Но никакого ланча не было. Да и Манхэттена тоже. Была тихая чистая больница в парке под Москвой, где готовился к отплытию еще совсем не старый, знаменитый и очень красивый человек…

Однажды в степном летном гарнизоне, где служил отец, на левом, «казахском», берегу Волги, была весна, март, в семейной общаге военных собирался на школьную вечеринку высокий подросток, мылся посредством ведра, тазика и ковшика. Мама торопила, стучала в дверь: «Сынок, уснул там? Опоздаешь!» Садилось солнце, вода бежала с крыши, пахло оттаивающей после зимы степью, вякала под окном малышня, мальчик отражался в зеркале «шифонэра», глядел на себя, на долгие ноги, широкие плечи, копну каштановых волос, светлые глаза, на юную свою наготу и замер, догадавшись сердцем, что он – красивый и через это и ему, и другим будет очень много горя…

…Готовился теперь к отплытию и, помимо прочего, испытывал некоторое облегчение, потому что устал мучить людей собою. Жить вообще тяжело. А красивым мужчинам еще тяжелее. А красивым и влюбчивым вообще невыносимо. Однако ничего, сдюжил. Другие, случалось, не сдюживали.

Это было всегда. Девочки в школе устраивали из-за него друг другу темные, сорокалетние училки придирались и глядели голодными волчицами, пацаны не шибко дружили, ревновали, что ли… Когда переехали под Москву (отцу по службе вышел перевод), пошел в новую школу и, чтобы стать своим среди пацанов, делал дикие вещи, например ходил поджигать голубятни – искры в ночном небе, вопли птиц, перья, запах паленого мяса.

И всегда преследовали женские, ошалелые от восторга глаза, готовность на все, желание тут же идти за ним на край света… Сперва льстило, потом забавляло, потом раздражало, потом не вызывало уже ничего, кроме усталости и досады.

Не виноват, что возбуждает нежность и любовь и эту готовность на все…

Постепенно научился уворачиваться…

Женился. Родились дочки. Года через три жена стала напоминать овсяную кашу, сваренную на воде без приправ, – цветом и преснотой. Но развестись нельзя – семейная традиция, крепкие браки из поколения в поколение, «у нас не разводятся». Как трудно не звонить, не встречаться, не идти туда, куда тянет неудержимо… Серое лицо жены, вскрывшей вены… Стал бояться – истерик жены, что она «опять», слез дочерей. Похоронил своих благочестивых стариков, развелся – как гора с плеч свалилась, вольная птица… Остались две взрослые дочери, высокие, мосластые, похожие на него и явно некрасивые, вот в чем фокус. Котурановы мужчины удаются. Котурановы женщины – нет.

И откуда эта напасть? Отродясь в роду красавцев не водилось. Были крепкие, приглядистые мужики, но такой способности сражать наповал одним взглядом, улыбкой, голосом…

Его любили кошки, коровы, собаки, лошади, все тянулись. Бабы и бабочки.

Мучила совесть, потом проходило… Да ладно, не так чтобы уж мучила. Громко сказано. Сутки дурного настроения – и баста. Пожалуй, по-настоящему совесть мучила лишь однажды, когда про варежки. Было сто лет назад, под Новый год стоял дикий холод, морозный туман, и почему-то как-то на три минуты он попал в квартиру, где уже «разминались», праздновали предновогодье его друзья и подруги, а хозяйкой была девушка с круглыми карими глазами, простая и веселая, и зашел-то всего на три минуты кому-то что-то передать, а очнулся в полпервого ночи – никого нет, тишина, пустое Садовое за окном, только они с кареглазой сидят на кухне и разговаривают, почему-то шепотом, про всякую ерунду, про обмороженное на дворовом хоккее ухо, про речку и лес на даче, и хочется говорить еще и еще, держаться за руки и смотреть друг на друга, но метро скоро закроют, свитер пахнет духами девушки, а дома две дочки и жена с привычкой чуть что вскрывать вены.

– Я сейчас пойду, – сказал он. – А к тебе приду первого… Нет, лучше второго января…

В коридоре бросились друг к другу, стали целоваться и строить планы на будущее – про лес и речку, путешествия и разговоры, потом опять целоваться, опять шептаться, и он еле-еле, чудом успел на метро, вошел к себе, увидел лицо жены, терпеливо ждущей на кухне, и не пришел ни второго, ни третьего, ни какого-то там еще, и мучился, а в феврале зазвонил домашний телефон, и единственный в мире голос, который хотелось взять в ладони, целовать и пить, сказал просто и ласково:

– Ты у меня варежки забыл.

– Да, правда, – слыша огромные паузы между гулкими ударами своего сердца, еле выговорил он. – Вот идиот. Заскочу к тебе на днях. Прямо вот завтра. В крайнем случае – послезавтра…

Он не любил и не мог пить допьяна, алкоголь не был для него обезболивающим: быстро становился слезлив, дальше – неуправляемо зол, и вот, полулежа на диване с кружкой лимонной воды в руках, растерзанный, страдающий, стараясь не думать – как там она, ей-то теперь каково, – он затаил глупую надежду, что потом с ней соединится. Когда-нибудь потом. «Осточертели мне, бабоньки, ваши пустозвонные красоты, хочется настоящести». И тут как раз появится она – заветная верная подруга, веселая, круглоглазая и родная, такая как есть, настоящая, с которой не будет скучно до самой смерти. Он найдет ее, отыщет, достанет откуда-то из сундука жизни, из вороха встреч, влюбленностей и пустых перепихонов…

Но нет. Не отыскал.

Да ведь они чем-то похожи. Эта с варежками, чье имя уже и не вспомнить, и Лада… Чем же? Голосом? Улыбкой? Или вот этой самой настоящестью?

Зачем он позвонил, этот музыкант-молокосос? Зачем напомнил?

