– Это чья-то любимая девушка, – вдруг сказал Ян, когда подъезжали ко МКАД.

До этого все долго молчали – дремали или устали, а тут зашевелились, зевая и потягиваясь, и кто-то спросил:

– Где любимая девушка? Чья? Если ничья, то надо познакомиться.

– Там, на пятисотых километрах. Где ягоды продавали.

Голос у него был серьезный и задумчивый, словно он изо всех сил старался вспомнить, чья же это любимая девушка.

– Там какие-то пьяницы ягоды на обочине продавали, а никакие не любимые девушки, – поправила второй ассистент.

– Все пьяницы женского пола, продающие ягоды на обочине или даже валяющиеся под забором, когда-то были чьими-то любимыми девушками. Абсолютно все, – авторитетно заметил оператор.

– Ну ты оптимист! – восхитился кто-то.

Ян сидел впереди и не видел кто.

– Нет, ну если рассуждать логически, не сразу же они оказались на обочине или под забором… Наверняка они были юные и миловидные… А там уж – пути-перепутья…

– Да уж, весело вы на жизнь смотрите. – Ян через плечо обернулся на оператора.

– Живу давно. А ты, мой ангел, молод и наивен. Сколько же тебе еще всего интересного предстоит… Даже завидно.

Так, «с шутками и прибаутками», возвращалась из глуши съемочная группа канала «Культура». Ездили снимать просветительский проект молодого композитора Яна Налуцкого – это он придумал ездить в глубинку с синтезатором и рассказывать детям про композиторов и про музыку. Но всю глушь одним Яном не просветить – решили записать эти его лекции и показывать по «Культуре».

А Ян уже вспомнил, кто это. Чья любимая девушка. От изумления он даже прижал ладонь к губам и молчал крепко.

Дальше автобус должен был развозить всех по домам, но Ян попросил высадить его у метро – так быстрее. Надо было срочно позвонить, только чтобы никто не слышал.

Едва оказавшись дома, Ян устроился на подоконнике. Он жил в студии на двадцать четвертом этаже и любил смотреть на город.

Ян сидел на подоконнике, вспоминал встречу на трассе и пытался понять – она это или не она. Так… Вот «микрик» останавливается возле обочины. Все выходят размяться… Собиратели сидят, предлагают ягоды, лисички и шерстяные носки… Собиратели – мужики и бабы… И девушка в ватнике… она кажется знакомой, но на самом деле, конечно, нет – у Яна не может быть знакомых девушек в ватниках и косынках, да еще и с волоском, торчащим из родинки над губой… Родинка! Точно – это она! Нет, быть не может! И мотоцикл какой-то убитый… Или просто в глине? Не она, нет. Вот они встретились глазами, и она мигом отвела взгляд, отвернулась… Так-так-так… Надо позвонить и спросить! Что спросить? Ой, здрасте, это не вы там вот сидите на трассе с алкашами какими-то? Надо сперва позвонить кому-то из общих знакомых, вот что… Но общий знакомый у Яна и этой девушки был только один. Тот еще перец, как выяснилось. Звонить ему не хотелось совершенно. Но Ян чувствовал, что между сидением девушки на трассе и праздничными событиями в жизни перца может быть связь…

Года два назад… Или три? Неважно! Было лето, такая обожаемая погода, когда тепло, но без солнца, оно где-то там, за белыми облаками, а в городе ветер, что-то бьется со звоном, и хлопают двери, а в небе царит белый цвет…

В тот день зазвонил мобильный, незнакомый номер, и необыкновенно красивый мужской голос, теплый и сразу доходящий до самого сердца, сказал просто и скромно, даже словно стесняясь: «Здравствуйте, это Котуранов Никита, артист. Могу я поговорить с композитором Яном Налуцким?»

Фигасссе… Никита Котуранов… Который играл во всех самых классных фильмах, и когда был молодой, и в самых крутых теперь, в тех, что по маленьким клубам и тусовкам своих.

А спектакли? Он еще и спектакли в театрах ставил. Недавно к бабушке приезжала подруга из Франции, и Ян сопровождал обеих дам в театр, смотреть «Чайку» в постановке Котуранова. Вот «Чайка», да? Ян хоть и молодой, а уже «Чаек» насмотрелся – стаю, и всюду одна и та же скукота. А тут такой спектакль, что Ян к концу плакал не стыдясь, лились и лились слезы, а музыка играла Alabama Song Моррисона, и оказалось, что она туда просто как влитая… Как будто сам Чехов ею заслушивался и под нее эту самую «Чайку» писал.

– Это я, – ответил тогда Ян. – Конечно. Это я.

– Очень, очень приятно. Я, между прочим, большой ваш поклонник, слежу, что называется, за вашим творчеством. Затеваю проект один и мечтаю, чтобы его украсила ваша музыка.

– Я очень рад…

Яну тогда было двадцать три, ему показалось, что это чудный сон, а Котуранов продолжал:

– Когда бы мы могли с вами встретиться, познакомиться, поговорить, чтобы начать работу?

