Выходило, что, даже умерев, Котуранов остается способным изломать людям жизнь… Вспомнил Амор Каритас, Несестру. Это она насоветовала – отыщите его, да так и скажите: мол, готов ради тебя на все. Молодец, подучила. Смешная. Рассказать бы ей. Стало жаль, что больше не увидится с Несестрой, жаль себя, своей жизни. От слез стало горячо глазам, отвернулся от своих спутников, смотрел на уплывающую вниз набережную, на идущего по набережной Яна.

«Телефирка»… Ян обернулся. Кабина фуникулера ползла медленно вверх, и Ян увидел долговязую темную фигуру у задней прозрачной стены. Человек смотрел на удаляющуюся реку и набережную, наверное, видел Яна.

«Странный такой… Руки по пьянке трясутся… Типичный лузер… Не промазал бы… Ладно, все, проехали… В гостишку, успеть позавтракать и за руль. Две тыщи верст до Москвы пилить…»

Ян ускорил шаг.

Минут через десять или пятнадцать «телефирка» доберется доверху, человек войдет в храм Иоанна Богослова, дождется своей очереди подойти проститься с покойным и…

И вдруг словно кто-то очень сильный и очень строгий толкнул его изнутри прямо в грудь: «Этот человек, вот этот самый лузер в уродском костюме, с неверными руками, этот несчастный, что глядит на тебя, как на божество, – он и есть твой единственный по-настоящему родной человек, это он может стать тебе самым близким другом, он и вправду готов ради тебя на все, а ты, негодяй и трус, послал его на позор и на верную гибель в дурке или на зоне…»

Яну стало жутко до испарины.

«Зачем я все это? Может, я с ума сошел? От ярости обезумел, точно. Стрелять в мертвеца, в церкви стрелять…»

– Господи, – сказал Ян, то ли призывая Бога, то ли используя слово «господи» в качестве междометия, как большинство наших соотечественников. – Господи, Боже, если ты реально где-то там, помоги, сделай так, чтобы он туда не пошел… Просто не пошел бы, и все… Матушка-заступница…

Так говорила няня, баба Зоя, кроме нее, дома никто не верил в Бога, но Яна крестили в младенчестве по принципу «все побежали, и я побежал». Тогда повально крестили детей. «Матушка-заступница»… И Ян четко, ярко увидел беловолосую старушку – вот она стоит на улице и крестит его вслед, а его уносят… А потом поезда, поезда, поезда… Этот человек не хотел с ним расставаться, боялся, что они забудут друг друга, любил больше всех на свете, помнил и ждал встречи… Дождался, ничего не скажешь…

Мимо пробежали дядька и тетка в спортивных костюмах, звякая в утренней тишине крестиками и образками на золотых цепочках. И другие люди бежали и звякали. Никто не замечал, что хорошо одетый молодой человек молится вслух, с закрытыми глазами.

Когда Ян опять посмотрел вверх, темной фигуры уже не было видно.

Кабина фуникулера остановилась.

И, покачиваясь, висела над пропастью.

ЗВУКОВОЙ ФАЙЛ

Попытка вторая

Деревня Плыть, дом 18.