Торгует ягодами на трассе? С нее станется… Интересно на какой… Вся эта история и началась на трассе. Года два… или три назад? Как быстротечна, но непомерно длинна жизнь… Сколько дается человеку четвергов, Прощеных воскресений, Первомаев, двадцать девятых февраля, можно встать на базаре и торговать четвергами, как творогами, – вам какой? Посолнечней, подождливей, посуматошнее, потише, летний, осенний?

Да.

Ехал по трассе, возвращался из глуши, где была встреча со зрителями.

«Удивительный человек… Ему абсолютно чужд снобизм, – щебетали о нем. – Он может бесплатно выступить в Доме культуры районного центра. И приедет сам».

Любил ездить. Отдыхал за рулем, слушал музыку, думал. И да, да, тянуло к другим, в другой мир, где после «творческой встречи» (дурацкое словосочетание) могут подарить банку солений, мешочек сушеных грибов, самодельный чехольчик для гаджета, самиздатовский сборник нелепых стихов, трогательных и аляповатых, как наивная живопись…

Гнал по трассе в сторону Москвы. Стояла «календарная весна» – черное и серое, холодное и сырое, когда он ехал в невеселых думах, что грядет что-то вроде юбилея, шестьдесят пять, как ни крути, и хорошо бы что-нибудь сотворить, «вздрогнуть», да так, чтобы все ахнули. Но что, что? Классика не грела – сколько можно? Пьесы молодых должны ставить молодые. Двадцатые годы? Тридцатые? Советские пьесы? Что-нибудь забытое? Или вообще устроить этакую «мистификасьон», подговорить кого-либо из знакомых авторов выступить под псевдонимом – якобы никому не известный забытый драматург, придумать ему биографию… Редкие автомобили обдавали друг друга жижей с реагентами, по обочинам лежал заношенный, усталый снег… Снег! Бедный снег…

Как ему радуются, когда он приходит глубокой осенью. Непременно тайно, ночью; почтальоны, дворники и дети встречают его первыми… И все с отвращением смотрят на него в марте, когда он лежит грязный, старый, надоевший, все торопят его конец…

На заправке никого не было. Под потолком на плоском экране мельтешил сериал, где снимались друзья, приятели и ученики.

Возле кассы лежали две брошюры.

– Книжечку вот возьмите, – сказала кассирша, глядя на него озадаченно. – Земляк наш пишет, краевед, все про наши края знает…

О, этот озадаченный взгляд был ему хорошо знаком – «похож на кого-то… на артиста, что ли, на какого…» – и следующие стадии: сомнение, недоверие и окончательное узнавание, смущенное хихиканье и «можно с вами сфотографироваться?».

Сфотографировались. Книжку прикупил, чисто из благотворительности.

Сел выпить кофе. Сколько книжек ему дарили на встречах со зрителями! Чокнутые графоманы в пахнущих кошками пиджаках, восторженные стареющие барышни, юноши с обгрызенными ногтями… Все эти «Под небом малой Родины», «Босиком по косогору», «Зацелую Русь стихами» в мягких обложках чудовищного дизайна… На этой же, цвета и фактуры крафт-бумаги, было написано просто и четко: «Наш район». Начал листать. История – не мелочась, прямо с неолита.

Позабавила фраза: «После успешных внешнеполитических действий Ивана Третьего к Московскому княжеству отошли некоторые земли Великого Княжества Литовского, ныне территория Красномайского сельсовета».

География – схемы про рельеф и почвы, цифры про озера и реки. Трудовые будни – мутные фотографии ветеранов труда, перечисление закрытых после падения СССР заводишек и колхозов. Тоска зеленая. Перевернул страницу. «Легенды и мифы».

Его выкликала кассирша; заправщик, осерчав, вошел в кафе: «Алё, командир, ты один тут, что ли?»; пытался наезжать какой-то крендель – мешала оставленная у колонки машина, – но высокого человека с копной каштаново-седых волос уже не было на заправке сырой календарной весной в конце второго десятилетия двадцать первого века. Он сидел в землянке лютой зимой сорок второго, где женщина, засыпая, все напевала песню уже крепко-накрепко спящим детям, а другая женщина держала ее за руку.

Очнувшись, он тщательно извинился перед кренделем, отсыпал чаевых заправщику и хотел было прикупить еще таких книжек, но остался только один экземпляр.

Купил. Это знак. Все стало понятно. Этой историей он и отметит полуюбилей. Будет кино.

Он повернулся уходить и увидел в углу терминал для дальнобойщиков, чтобы они что-то отмечали или оплачивали. На экране мигала надпись по-английски: Touch to start. Коснись, чтобы начать.

Машина весело бежала сквозь сырую мглу. Включил балканскую музыку, разве что не приплясывал за рулем. Так, срочно за дела, разминаем историю, изложение проекта, синопсис, сценарий… Снимать начинаем в конце лета.

А сценарий напишет…

И засмеялся от радости.

Она не обращала на него никакого внимания. Всегда улыбчивая и одинаково приветливая со всеми. Кудрявая. Никакого внимания. Вот прямо хоть говори: «Ну посмотри на меня, какой я красивый и знаменитый! Ты же в детстве засматривалась фильмами, где я играл!» Однажды она пришла позже других, все уже уселись и гомонили, он галантно встал, пододвигая ей стул, и, наклонившись, попросту подставил ей щеку для поцелуя. От волос ее пахло апельсиновой корочкой. Духи такие? Она звонко чмокнула его в щеку, как поцеловал бы ребенок мягкую игрушку. «Ничего себе… Ну, теперь держись!» – подумал он, весело раззадориваясь, чувствуя азарт, которого не чувствовал прежде, – азарт обычно чувствовали «ухажеристые» дамы, старавшиеся его завоевать.

Тогда тоже кончалась зима, было серо и сыро.