«Да хоть сейчас», – хотел сказать Ян и спросил:

– Когда вам удобно?

– Да хоть сейчас! – сказал Котуранов.

Они встретились в самом центре города, на пешеходке, в уличном кафе возле театра, в котором служил Никита Котуранов. Он сидел спиной к улице, чтобы не лезли прохожие и не начинали вот это вот «можно с вами сфотографироваться», но, едва Ян стал приближаться, обернулся и помахал ему рукой. Напротив него сидела кудрявая девушка. Ян тоже сел напротив, рядом с девушкой, и чувствовал, что от нее еле слышно пахнет апельсиновой корочкой. Духи такие, что ли?

– Я ваш фанат, между прочим, – сказала девушка. – Вы читали мою статью о вас? Про ваш проект обучения музыке детей из интерната для слабовидящих?

Ян смутился и замешкался.

– Наверное, нет, извините, спасибо большое, вы пришлите мне ссылку, – пробормотал он.

– Лада пишет в хорошие газеты и журналы, – пояснил Котуранов. – А вообще она очень талантливый писатель. Лада напишет сценарий для нашего проекта.

– Даже не представляю, как это делается, – пожала плечами Лада.

– Именно это и ценно. Бывает, что человек, никогда чего-либо не делавший, первый раз, интуитивно, наощупь сделает это гораздо лучше и интереснее профессионалов. Но только первый раз. Один-единственный.

– Можно я лучше рассказ напишу? – спросила Лада. Котуранов глядел строго, и она переспросила: – Повесть?

– Конечно, начни писать небольшую повесть, она и станет для нас чем-то вроде расширенного синопсиса, с которым мы будем теребить всяких богатеньких буратин. – Теперь он улыбнулся, и она тоже.

Котуранов заговорил о проекте. Тема историческая. Начинается перед революцией, заканчивается после войны. Но делать – и писать, и снимать – надо, не заморачиваясь на достоверности. Это должно быть именно так, как представляют себе то время современные люди, то есть мы. От себя лично. Ведь для большинства людей и Первая мировая, и Гражданская – это уже какие-то «легенды и мифы Древней Греции»… Главное – не достоверность, а искренность, желание понять то время и, конечно, творческое бескорыстие (думать не о том, как бы кому понравиться и какую бы премийку схватить) и эмоционально-художественное воздействие.

Разговаривали. Дул сильнейший теплый ветер, на гаджеты приходили сообщения от МЧС, то и дело где-то что-то билось со звоном, и Яну казалось, что в Москве все-таки есть море. Какое-то спрятанное ото всех.

– Послушайте, – сказала вдруг Лада. – А вам не кажется, что в этом городе где-то спрятано море?

Ян просто онемел и несколько секунд молча смотрел на нее, не в силах сдержать счастливой улыбки. И она тоже улыбалась ему. Родинка над верхней губой, улыбка и голос, который казался Яну оранжевым, теплым, как луч солнца перед закатом, – он любил «видеть» звуки цветом. Она встала из-за стола, и ясно было, что и ноги могли бы быть подлиннее, и попа поменьше… По отдельности все было какое-то неправильное, а вместе – чудесное, глаз не оторвать, совершенно некрасивая, но чудесная, такая, каких больше нет.

– Вы всегда такая? – спросил Ян.

Она даже не переспросила какая. Сказала:

– Всегда, когда он рядом.

– Лада Борисовна меня в гроб вогнать решила, – пожаловался Котуранов. – Купила мотоцикл красный и носится на нем, как бешеная.

Разглядывать знаменитость было неприлично, но Ян разглядывал потихоньку. Волосы почти совсем седые. Внимательные светлые глаза. Сколько ему лет? Много. Но он из той породы, каких всегда называют «молодой человек». Как Янов дедушка, академик-юрист Смоленский. Ему скоро восемьдесят, а на улице окликают молодым человеком. Особенно если со спины и кто плохо видит.

– Мы с Ладой будем работать, писать сперва синопсис, потом сценарий и обсуждать вместе с вами сцены. Чтобы вы сочиняли музыку, чтобы были с нами с самого начала. А еще хорошо бы нам всем вместе, стоящим у истоков, отправиться на несколько дней в те места, надышаться этим воздухом.

– Знаете, – сказал им на прощание Ян, – вы, наверное, больных лечить могли бы. Вдвоем. Если вот в перекрестье ваших глаз, когда вы друг на друга смотрите, больного поместить – он бы выздоровел… Да ноги бы у людей обратно прирастали!

И засмеялись втроем.

Уже вечерело, а Ян сидел на подоконнике и вспоминал этот белый-белый день, и встреча на обочине казалась ему все более невероятной, дикой. Уж не приснилось ли? Дорога дальняя, задремал… Да нет, вот же баночка черники стоит…

Ян съел несколько крупных ягод и взялся за смартфон.

– Здравствуйте, Никита Николаевич. Это Ян Налуцкий.

– Ах ты боже мой! Здравствуйте, мой юный друг.

Когда все это начиналось, пока работали вместе, между ними была такая шутка, обращение – «профессор» и «мой юный друг».