Крстач

Српско суво бело вино

Вино сухое белое производство Сербии

Крепость 13 %, объем 0,7 литра

«Вечером я гулял вон там в бору, услышал музыку восьмидесятых и пошел на звук. На поляне стояли машины и ужасно танцевали некрасивые старые толстые люди. Я начал танцевать вместе с ними, потому что очень люблю такую музыку, тогда они перестали и только смотрели на меня. Будут бить, потому что зачем им вот так вот посторонний танцор? А с другой стороны – им что, поляны жалко, неба, травы, музыки? Непонятно. Они совсем уже плохо смотрели, особенно бабы, тогда откуда-то взялся вот так вот парень и сказал: “Пошли, здесь счас может стать сильно нехорошо”. Он был такой красивый, что я оробел и пошел за ним, он меня вывел из бора, надо было что-то сказать, ну я ничего не придумал, кроме “слышь, ты местный?”. И он такой: “Местный, местный”. Мы уже шли берегом, близко к воде, и я спросил: “Может, знаешь, как это озеро называется по правде, по-настоящему?” Тогда он остановился, наклонился и погладил воду рукой. Мне так понравилось, что он тоже любит озеро! Мы сели на траву. У него было что-то на левой скуле, то ли с дерева листок прилип, то ли родинка… В сумерках не разглядишь. Он спросил: “Но ты же зовешь его как-то? Как ты его зовешь?” Мне никому не хотелось вот так вот говорить, но он был такой хороший, тоже любил озеро и спас меня от толстых танцоров, и я сказал мое имя озера тихо-тихо. Но он расслышал и кивнул: “Понимаю. Это потому, что добро и зло, они перемешаны, а мы всегда в них куда-то плывем”. Я удивился, что он сразу понял. Мы посидели еще немножко, я предложил ему закурить, а он в ответ засмеялся, но без насмешки, а как-то грустно. Потом я стал смотреть на остатки заката, такую оранжевую полоску в темно-лиловом небе далеко на том берегу… “Только никому-никому не говори, как я зову озеро, ладно?” – сказал я и посмотрел на него, вернее, я хотел посмотреть на него, слева от себя, но его уже не было рядом. Я встал и звал его, в сторону озера и на лугу, но его вот так вот не было больше нигде…»

Закрываем кавычки.

Вот эту лирическую пургу на меня вчера вывалил постоялец по фамилии Июнькин. (У нас тут вообще много странных фамилий.) И мне бы сказать ему: дорогой, вы переели местной мифологии, у вас глюки, хватит бредить, почему я должна это выслушивать, ведь я не врач, это только место… Но Июнькина грех обидеть, он такой мученик, и я кивала и обнадеживала его, что они с этим глюком обязательно встретятся.

Я не врач, я не врач, это только место, место…

Вот я взялась объяснять про Огород, но и сама не могу понять, почему я в это ввязалась… Конечно, мне с детства не везло с женщинами – мать обращалась со мной бессердечно, и всегда эти ее противные подруги, воспиталки в детском саду, училки в школе…

Я какими-то очень окольными путями веду вас в свой Огород, какими-то задворками, где лопухи и чертополох выше человека.

«Веду вас…» Да кого вас-то? Не знаю… Кого-то, в чьи руки попадет эта флешка. Того, кто услышит и попытается понять.

А мужчины добрые и веселые. Глядят ласково. Рассказывают интересное. Там и подросла, похорошела, там и подарочки дарить стали, приглашать туда, где интересные разговоры, называть «Ангел Златые Власы».

Тут уж мама меня совсем возненавидела.

Мама не разрешала мне плакать. Почему-то, вместо того чтобы утешить, очень злилась. И я с детства приучилась плакать молча, тайком, одна, без надежды на утешение.

«Плакать будешь, когда я умру».

Когда мама умерла, стояла чудесная январская погода, не ледяная, но ясная, с легкими облаками на светлом небе.

Надо ли говорить, что я не плакала?

К тому времени мы с Москвой разлюбили друг друга, можно сказать, уже не узнавали друг друга в лицо…

Черт, я же про Огород хотела…

Хорошее какое вино… Или наоборот – плохое? Плету чего-то… Зато честно.

Так вот, про Июнькина. С детства больше всего любил танцевать, занимался в танцевальных кружках, но папа, милицейское начальство в маленьком городке, наверное какой-нибудь товарищ майор Июнькин, постарался сделать из сына человека и устроил его на армейскую службу во внутренние войска. Зэков охранять. Там его насиловали. Да не зэки, а свои же, солдатики, и били так, что утратил способность к размножению. Потом он не смог застрелить беглого воришку, и его отдали под трибунал… Он рассказывал мне это сам, однажды, словно прорвало, видно, озеру рассказать недостаточно, все-таки нужен человек… Конечно, он непоправимо болен душой, этот стареющий, легкий, сухонький мальчик, чье умственное развитие остановилось в восемнадцать лет. Был женат четыре раза на крикливых крупных бабах, которых устраивало, что трахать его можно, а деточек не будет. Говорил, что однажды его проиграли в карты…

Мои постояльцы, эти приютские «барбосы», за глаза называют меня Амор Каритас. Откуда это взялось? Даже базу подвели – будто я потомок испанских детей, вывезенных в СССР в конце тридцатых… Да пусть как хотят, так и называют. Вот Коля Борода зовет Агафьей Тихоновной. Считает, что я тоже хочу «приставить нос Петра Ивановича к походке Ивана Петровича», как там у классика? Ничего я не хочу никуда приставлять… Однажды я уже вышла замуж – мы договорились с одним мальчиком, я хотела уйти от мамы (вдруг она соскучится и полюбит все-таки?), он хотел насолить однокурснице… Ранний брак, ни мама, ни однокурсница и ухом не повели, а мы через год скверно развелись и больше никогда не виделись… Есть люди, которым семейная жизнь противопоказана. Я из таких. Я не жена, я сестра. Патронажная сестра для алкашей и забулдыг. Хахаха.