Шел крупный театральный фестиваль, по итогам которого присуждались престижные премии в области всех театральных ремесел. Они были в жюри фестиваля – седой «звезда» и молодая журналист и прозаик. Надо было смотреть много спектаклей. Иногда сидели на спектаклях рядом. Пахло апельсиновой корочкой. Один раз опять она опаздывала, и он караулил соседнее кресло, и вот она появилась, румяные, с холода, щеки, он встал, намереваясь организовать сидящих, чтобы пропустили к нему, но она попросила всех просто подвинуться на одно кресло и села с краю рядом с пожилым критиком, а ему целых несколько минут было грустно.

Верно говорится – если зазноба твоя белокура и голубоглаза, губки бантиком, это быстро пройдет. А если кривобока и конопата – не пройдет никогда. Но Лада, конечно, не была кривобока.

Она была некрасива и прекрасна.

Не будучи большим любителем социальных сетей, Никита постучался к ней в друзья на «Фейсбуке». Она приняла, но даже ручкой в мессенджере не помахала. Читал посты. Личного там почти не было – сбор денег и посылок, петиции, больничные клоуны, пикеты против уродских действий властей по части медицины и образования.

Однажды вдвоем защищали очень странный спектакль, от которого недоуменно воротили носы прочие члены жюри. Оказалось, только двое поняли замысел молодого режиссера и его команды. Обнаружилось единство взглядов, и первый раз она посмотрела на него повнимательнее. Теперь они часто поддерживали друг друга на обсуждениях, а если происходило что-то смешное – вежливо-яростная перепалка, забавный диалог, неожиданное словосочетание, первыми замечали смешное и переглядывались, смеясь глазами. Читал рассказы и посты и чувствовал, что это абсолютно родной по духу человек, единомышленник.

Ей часто звонили. Молча трепетал айфон в оранжевом чехольчике. Она отклоняла звонок и начинала быстро печатать. Один раз, отклонив звонок, извинилась, подхватила рюкзачок и выбежала. Стало интересно, что случилось, куда, к кому это она побежала. Просто вот треснет сейчас, если не узнает. Почувствовал, что конкретно ревнует, как пацан. Не выдержал. Встал, словно разминаясь, стараясь сделать три шага до окна медленно и вальяжно. В окно увидел сутулого попа с солдатским вещмешком за плечами, она подбежала к нему, поздоровалась за руку, сунула в руки конверт, а в вещмешок пакет. Деньги? Одежда? Продукты?

Сколько они не виделись?

Год.

Даже до дому не дотерпел. Подъезжая к кольцевой, пришвартовался с «аварийкой», позвонил. Договорились встретиться послезавтра, поужинать вместе.

И когда увидел, что она входит в ресторанный зал, на ходу поправляя волосы, понял, что влюблен по уши…

Было радостно смотреть, что она ест изящно, но совершенно не жеманясь, руками ловко раздербанивает лангустинов… У него была примета – если с женщиной хорошо вместе есть и вместе смеяться, значит… Значит, и прочее удастся на славу.

Поужинали.

– Вот такая история, Лада… – Он достал брошюру цвета крафт-бумаги. – Купил на бензоколонке краеведческую литературу. Там в конце раздел «Легенды и мифы», посмотрите, пожалуйста, когда сможете.

Она тут же открыла книжку.

Начала листать и зачиталась. Сидела, наклонив голову, а он смотрел на вьющиеся волосы, кое-как собранные резинкой на затылке, и волновался – вдруг ей не понравится. Подошел официант, спросил, можно ли убирать тарелку с недоеденным горячим. Она не услышала.

– Лада, – негромко позвал он.

Не ответила. Еще раз позвал. Подняла голову, поморгала. Точно так же, как он тогда на заправке, она была где-то там, в землянке под снегом, или с деревенскими детьми бродила по лугам и полям, слушала барина Алатовича, изучала травы…

От радости этого совпадения он даже сказать ничего не мог, смотрел в ее внимательные глаза, серые с рыжими точками, а потом просто протянул через стол руки, и она протянула к нему руки, опрокинулся стакан минералки с ломтиком лимона, вода побежала по белой скатерти – куда ты, вода?

Взялись за руки.

– Начнем? – спросил он, имея в виду то ли работу над сценарием, то ли их историю.

– Начнем, – серьезно согласилась она.

Коснись, чтобы начать.

Начали.

Лесная школа барина Алатовича. Учил детей выживать в экстремальных условиях, делать муку из корневища кувшинок, перевязочные материалы из мха, а потом ни с того ни с сего уплыл на рассвете на лодке по озеру и был найден мертвым без видимых повреждений, с букетиком вереска в руках, в тихой заводи.

Чокнутая барыня, построившая церковь, куда не пускала женщин, а мужчинам приплачивала по две копейки за усердную молитву.

Персонаж, местная легенда, по прозвищу Блаженный Пролетарий.

Оккупация. Женщина, безболезненно усыплявшая травяными настоями еврейских женщин и детей, когда концлагерь или уничтожение были неизбежны.

Четыре самых интересных рассказа из раздела «Легенды и мифы», четыре персонажа легко складывались в историю.

– Это про детей, – решила Лада. – Их глазами.

– Про каких детей?

– Которые занимались в лесной школе помещика Алатовича. Давай, как будто два мальчика и девочка. Подростки. Такая, говоря нынешним языком, дачная история. Влюбленности, природа, надежды, мечты. И канун революции, когда все полетит в пропасть. Начнем с того, что Алатович возвращается с войны в шестнадцатом году. Перед этим много лет от него не было ни слуху ни духу. Возвращается Алатович, устраивает школу.

– Зачем он это делает? От праздности? Заняться нечем? Хождение в народ?