Послушайте.

Был человек. Был чудесный, невероятно красивый и добрый человек, поэт, отец моего школьного товарища. Человек фантастической доброты и скромности. Его прекрасные простые русские стихи не печатали. Что-то не то в них мерещилось литературным начальникам. Или просто у него не хватало пробивной силы. Работал дворником, кочегаром, разнорабочим… Очень туго жилось. И вот однажды. Я встретила его в булочной на Садовом. Была осень. Домой не хотелось. Я пила бочковой начала восьмидесятых кофе и ела булочку с изюмом, отвернувшись к окну. В булочную вошел дядя Лёша. Я очень обрадовалась. И он обрадовался, улыбнулся. Передних зубов не было. Потом оказалось – выбили в милиции. Вступился за пьяницу, грубо пихаемую ментами в машину вытрезвителя… Пострадали ребра и зубы. Мы говорили о стихах. И он все время смотрел на булочку. Я предложила ему половину, но он отказался. Мы говорили дальше, и он смотрел на булочку. Это сейчас я понимаю – дико голоден был, но не было десяти копеек. И тоже не хотелось идти домой. Булочная закрывалась. Мы простились. Осень едва началась, и теплый ветер гнал по Садовому желтые листья…

Зимой он попал (или бросился) под электричку.

Была любимая женщина, вторая семья, тотальная нищета, но законная жена не пускала уйти, грозилась убить себя и старшего сына…

И тогда я подумала…

Ничего я тогда не подумала, мне было пятнадцать, оцепенелые рыдания несколько дней…

Это я потом, много лет спустя, подумала.

Мужчина тоже человек. Ему тоже больно. У мужчины должно быть место, куда спрятаться. Где никто ни о чем не спросит. Темное, теплое, тихое место, где можно спрятаться, как прячется больное или раненое животное. Место, чтобы отлежаться. Место, откуда потом можно вылезти на свет, намять горячих картох в мундире, полить душистым подсолнечным маслом, посолить крупной солью, подумать о том о сем, поговорить с такими же бедолагами, как ты сам…

Все занимаются правами женщин. Инвалидов. Детей. Зверей.

Никому в голову не придет заниматься защитой мужчин. Мужчинами в кризисной ситуации. Мужчина все время, вечно, всегда кому-то должен. Родина-матушка, кстати, тоже баба, и уж она-то своего не упустит.

Если женщина хочет стать капитаном дальнего плавания – честь ей и хвала. Если мужчина хочет вышивать или выращивать цветы – «с ним все ясно»…

Так вот… Едва мы с Москвой разлюбили друг друга и надо было прощаться, разойтись, «как в море корабли», я купила дом в деревне, свой самый первый дом. Его надо было хорошенько чинить, и мой товарищ, чуть живой после душераздирающего развода, хитрожопо провернутого милой женушкой, попросился пожить в этой глуши, в доме с неисправной печью. Когда я приехала летом, печь грела и не дымила, мой товарищ был спокоен и ясен душой, даже окреп как-то… И были грядочки за домом. Ухоженные грядочки с капустой, кабачками, тыквами, зеленью.

Начался Огород.