– Нет. Алатович у нас будет мудрец, способный предвидеть или предчувствовать грядущие в ближайшее время катастрофы. Поэтому он учит детей выживать. Особенно выделяет двоих – мальчика и девочку, как наиболее толковых, надеется на них, вкладывает в них душу. Своих детей у него нет. Чокнутая сестра, тоже старая дева. Выморочный род.

– Что за таинственная смерть в лодке на озере? Несчастная любовь?

– Вот уж вряд ли, Алатович – взрослый человек. Сколько ему лет, кстати? Допустим, сорок с небольшим.

– Старик по тем временам. Помнишь, у Бунина? «На крыльцо вышел высокий старик сорока трех лет». Поплохело просто?

– Какое «поплохело»? У него вереск в руках!

– Ну и что?

– Как – что? Вереск – цветок одиночества!

– Это что за пурга, что за девочковое, ты откуда это взяла?

– Сам ты девочковый, прогугли, это всем известно, кроме тебя, урбаниста. Самоубийство.

– Ого! – удивился Никита.

– Да.

– Из-за чего же?

– Надо придумать.

– Финансировал революционеров, – предложил Никита, – но раскаялся? Тайное общество?

– Нет, ну ерунда какая-то, – поморщилась Лада. – Не надо в политику, решили же, что человеческая история, только про взаимоотношения, про чувства.

– Хорошо. Так, а он может быть влюблен в способного крестьянского мальчика?

– Здрасте. Приплыли. Вот сейчас-то тебе денег отвалит Минкульт на такие экзерсисы! Ну это реально полный отстой. Во-первых, после «Горбатой горы», «Смерти в Венеции», «Молитвы за Бобби», да хоть одной «Рогатки» Колядовской тема вообще закрыта. Остальным желающим высказаться по этому животрепещущему вопросу уже делать нечего. Во-вторых, это, как ты понимаешь, не мое. У меня взаимоотношения такого рода не вызывают ни насмешки, ни осуждения, ни любопытства. Это где-то там. Где-то там, далеко от меня. И вообще, ерунда полнейшая – русский офицер, и на тебе. Пошлота какая-то, прости…

– Русский офицер, как и любой другой человек, не гарантирован ни от какой напасти. Знаешь, как в песне поется? «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» – томно и очень похоже на Утёсова пропел Никита.

– Нет, но не до такой же степени… Нет, не моя тема. Мне их ужасно жалко на самом деле… Старость ужасная почти у всех…

– Это да, не позавидуешь…

Вспомнился старик Арлоцкий. В самом начале восьмидесятых, едва поступил в театр, и комсомол был еще в большой чести, дали комсомольское поручение – проведать одинокого приболевшего актера, бывшего героя-любовника, оставшегося не у дел. Должны были идти вдвоем с актрисой-однокурсницей, но она, беременная, занемогла. Комсомольский фюрер ухмылялся, выдавая под расписку общественные деньги на гостинцы и бумажку с адресом. Закупился яблоками, шоколадно-вафельным тортиком и пошехонским сыром, пришел. Старый дом в Неглинных переулках, последний этаж. Арлоцкий открыл, и Никита испугался – в полумраке прихожей, в мутном свете лестничной лампочки лицо, изуродованное алкоголизмом и пластическими операциями, было страшно. Серо-желтое лицо мертвеца, на котором жили и сияли только глаза, – и Никита уже хорошо знал это сияние женских глаз. Но тут такое же сияние было в глазах пожилого мужчины, небритого, в заношенном шелковом халате.

– Здравствуйте, Георгий Феликсович, ну зачем вы нас расстраиваете? – бодро начал Никита. – Болеть вздумали, в театре все беспокоятся…

– К чему церемонии, можно просто Гоша, – поправил старик, помогая Никите снять куртку, прикасаясь горячими сухими руками. Перстень с черным камнем на среднем пальце.

Несло кошатиной. В глубине квартиры пробили часы.

Прошли на кухню. Похоже, старик пил средь бела дня – на столе стояла полупустая бутылка коньяка, рядом огрызок яблока.

– Коньячку? Чуть-чуть, за компанию?

Никита боялся алкоголя, с подросткового возраста зная про себя, что становится сперва слезлив, а потом непредсказуемо зол. К тому же в театре уже насмотрелся на коллег, в том числе и орденоносцев.

Но пригубил:

– Ваше здоровье, Георгий Феликсович, будьте здоровы.

Старик выпил рюмку, отставив мизинец, и действительно закусил яблочком. Опять пробили часы, но другие. Резал сыр и тортик, заваривал чай, шутил, то и дело прикасаясь к Никите, к плечу, руке, колену.

– Пока заваривается, идемте, покажу свое логово…

Снова пробили еще одни часы.

У старика была коллекция часов с боем, они звонили постоянно – какая-то путаница со временем… или времени здесь не было вовсе.

Старик острил, рассказывал байки, турнул попавшего под ноги кота… Фотографии, фотографии, фотографии по стенам…

Было жутко думать, что эта развалина, этот иссосанный пороком и пьянкой Кощей и вон тот парнишка на черно-белой фотографии, ослепительно улыбающийся, белозубый, пышущий красотой, жизнью и радостью, – один и тот же человек. Комнаты шли анфиладой. Эротические картины и гравюры становились все откровеннее. Прежде это была квартира знаменитого (переулок недалеко от театра назван его именем) актера таких же пристрастий, как и бедняга. Арлоцкий был молод и прекрасен, а великий уже увядал. Должно быть, поладили, поскольку квартира с камином досталась Арлоцкому по завещанию.

Вдруг – виолончель и вечернее платье, под ним свежие цветы в напольной вазе. Мама играла на виолончели. Эротические картины, и вдруг – фотографии прелестного мальчика-пионера с мамой.

Все время звонили часы.

Никита честно выпил чашку чаю и стал прощаться.