Понимаете…

Я вижу не алкашей, бобылей, «ипанатов» и лузеров, а бедных мальчиков, задавленных училками и матерями, мальчиков, чьи мечты не сбылись. Какой-то прогорклый старик, ненавидящий всех бессильной ненавистью лоха, которого часто обманывали – надежды, женщины, приятели, государство, просто первые встречные оборотистые жулики… Бедный, наивный, доверчивый, простодушный мальчик…

Россия, страна, где каждый другому «посторонний танцор», для которого жалко неба, музыки и травы, – Россия хороша именно коррупцией. Начальство всех уровней, от мала до велика, совсем большое и совершенно микроскопическое, живо интересуется деньгами. Видно, ему, начальству, так положено. Я просто договорилась в сельсовете. «Покажите мне крепкие брошенные дома с рабочими печками, желательно недалеко друг от друга, и помогите оформить». И с выражением, с ясной улыбкой: «Я буду вам весьма признательна». О, как заблестели глаза председательши, женщины с лицом сильно пьющего мужчины…

И мы поехали на автомобиле «УАЗ-Патриот». Мы входили в дома, насупленные, не помнящие ничего, кроме тяжелого труда, бедности и попоек с мордобоем по праздникам… Дома, похожие на своих обитателей, на тех, кто «не сидел – не мужик». Или в другие, в те, что привыкли быть родными, любимыми, теплыми и теперь тосковали, осиротев. Работы нет – люди уезжают. Оставляют дома и сады. Особенно жалко сады… Жалко землю. Очень много земли, за нее веками бились и погибали. ВЕ. КА. МИ. Она напитана, напоена кровью, останки бойцов по сей день в лесах, за землю бились, а она оказалась не нужна. Лишняя. Так много земли, закоулков, одиноких выселок, хуторков в лесах, что запуталась и сама председательша, мы сбились с дороги и остановились спросить у тети в халате возле домика с подсолнухами и мальвами. Объясняя дорогу, тетя с остервенением била палкой ужонка, а он очень долго не умирал, разевал алый ротик и просил пощады, но объяснить бабе, что ужи безвредны, было невозможно, невозможно было ее остановить, настоящая лютая истерика, долгожданное вымещение всех обид и несправедливостей, отчаяние опостылевшей жизни, состоящей из одних лишь вынужденностей…

Это было ужасно, хоть бросай все…

Но поехали дальше…

Так возник мой Странноприимный Огород, коммуна, пункт передержки, приют, центр для мужчин в кризисной ситуации.

Мне просто не хочется, чтобы после моей смерти говорили про какой-то бордель в зоне экономического бедствия, в заброшенных деревнях и поселках, где много одиноких женщин, чтобы говорили всякую такую чушь. Это Огород. Санаторий. Дом трудолюбия. Это только место, место… Я не врач… Лекарь – лес, природа, озеро, луга, физический труд в радость, хорошая компания. Словом, колхоз «имени Лопе де Вега», был такой дурацкий анекдот.

Россия прекрасна. (Это я про пейзажи.) И наши края – особенно.

Красивейшая часть России.

Почему же в этой красоте идет такая тупая, грязная, несправедливая и жестокая жизнь, почему так много злорадства, ненависти, хамства, какого-то полного отвращения людей друг к другу?

И так мало любви?

Иногда мне кажется, что волшебный рассветный туман в лугах пропитан вековой сдавленной ненавистью одних к другим, лицемерием, рабством, мученьями, отчаяньем и бесчестьем…

Хорошо хоть, «огородники» мои мирно, дружно живут… Помогают друг другу, сочувствуют… «Барбосы» мои…

И вот кто-то может спросить. Задать вопрос. Не поверить – как же так, неужели вас ни разу, никогда не обижали и не мучили мужчины? Понимаете… Если меня обижали или мучили мужчины, я считала их переодетыми бабами. Только однажды… Давныыыыым-давно… Зимой.

Под Новый год. Один молодой, но уже знаменитый актер забыл у меня варежки. И пообещал за ними зайти. И я ждала ждала ждала ждала ждала ждала… Но я на него совсем не обижаюсь. Тем паче он умер несколько дней назад. «После скоротечной неизлечимой болезни». По радио передавали. И на Яндексе написали тоже. Знатный был кровосос…

Умерли все – кавалеры и кровососы, трепетные мальчики и загорелые старички с масляными глазками, остались только «приютские барбосы» и Коля-художник, бывший красавец и сердцеед, теперь в «барбосы» верный кандидат…

Хорошее вино… Братская Сербия… Сейчас еще бутылочку открою…

Хотя ладно. Хватит. Разболталась. А начинала-то: «Ах, ох, от меня исходит молчание…»

Иногда очень даже хочется говорить. Как в отрочестве, при свечах, под шум дождя, на даче, с хорошим мальчиком, другом…

Царевнин, как вы там? Нашли сына?