– Позвольте, позвольте, я всегда подаю гостям пальто…

Арлоцкий подал ему куртку и чуть задержал руки, словно обнимая за плечи. Никита не придумал ничего лучшего, как дружески похлопать по этой сухой, старой руке. Изумило прикосновение к перстню – черный камень на теплой руке живого человека был ледяным.

– Заглядывайте, приводите молодежь, приносите вина и дровишек, растопим каминчик, расскажу вам кое-какие секретики, перемоем всем кости…

И, открывая дверь, жадно и жалобно:

– Придешь?

– Георгий Феликсович, – подавляя тяжелый вздох, сказал Никита, – если вы не будете (хотел сказать «трогать меня руками») пить коньяк с утра пораньше под яблочко, то я буду вас навещать. Вы очень интересный собеседник.

Больше в квартире на Неглинной он никогда не появился. Менее чем через год, осенью, когда в продрогшей Москве еще не запустили отопление, старик растопил камин и, будучи нетрезв, задремал, упал у камина, обжег спину и вскоре умер в больнице от сепсиса. Хоронили на Введенском кладбище. Никита не смог быть на похоронах, но смутное чувство вины и жалости привело его на Введенское. На свежей могиле был казенный венок от театра и фотография прекрасного юноши. Через некоторое время домработница принесла на вахту театра шубу. Феликсыч просил отдать. Было страшно неловко, что подумают другие. Шубу, настоящую волчью, длинную, тяжеленную, сдал в хранилище, потом увез в деревню, едва купил там дом после женитьбы.

– У Алатовича будет перстень с холодным черным камнем, – сказал Ладе Никита. – И шуба.

– Там лето у нас, – напомнила она.

– Придумай про шубу… Значит, Алатович погибает, распоряжается собой, посредством какого-то зелья… Изящная бутылочка… Допустим, он полюбил этого парня.

– Полюбил как сына, – напомнила Лада.

– Нет, начать надо с того, что парень очень способный, необыкновенный.

– И вот Алатович начинает в него вкладывать, передавать свои знания и умения. Алатович должен быть настоящим волшебником!

– А кстати, где он болтался с Русско-японской войны по шестнадцатый год?

– У японских самураев. Может, он вообще, шпион? «Штабс-капитан Рыбников», но напротив, с русской стороны. И в мальчике он видит необыкновенные способности. Хочет ему передать… Но парень уходит на завод. Подается в пролетарии. Алатович просит его не уходить, но он уходит. Ему интереснее в городе, на заводе.

– И что теперь, из-за этого Алатович умирает?

– Нет, не из-за этого, а из-за того, что чувствует, что ослаб, пал духом. Какого-то холопа просит не уходить… Что этот деревенский малый его пересилил, перещеголял… Зелье в лодочке…

– Так. Тогда Блаженный Пролетарий – это и есть тот малый, ушедший на завод.

– Да! Алатович умер, а его умения остались у парня. Гипноз. Провидение. Парень становится каким-то партийным начальством. Но умения, «волшебства»-то никуда не делись! И он помогает своим, землякам, жителям окрестностей не как партийный, а как чудотворец.

– Да это фарс какой-то…

На этот счет у Лады были свои соображения:

– Ты же сам говорил, что то время для современных людей – это «легенды и мифы». Поэтому лучший жанр для нашего фильма – псевдоисторический трагифарс. Секрет зелья знает девочка, она полька или белоруска, Мартой давай назовем. Потом в советские годы она становится Марфой. Это она – та самая женщина, которая усыпляет, безболезненно отправляет на тот свет еврейских женщин и детей, когда ясно, что вырваться из оккупации невозможно. Значит, дети. Марта, этот парень, как бы его назвать, какое-нибудь имя заковыристое, и по всем правилам должен быть и еврейский мальчик, влюбленный в Марту. Главным героем будет эта девочка. Это все ее жизнь с тысяча девятьсот шестнадцатого года (ей четырнадцать) до послевоенного времени, когда по заступничеству и чудотворению Блаженного Пролетария она избегает ареста и суда – односельчанин оклеветал, что она сотрудничала с оккупантами.

– Ну это же сказка какая-то выходит…

– Сказка. Сказка. А как же без сказки? Людям нужны сказки.

По многу часов подряд работали, но вдруг хватало взгляда, улыбки, прикосновения, и работа побоку, не могли отлепиться друг от друга сутками, с ним такого не бывало уже давно, а может, не было никогда… Вместе долго принимали душ или лежали в ванне и там тоже не могли разлепиться, оторваться друг от друга. По ночам много разговаривали. Рассказывала о себе. «Лада Жовнер – это не последняя новинка отечественного машиностроения, это человек-женщина».

Детство в крошечном татарском городке в Башкирии.

Мама, вдова, уже имея двоих взрослых сыновей, родила от еврея. Тот дал девочке фамилию и отчество и больше ею не интересовался. В семье матери верховодил ее старший брат. Вдруг стал соблюдающим мусульманином. Сестра и ее незаконнорожденная еврейская дочь сделались изгоями. Бабушка тайно приносила пирожки. «Дамирка узнает, беда будет». Хорошее совпадение – еврейский папа из Питера тоже вдруг стал соблюдающим иудеем. «Никого более жестоковыйного, чем неофиты, быть не может. Любой атеист добрее и сострадательнее в сто раз», – думал Никита. Папаша уехал в Израиль и был таков. Нищета стояла тотальная. У братьев были свои семьи, оба работали «на северах». Дальше больше – на фоне всех невзгод мать связалась с сектантами. В школе гнобили за одежду-обносы. Дважды серьезно думала о самоубийстве, но всякий раз передумывала, отвлекало что-то, меняло настроение, заставляло верить, что впереди будет хорошее и счастливое: однажды в лесу запела, кружась над девочкой, необычная розоватая пташка, в другой раз четко услышала, как река строго сказала: «Иди домой!» Река и птичка оказались правы – вдруг не то одумался папа-иудей, не то озаботился кто-то из школьного начальства, но случилось чудо. Приехала сестра отца из Питера, строгая бизнесвумен, за несколько дней оформила опекунство и увезла. Мать едва реагировала на эти перемены, секта заменила ей все. Подписала бумажки и собрала в дорогу несколько «тайных» бабушкиных пирожков… Летели бизнес-классом. Сразу из Пулково ломанулись в торговый центр, перекусили, и тетя Аня покупала девочке в «Эйч энд Эм» все, за что у той глаз зацепится. Переодела в дамской комнате, все новое, от трусиков до курточки и сапожек, старое выкинула прочь. К вечеру поднялась температура, начался бред, какой-то нервный срыв. Но уже была совсем другая жизнь, добрые доктора, пятикомнатная квартира на Фурштадской, репетиторы, приличная школа с французским и немецким, порядочная пожилая домработница, приучавшая к хозяйству. Наводила чистоту и готовила Лада моментально, незаметно и изумительно. Подарочный вариант жены. Жена должна быть веселой и доброй. Веселый и добрый человек уже красив. А если еще и умная… Лада немало книжек прочитала, но главное – сердечный ум человека, настрадавшегося с детства и не озлившегося.

«Если бы все люди были как братья и сестры, было бы лучше. А детей приносили бы ангелы. Как ужасны, как неизлечимы детские несчастья…» Думал про своих носатых, рослых, некрасивых дочек. А если они тоже чувствовали себя несчастными, одинокими в этой знаменитой, благополучной, но обрыдшей и отцу, и матери семье?

Котуранов много играл Чехова, тексты пьес и рассказов страницами знал наизусть. «Случай из практики». Разницу между богатством и бедностью придумал дьявол, это ясно, но и разделил людей религиями тоже кто-то явно враждебный людям… Вспоминал свое детство. Жили скромно, переезжали из одного летного гарнизона в другой, но жили дружно, чувствовал себя защищенным.

Вот же, вот наконец родной человек, с которым будет радостно, тепло и нескучно до самой смерти…

Надо остаться с этим человеком. Это ведь дар Божий, не просри, мудила. Ну да… Тридцать лет разницы, однако. Ну, положим, сейчас пилюли всякие есть, витамины, но все равно против природы не попрешь, во что он превратится лет через пятнадцать? А она будет долго цвести, такие женщины, чья сила в невероятном обаянии, женском шарме, привлекательны и в старости, именно потому, что не носятся со своей красотой, не боятся возраста, естественные, натуральные, как река, как небо, а небо и река не стареют. И вот он станет старый и противный, а она будет сиять, тяготиться его болезнями и занудством, ревностью и мнительностью, и он получит сполна за все. За слезы всех женщин, пролитые по его милости. Неужели именно для того ему ее и «дали»? Это было ее слово. «Уж какого дали», – говорила она, едва он, кокетничая, особенно когда вдвоем гляделись в зеркало, заводил песню о том, что старый и некрасивый. «Уж какого дали» – и многократно звонко целовала лицо, лоб, голову.

Огромный душевный подъем, короткие, светлые ночи, ранние утра. Не знал усталости ни в чем. Два раза ездили к композитору, к этому молокососу из хорошей семьи, в студию на черт-те каком этаже. Было много неба, как в самолете. С Ладой читали по ролям готовые сцены, а мальчик с ходу играл на синтезаторе. Смотрел на Ладу собачьими глазами, смущался… Втюрился, молокосос… Небось думал – на фига такой девушке этот старый гамадрил?

А если опять станет скучно, как становилось всегда?

«Я проклят… Есть за что… Сводил с ума людей… Не я сводил, они сходили… Пожилая “сыриха”, чокнутая, в школьной форме… Юноша, тоже явно не в себе, стрелявший из зала… Стесняясь своей красоты и славы, разговаривал с ним в милиции, улаживал, писал заявление, чтобы не возбуждали уголовное дело… Мука мученическая… Но было ведь и счастье? Было или нет?..»

Надо было подумать о практических вещах. Никита никогда раньше не пробовал быть кинорежиссером, только снимался, чаще всего у друзей, за символическую плату, потому что денег на кино всегда было впритык. Друзья-режиссеры рассказывали чудовищные истории про комиссию по распределению государственных средств на кинопроизводство. Деньги на кинопроизводство бывают возвратные и безвозвратные. Безвозвратные деньги раздают сами себе члены комиссии – именитые режиссеры, любимцы провластных структур. Возвратные деньги доставались остальным, но был известен размер необходимого отката, он доходил до семидесяти процентов от выделенной на производство фильма суммы. (Слушая это, демократ и гуманист Никита сожалел, что отменены расстрелы на месте.)

На оставшиеся крохи нельзя сделать полноценно исторический фильм. Ну и ладно, фиг с вами. Недостаток средств используем как ход. На современной натуре, среди заброшенных колхозных коровников сделаем и дворец Алатовичей, и деревню времен коллективизации. Очень даже в тему. Строили, строили… Боролись, боролись… Воевали, воевали…

Да.

Псевдоисторический трагифарс.

Когда был готов развернутый синопсис, подробный, с несколькими хорошо расписанными сценами, похожий больше на короткую повесть, чем на формальную писанину, Котуранов позвонил напрямую Культурному Начальству и договорился, что распечатанный синопсис будет оставлен в приемной у секретарей.

Вскоре ему отзвонили и предложили встретиться в конце рабочего дня.

Котуранов не поленился пройтись по центру, догулять до особнячка.

Культурное Начальство (про себя Котуранов бессовестно прозвал его Карандышевым) вышло из-за огромного стола, глядело снизу вверх с восхищением и так долго и ласково двумя ручками сжимало его руку, что у Котуранова появились некоторые подозрения.

Сели за кофейный столик.