Красный квадратик на дисплее – конец записи.

⁂

Кабина фуникулера висела над пропастью.

Туристка взъерошивала редкие волосы, придавала лицу нежное и задумчивое выражение и делала селфи на фоне гор. Не знала, что в этом прекрасном теплом городе с большой рекой и фуникулером в любой момент может начаться все что угодно. Тут хоть двести лет пройди, хоть триста – такое не лечится. Можно из корабелов и рыболовов превратиться в горцев, затаиться и выжить, продавать мед на ярмарках, танцевать на концертах, ходить на выборы и делать прививки, но забыть, как владели большой рекой, выходящей в море, невозможно. Про это народные сказки и песни. Это в памяти. Это с молоком матери. Город с тяжелым рельефом местности.

А бывает человек с тяжелым рельефом… Чего? Судьбы?

Старик, хозяин козы, посмотрел на часы и покачал головой.

Царевнин не боялся. Допустим, сорвется кабина. Или в городе переворот, бунт, национально-освободительное движение, что-то в этом роде…

Чего бояться, если дали поручение, после которого все равно не выжить.

Интересно, чем покойный насолил Касьяну? Разве не странно, что у них общий враг?

Со стороны Верхнего города послышались редкие удары колокола – это в храме Иоанна Богослова началось отпевание…

Вспомнил, как их настигли. На маленьком полустанке в Тамбовской области. Горы снега и печка в зале ожидания. Перепеленал, покормил. Задремали оба. Разбудил милиционер, осторожно постучав по плечу дубинкой. Розовое, щекастое, юное лицо милиционера. А рядом – тесть блестит очечками, женщина в милицейской форме и два амбала. Амбалы тут же накинулись, выкручивая руки. Он орал и бился. Женщина взяла спящего мальчика. Младенец завозился, захныкал. «Сейчас домой поедем, дома мама, бабушка…» – ворковала женщина, унося его.

Мальчик выпростал ручку и помахал Царевнину, глядя на него осмысленно и ясно, как будто успокаивал, что надо потерпеть, просто потерпеть, и они встретятся снова.

Тесть пошел за ними, обернулся, блеснув очками, и сказал амбалам: «Но не калечить».

Не покалечили…

Но избили аккуратно, до полусмерти, на совесть, не зря деньги плачены.

Кабина висела, чуть покачиваясь. Со стороны гор приближался военный вертолет, стрекотал все ближе… Туристка перестала делать селфи, тревожно следя за вертолетом. Она делала селфи, и в этом было жуткое одиночество. А у женщины были надежды одиночество исчерпать, что придет кто-то хороший в ее жизнь, она жила только этой надеждой, но зависшая над пропастью кабина фуникулера и тревожно стрекочущий вертолет обрубали эти надежды, ей было жалко погибать, не дождавшись счастья.

Женщина заплакала и закричала.

– Это все ты, – сказал вдруг дед, тяжело глядя на Царевнина. – Это у тебя черные мысли. Ты смерть зовешь.

– Простите меня, – ответил Царевнин и низко поклонился рыдающей, старику и козе.

Вертолет пролетел мимо и дальше, дальше, за реку…

В маленьком динамике зашуршало, щелкнуло и женский голос сказал с улыбкой: «Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие, через пять-семь минут движение возобновится. Приносим извинения за доставленные неудобства. Муниципальное государственное предприятие “ГорФуникулер” желает вам хорошего дня!»

И сладкий мужской голос пропел: «От берегов реки до синих гор вас бережно несет фуникулер!»

Кабина прибыла в пункт назначения. На площадке Касьян протягивал навстречу кабине руки. Увидел Царевнина и руки опустил.

Стояли друг напротив друга.

– Кабина зависла.

– Ага.

– Сколько мы висели? Я о чем только не передумал. – Царевнин усмехнулся неловко. – Всю жизнь вспомнил.

– Я тоже.

«О чем тебе вспоминать, ты молодой», – чуть было не сказал Царевнин.

Отвели глаза. Опять посмотрели друг на друга. Молчали. Оба хотели обняться и разрыдаться, но каждый робел и гордился.

Касьян сказал:

– Возьми меня на руки. Как тогда. Когда мы все время куда-то ехали…

Но Царевнин не мог взять на руки взрослого сына, он просто крепко обнял его. Букет упал на асфальт. Маленький пистолет вывалился из цветов.