– Очень интересно, очень интересно, – забормотало Культурное Начальство. – Оторваться не мог, верите ли, переворачивал страницу и боялся, что кончится… Жаль, что коротко. Коротко, но абсолютно ясно… Потрясающая история… Но скажите, при чем тут кино? Почему бы вам не сделать это на театре? Ведь там совсем другая мера условности. Там гораздо уместнее весь этот трагический балаган, который вы задумали. Снимать про Гражданскую, про Великую Отечественную, показывая, что это выгородки на современной натуре… Не понимаю! Давайте подумаем о спектакле, о масштабном шоу патриотического направления, уверен, вам это по плечу…

– Картина будет тоже патриотического направления, поверьте, – сказал Котуранов. – И что касается трагического балагана, мы с автором сценария называем это псевдоисторическим трагифарсом, это единственный способ говорить о прошлом без напрасного пафоса…

Он хотел еще сказать, что этой истории тесен театр, какой бы «масштабной» ни была постановка, хоть в Театре Армии, что нужен воздух, простор, мгновенные переходы из одного времени в другое, игры с пространством, но понял, что ничего говорить не надо. Денег не дадут.

– Про вашего автора сценария имею комментарий. – Культурное Начальство поправило очечки безымянным пальчиком с перстеньком. – Это не наш автор и не наш человек. Посмотрите, сколько вокруг прекрасной пишущей молодежи, придерживающейся адекватной гражданской позиции.

«А шел бы ты…» – подумал Котуранов и сделал движение встать.

– Погодите, я тоже сейчас ухожу, – упредило Культурное Начальство и посеменило к столу, проворно кинуло в портфельчик из мягчайшей кожи гаджеты. – И вот еще что… Эта ваша главная героиня, собственно, ведь это и есть ее жизнеописание, с отрочества до старости, ее глазами, вот эта ее деятельность в годы войны… Сейчас… Пойдемте…

В приемной Культурное Начальство отдало короткие распоряжения одной секретарше и кивнуло другой.

– Ваша главная героиня… Ее деятельность во время оккупации… Это очень сложный этический вопрос, могут возникнуть серьезные возражения… То есть общественная дискуссия была бы полезна… Но вас могут не понять… Это может быть воспринято обществом очень неоднозначно…

«Что он несет?» – тоскливо подумал Котуранов.

Вышли на улицу. Дул теплый ветер.

– Вас подвезти? – учтиво спросило Культурное Начальство.

– Благодарю, я пройдусь, мне недалеко.

– Да… Не обессудьте… Подумайте о масштабной театральной постановке и о смене соавтора, конечно. Просто подумайте…

Гудели автомобили. Терпеливо-нервозно стояла пробка на бульваре. Дунул ветер и взъерошил тщательно уложенные редкие волосы маленького человечка. Обнаружился крупный череп некрасивой формы.

– Этический вопрос… Этический вопрос…

Культурное Начальство вдруг сняло очечки и принялось нервно протирать. Колючие глазки, не прикрытые толстыми линзами, оказались большими бесцветными глазами, растерянно глядевшими на Котуранова снизу вверх.

– Но, Никита Николаевич, хочу, чтобы вы знали, я абсолютно согласен в одном – конечно же, безболезненно уснуть навеки в теплой землянке под колыбельную матери гораздо лучше, чем погибнуть в расстрельной яме… Это да… Это бесспорно. О такой смерти можно только мечтать.

«Что у него в голове?» – ужаснулся Никита.

– Удачи, – с выражением сказало Культурное Начальство. – Решите про спектакль – буду рад помочь.

Котуранов отвык, чтобы отказывали. Давно не отказывали. Ни в чем, никто. Разучился принимать отказы.

Обескураженный небожитель шел по центру. Забыл даже ловить восхищенно-узнающие взгляды женщин.

Теперь надо было сказать обо всем Ладе. Первый раз подумал о встрече не с радостью, а со вздохом. И пока шел домой, пытаясь собраться с мыслями, всем сердцем желал, чтобы ее сейчас не было…

Но она была. Вон, «красный конь» привязан у подъезда. Пахло вкусным. Лада умела быстро приготовить что-то невероятно вкусное из любых несочетаемых ингредиентов.

Открыл своим ключом и долго мыл руки в ванной, смотрел на себя в зеркало.

Не радовало.

– Помечтали, и будет, – сказал Ладе, едва вошел в кухню. – Денег нет на нашу затею. Послали нас.

Лада мешала деревянной ложкой что-то пахучее и разноцветное в воке. Подула на ложку.

– Говна-пирога, – пожала плечами. – На мобильник снимем.

– Это не та история, которую снимают на мобильник, и ты прекрасно это понимаешь, – сел к столу.

– Значит, краудфандинг поднимем!

Наверное, у него был совсем несчастный вид, она села перед ним на корточки, заглянула в лицо, погладила по щеке.

– Что, мальчуня мой бедный? Не грусти, милый…

Всегда умиляло, когда она, младше на тридцать с лишним лет, называла мальчуней и обращалась как с маленьким.

Чуть повернув голову, поцеловал ее ладонь. Как-то механически поцеловал.

«Правда, что ли, краудфандинг? Не по банкирам же ходить, клянчить…» – подумал вяло. Исчез задор, драйв, кураж.

Обескураженный небожитель. Лада все смотрела нежно и встревоженно в его лицо. А он смотрел в сторону и думал, что теперь она всегда будет напоминать об этой неудаче. И что действительно якшается черт-те с кем, с какими-то опальными попами, петиции организовывает, посылки политзэкам собирает, говорит в интервью неизвестно что… Так, стоп, Котуранов, что ты гонишь? Старый, что ли, стал? Пал духом? Как барин Алатович.

– Ладно, хорошая моя. Придумаем что-нибудь. Утро вечера мудренее.