– Зажигалочку уронили, – вежливо сказал проходящий мимо бродяга, поднял изящную штучку и положил на каменный парапет.

Двое не услышали. Они говорили разом о полной ерунде:

– Я два раза через балкон приходил, ты все спал… Я водой…

– Так зачем ты баклажки тащил? Тут отличная вода, горы же…

– А в Москве нельзя из-под крана…

– Как ты наверх вскарабкался так быстро?

– На машине… Вон стоит…

– Твоя? Классный цвет…

Опять замолчали.

– Давай поедем куда-нибудь далеко. Прямо сейчас, – придумал Касьян. – В дороге хорошо разговаривать.

– Я даже знаю куда, – согласился Царевнин. – Там ужасно красиво. И там живет очень хороший человек.

– Я тоже знаю одно очень красивое странное место. Только моего хорошего человека там нет. Его надо найти.

⁂

Хотелось перво-наперво повидать Несестру. Но она могла быть и в Холмах. Туда ехать не хотелось: во-первых, устали как собаки, а это еще шестьдесят километров по трассе. Во-вторых, неизвестно, что там, в квартире на улице Ленина. Может, у нее там вообще – семья? Хотя вряд ли. Поехали в деревню; недалеко от Огорода у Несестры был дом окнами в поле, а не на озеро.

Дул сильный теплый ветер, так бывает осенью, в октябре, перед тем как надолго придут холода.

Царевнин очень любил, когда в темноте светится веранда. Любил смотреть и думать, что там все хорошо, хорошие люди сидят и, если он постучится к ним, откроют и обрадуются. И когда издалека увидел свет на веранде у Несестры, понял, что именно эта веранда, светящаяся в ночи сквозь ветки яблонь, – самое прекрасное, что может быть на свете. И тут же испугался, потому что от любви к женщине привык знать только мучения или досаду и стыд…

Касьян остался в машине, а Царевнин поднялся на крыльцо и постучал. Было поздно.

– Кто там? – тревожно спросила Несестра.

– Извините, что поздно. Это Царевнин.

Она открыла, в длинной юбке и шали с кисточками, и ветер подхватил ее шаль, играл кисточками, листья дикого винограда шуршали по крыше козырька над крылечком; Царевнин смотрел на Несестру и молчал от радости.

– С вами еще кто-то?

– Касьян, мой сын.

Он хотел сказать ей, что вот вроде совсем недавно он пальцем на ее ладони написал слово «сын», потому что больно было произнести это слово вслух, а теперь он нашел сына, и больше их уже не разлучат. Хотел благодарить ее, хотел сказать много всего, но стеснялся, как всегда – говорить важное и настоящее он мог только нетрезвым.

– Так зовите же! Сейчас втроем пировать будем!

Настоящий пир!

Большая глиняная лохань салата (все свое, Огородное), печеная озерная рыба и картошка с малосольными огурцами.

Пируя, Касьян и Несестра говорили про имя озера.

Почему озеро называется Гадко? Ведь оно такое красивое.

Смешно как! Да вы ослышались, мой дорогой, не Гадко, а Рогатка. Если посмотреть спутниковую карту – форменная рогатка, игрек, буква Y. Но это народное название. По-настоящему это три больших озера, сходящихся в одной точке, и у каждого озера свое имя, наше называется Нелгать, но это тоже обрусевшее от Nelga – «чудак», «дурень» на языках балтов, которые здесь раньше жили.

Ну вот, а как будто «врать нехорошо»…

Да, точно, ничего так, если озеро будет называться Врать Нехорошо…

Они смеялись.

Царевнину это казалось волшебством – Касьян с ним, и они в доме Несестры, ничего страшного и тревожного, так хорошо, спокойно и радостно, что напомни теперь ему кто-нибудь обо всех его прошлых бедах, он бы просто легко рассмеялся в ответ. Царевнин совершенно перестал стесняться и понял, что такое «чувствовать себя как дома».

– Давайте пригласим Белогнутова? – предложил он. – Я за ним съезжу.

Несестра посмотрела на него, нарочито хлопая глазами, изображая крайнее изумление, и расхохоталась:

– Так вы же ничего не знаете! У нас тут такие новости! Вы себе представить не можете!

– Расскажите, может быть, представлю все-таки.

– Нет, нет, – стала понарошку интриговать Несестра. – Не стоит. Вы все равно не поверите.

– Обещаю! – сказал Царевнин.

Несестра выдержала паузу.

– Белогнутов уехал за границу. Чуть ли не в Южную Америку.

– Так ему сам бог велел, – обрадовался за друга Царевнин. – Он же географ.

– Географ и историк, в этом вся закавыка.

Несестра загадочно улыбнулась.

– А что, у него там родня?

– Он уехал с дамой. Пришла и увезла.

Теперь таращил глаза Царевнин.

– Познакомились они, он сказал, в Щеглове, соседнем райцентре, на ярмарке, возле удочек. Ну да. Возле удочек и опарышей. Притом Белогнутов ведь ни разу не рыбак… Разговорились. Она якобы добыла какие-то уникальные исторические материалы и сказала, что он, Белогнутов, должен как историк ей помочь с ними разобраться. И что делать это надо непременно далеко-далеко, потому что издали все лучше видится и понимается. Тогда Мухов достал для них катушечный магнитофон «Яуза». И они отбыли.

– С катушечным магнитофоном «Яуза»? В Латинскую Америку? Ну это уже пьесы Драгунской какие-то…

Все засмеялись.

– А что за дама? – продолжал любопытствовать Царевнин. – Местная?

– Это вряд ли. Хотя я ее всего один раз видела. Очень славная, только грустненькая. Говорила, что книжку пишет о наших краях. Мне еще название понравилось – «Коснись, чтобы начать».

– Этого не может быть, – медленно выговорил Касьян и медленно встал. – Позвоните куда-нибудь. Позовите кого-нибудь.

⁂

Утром в «штабной» избе Странноприимного Огорода, за пустым деревянным столом с глиняной миской свежих огурцов собралась компания: Несестра, Касьян, Царевнин, завладевшие красным мотоциклом подростки-двойняшки, священник местного храма и неприметный крепыш в штатском, похожий не то на бандита, не то на полицейского, поди разбери…

Разговор шел такой:

– Откуда мотоцикл?

– Так дачница со сторожки на залог дала.

– Какой залог?

– Так она катушки старинные хотела, чтобы книгу писать.

– Какие еще катушки?

– Дедушка рассказы прапрабабушкины на магнитофон записывал. Мы и поменялись. У нас расписки есть.

Парень пошебуршал в целлофановом пакете с логотипом магазина FixPrice и достал сложенные вчетверо листки.

«Настоящим подтверждаю, что мною (фио) получены записки Стефании (Степаниды) Гайлюты (Смирновой) в виде аудиозаписей, необходимые для написания книги. Обязуюсь вернуть. В залог оставляю принадлежащее мне транспортное средство – мотоцикл (марка, модель, цвет, государственный регистрационный знак)».

Дата, подпись.

Вторая расписка:

«Подтверждаем передачу исторических материалов и получение в залог мотоцикла (марка, модель, цвет, государственный регистрационный знак)».

Дата, две подписи.

– Серьезные ребята, грамотные. А доверенность? А права?

– Сперва пускай догонят, – улыбнулся парень и припомнил: – Она куда-то уехать хотела, чтобы книгу писать.

– Куда? – нетерпеливо спросил Касьян.

– Куда-то на «Че», – припомнил парень.

– Чехия, Чебоксары, Челябинск?

– Чечня? – подкинул штатский.

– Далеко куда-то…

– Чили, – сказал Касьян, встал и подошел к окну.

– Во! – согласился парень.

– А травник где? – спросил штатский.

– Какой еще «отравник»?

Все переглянулись.

– На воре шапка горит, – усмехнулся штатский. Он, не поднимая головы, рисовал на листке кружочки. – Не «отравник», а «травник». Книга ваша, прабабке от Алатовичей досталась, какой травой как лечиться.

– В озере Полон утонувши, – с мстительным удовольствием сказал парень. – Которое теперь болото. Ожидайте до следующей мелиорации. С оккупацией.

– А в морду? – поднял голову штатский. – «Оккупация»…

– Что, и страницы не перефоткали? – спросил Царевнин. – Уникальная ведь книга, зулусы вы…

Двойняшки молчали. Было понятно, что книга в целости-сохранности.