Через неделю Культурное Начальство сняли и назначили на его место такую тетю с прической типа «хала», что сильно понесло семидесятыми, и с этой затеей обращаться к ней за поддержкой нечего было и думать. Даже такому неотразимому красавцу, таланту и звезде.

Лада предложила написать полный вариант сценария, а он пусть подпишется. Почувствовала, что отказ отчасти мог быть из-за ее фамилии в синопсисе. Вместо того чтобы махать руками и протестовать, спросил вяло: «И что это изменит?»

Что-то померкло. Кого он любил больше? Девушку или проект? Будущий кусочек своей славы?

А еще через несколько дней Котуранов завел с Ладой разговор о том, что надо сделать паузу. Ему надо побыть одному. Подумать обо всем. Прислушаться к себе. Ничего страшного. Просто сделать паузу.

Не хотелось ни исчезать без объяснений (такое он раньше практиковал), ни объясняться, ни дарить какую-либо финтифлюшку и, глядя в глаза со значением, говорить: «Было хорошо». (Тоже практиковал.) Рвать безвозвратно не хотелось – пригодится, такие девушки на дороге не валяются.

– Родная моя девочка, – ласково и терпеливо начал он и почувствовал тяжелое, едва ли не до тошноты, отвращение к самому себе и к этим словам. – Прости старого дурака. Ничего страшного не происходит. Мне просто нужно побыть одному. Подумать.

– Понятно, – серьезно кивнула она.

– Что тебе понятно, глупая? Это совсем не то, что ты думаешь. Я совершенно не собираюсь прощаться с тобой. Для меня это было бы немыслимо… – И опять чуть не затрясло от омерзения к словам. – Мне было очень хорошо с тобой. Я был абсолютно счастлив… Я так благодарен… – талдычил несчастный пожилой красавец блеклые, зажеванные, линялые слова. – Это действительно последняя любовь… – И вдруг словно споткнулся, перестал талдычить.

«Черт, почему “последняя”? – оторопело подумал он и тут же на всякий случай заменил “черт” на “боже”. – Боже, почему последняя, почему я сказал так?..»

Она же серьезно и терпеливо смотрела на него, словно чего-то ждала. Оба молчали. Она подождала еще немножко и спросила:

– И?

– Что?

– Теперь положено сказать: «Такое не забывается». – Очень серьезно, без малейшей насмешки смотрела она на него, а ему показалось, что она издевается, что та, кого он привык считать милой крошкой, девочкой, на самом деле бывалый, повидавший всякого, искушенный в «церемониях прощания» человек. К злости на самого себя, к недовольству собой прибавилось и чувство, как будто она обманула, обвела вокруг пальца, прикидывалась малюткой, а сама – вон что…

– Именно, – сдерживая раздражение, согласился он. – Такое не забывается. На этом я предрасположен поставить… Поставить многоточие. Я надеюсь, что у наших отношений еще есть шанс, что мы друзья (сейчас стошнит от себя самого)… Я вызову тебе «Убер»?

– Какой «Убер»? – смотрела в его побелевшие от гнева глаза. – Я на мотике.

И едва во дворе знакомо взревел «красный конь», пожалел о сделанном и стал ждать, что она позвонит.

Ведь как сказано в одной очень хорошей, никому не известной книжке: «Бросающему ясно все. Это бросаемый хочет объясниться, поговорить, шлет мейлы, пишет эсэмэски, бомбит мессенджер, ему все кажется, что надо просто встретиться и поговорить – и все наладится…»

Ждал несколько дней. Дольше, дольше.

Не позвонила и не написала ни разу. Исчезла. Проект «Офигительный Фильм» окончательно сдулся.

Потом хотел помириться. С чего вдруг все рухнуло? Да ни с чего! Избалованный, зависящий от настроения придурок! Ругал себя последними словами, доставал мобильный, начинал набирать ее номер…

Откладывал… И злился на себя еще пуще, а за то, что злился на себя, злился на нее… Хоть к психологу иди… Еще недоставало, предел идиотизма уже…

Через год после этой «церемонии прощания» он женился. Проект «Женитьба». Мероприятие «Брак». Чисто пиару ради.

Не вышло снять сногсшибательное кино, так хоть жениться, надо же чем-то удивлять, надо, чтобы писали глупости в газетках и журнальчиках. А то забудут.

Выбрана была девушка изумительной красоты, с астрономической разницей в возрасте. Инопланетное существо, не всегда понимал, что она говорит, не все тонкости молодежного сленга были знакомы, хоть и со студентами общался… Просил: переведи. Когда она в белоснежном платье, он в кремовой тройке позировали фотографам, накатила такая тоска… Надо было в тот же миг все бросить и искать Ладу, пешком к ней бежать хоть тыщу верст, чтобы последний крошечный кусочек жизни прожить с правильным человеком. Эту тоску он узнал, она уже приходила однажды, давным-давно, в связи с той, у которой под Новый год забыл варежки. Тогда тоже хотелось все бросить, но было нельзя, а сейчас-то? Опять нельзя. Он жених. Рядом – абсолютно чужой юный человек неземной красоты. Стало физически нехорошо, едва дотерпел до конца дня. Медовый месяц прошел в обследованиях. На полгода пиару хватило. Потом обнаружилась хворь, затаился, спрятался… Главное – здоровье. Борьба за жизнь. И никакой утечки информации. Вон она, обновочка, женушка, сидит как мышка в дальнем углу палаты, у стола с цветами и фруктами, тычет пальчиком в гаджет, нежно улыбается кому-то…

Зачем всё?

Где Лада?

Чертов молокосос… Позвонил и разбередил… Тоже похож на кого-то… Все на всех похожи… Как много было людей… Лада… Ладан… «На ладан дышит»…

А ту как звали? Варя… Да нет, какая Варя… Не Варя, а варежки… Что-то про варежки… Вернуть варежки… Забрать варежки…

Устал…