– С других тоже расписки брали? – спросил штатский.

– С каких других?

– Не помнишь?

– А ты помнишь?

– Ты мне не тычь!

– Господа, держите себя в руках, – попросила Несестра.

Помолчали.

– Икона где?

– Чо?

– Икона, которую вам бабка Савостьева отдала за то, что вы ее по личной просьбе на тот свет определили.

– Сами же счас сказали – «по личной просьбе».

– Бабушка Савостьева без ног осталась, лежачая, – вдруг горячо и честно, с полной уверенностью в своей правоте и жгучей неприязнью не только к расспрашивающим, но и ко всему ходу жизни, к мироустройству и положению вещей заговорила девочка. – Как она одна в деревне выживет? Что в интернате, говорит, сгнию, что так…

– И вы ей траву запарили?

– Ничего мы ей не делали!

– Икона где? Уперли?

– Как ее упрешь, если она – дверь?

– Как – дверь?

– Четко. На двери лицом в залу. И занавеской занавешена.

– Так, эвтанаторы-любители… А Шура-Лисапед с чего вдруг помер? Молодой, здоровый, руки-ноги на месте. «Тело мужчины без признаков насильственной смерти». А?

Несестра подняла руку, как школьница, спрашивая разрешения говорить.

– Некоторое время тому назад в районе были серийные убийства. Шура-Лисапед – бобыль, чудак, к тому же судимый, мануфактуру на ткацкой фабрике в девяностые воровал. Была большая вероятность, что убийства повесят на него. После его смерти, когда вешать не на кого стало, взялись расследовать по-настоящему, прислали специалистов из Москвы, из Питера… Оказалось, сатанисты, старшеклассники, убивали женщин и девушек с именами Вера, Надежда, Любовь…

Батюшка перекрестился. Было видно, что сейчас он соберет чад с домочадцами и даст стрекача из этих сказочных мест.

– Лисапед боялся очень, – вдруг грустно, честно, без кривляний сказал парень. – У него и велика уже не было, он к нам пешком вокруг всего озера договариваться шел. К нему участковый приезжал, Шура и расчухал, что к чему… Боялся очень. Что сперва в СИЗО запытают совсем, а там и до зоны не доедешь – опетушат и убьют…

– Понахватался словечек, – покачал головой штатский. – Ты как вообще дальше жить собираешься?

– Как все, – опять огрызнулся парень. – На тракторе выучусь, с армии приду, женюсь, детей наделаю, сопьюсь, помру…

Взрослые вздохнули.

Помолчали.

Несестра думала о том, как шел вокруг огромного озера с несколькими именами Шура-Лисапед, местный дурачок, бобыль, блаженный, предпочтя смертельный сон неправедному суду и страшным тюремным мукам. И так же затихала осенняя земля, когда он прощался с ней, останавливался искупаться, поесть ирги, порадоваться подосиновику на краю леса, посмотреть на птиц в небе…

– Он ее за руку держал, пока засыпал. – Парень кивнул на девочку. – И просил очень, чтобы мы кошку себе забрали или пристроили кому, кто обижать не будет…

Парень похлопал глазами, вытер кулаком рот и вдруг горько разрыдался, закрыв лицо ладонью. Татуировка ЛТВ на запястье.

– Пидарас, – сказала девочка. – Придурок. Шандец нам теперь!

– Спокойно, – попросила Несестра.

Батюшка подошел к плачущему парню и погладил его по голове.

– Хорошо, что Бог тебе слезы дает, – сказал он. – Понимаешь, значит, какой грех на душу взял…

– А невинных людей пытать, чтобы они в серийных убийствах признавались? Не грех? – спросил Касьян.

Батюшка насупился.

Штатский шаркнул ногами под стулом и вместо кружочков стал рисовать квадратики.

– Про икону расскажите, – попросила Несестра.

– Мужик в шапке с красной звездой. В руках рыбина, но не настоящая, чешуя у ней в цветочек с горохами. А кругом цветы и ягоды.

– Блаженный Пролетарий, – кивнула Несестра.

Помолчали.

– Брозло, – сказала вдруг Несестра. – Бро-Зло. Или Зло-Бро? Озеро. И мы всю жизнь плывем.

Пошел дождь, застучал в окна, сильный, шумный.

И все стали смотреть на него.