– Никита Николаевич, а где Лада Борисовна? – спросил Ян после того, как они сказали друг другу, что у каждого все хорошо и надо бы повидаться.

– Лада? – переспросил Котуранов, и Ян понял, что он не просто не знает, а и думать про нее забыл. – Ну, должно быть, куда-то едет на мотоцикле, наверное к морю, или летит в самолете, или уже сидит у моря под зонтиком из листьев пальмы, и чернокожие официанты подают ей ледяной коктейль. Ведь сейчас лето.

– Никита Николаевич, я утром видел ее очень далеко от Москвы. На трассе.

– Так.

– Она продает ягоды на обочине, вместе с пьяницами какими-то.

– Мой юный друг, вы обознались.

– Она, она. И мотик вроде ее. Мне кажется, она меня узнала. Не знаю. Это тревожно как-то.

Котуранов протяжно вздохнул.

– Какой километр? На какой трассе? Тогда все понятно, это же наши места. Именно там и происходило все, что должно быть в нашей истории. Она просто глубоко ушла в материал. – Ян услышал, что он улыбается. – Лада – писатель, ей все полезно. Не волнуйся. Вернется.

«У нее из родинки над губой волосы растут, это не “ушла в материал”, это плохое что-то», – хотел сказать Ян, но спросил:

– Так, значит, проект состоится?

– Никогда не надо отказываться от своей мечты, – вдруг очень грустно сказал Котуранов и добавил потише и как-то застенчиво: – Извини, милый, не могу долго – у меня сейчас ланч на Манхэттене, переговоры…

Будто стеснялся своей известности и востребованности.

Наскоро попрощались.

«Ехать надо, вот что», – подумал Ян и решил смотаться туда как можно скорее, на днях.

«Но навалились пустяки…» – как верно заметил поэт.

На далекую развилку Ян попал только ранней осенью.

Он выехал затемно, и рассвет у него за спиной постепенно отвоевывал у темноты небо.

К полудню он был уже очень далеко от Москвы и ехал теперь не спеша, глядел на указатели и верстовые столбики, чтобы не проскочить. Пятьсот четвертый или пятьсот четырнадцатый? Там еще напротив кирпичная заброшка, нечто убогое, с выбитыми окнами и баннером «Аренда». Развилка, налево безымянная дорога, направо поворот на поселок с заманчивым названием Лихобабье.

Ага, вот она, развилка. Поваленная старая сосна с толстым стволом, на нем, как на скамейке, устроились собиратели, целая компания. Рядом старенький «фольксваген».

Ян вышел из машины. Несколько мгновений трасса была пуста, никто не ехал ни туда, ни обратно, было очень тихо, слышалось, как птицы перелетают с ветки на ветку и сороки трещат.

Вереск и мох, прохладное ясное небо.

Ян подошел к собирателям. Так. Клюква, соленья, варежки… От шкур и чучела маленького медвежонка поскорее отвернулся, неприязненно взглянув на хозяина, плутоватого мужичка в бейсболке. Хотя при чем тут он, бедолага?

Перекупщик, наверное, или просто – поставили торговать.

Ян купил банку клюквы, потрогал варежки, остро пахнущие каким-то животным – козой или бараном? – и спросил про девушку на красном мотоцикле.

Вся тусовка мигом уставилась на него, помолчала и загалдела:

– Ладка-киношница…

– Ого, так вот ты какой, красавчик…

– А мы думали – подвирает…

– Стакан – и про женишка…

– Не про женишка, а про хорошего человека…

– Что придет и заберет…

– Вся «Березка» угорала…

– Какая еще «Березка»?!

Все замолчали.

– Ладно вам, – махнула рукой на земляков тетка в бандане. – Сами, тоже, общество трезвости… Что-то уж который день не видать. Так-то в сторожке живет, на узкоколейке. Сюда своротишь, езжай всегда прямо. Если надвое дорога пойдет, левее бери. Доехал до большой станции, где поселок с магазинами, вверх пойдет песчанка с тремя соснами, по ней езжай до тупика, где дорога кончается, а перед железной водокачкой сворачивай по большаку направо… В сосняк по грунтовке, а там каждый скажет.

Тут возникли разночтения и спор, разобрали водокачку на металлолом или нет. Тетка в бандане обиделась на спорщиков.

– Называется как? – спросил Ян у тетки. – Станция, где сторожка! Как называется?

– Да никак. Там и станции нет. Разъезд. Одна сторожка и есть.

Ян терпеть не мог железные дороги и поезда. Если честно, если признаться, в первую очередь себе самому, – он их боялся. Вот чушь ведь, а? Некоторые боятся летать самолетами, а Ян, взрослый дядька двадцати с лишним лет, боялся ездить поездом. Да что ездить! Его и на вокзал калачом не заманишь, а если вокзал где-то рядом и пахнет вот так вот, непонятно чем, углем каким-то в двадцать первом-то веке, то на сердце становится нехорошо и тревожно. С поездами было что-то не то, там никогда не спалось, а если и удавалось уснуть, то снилась тяжелая неразбериха, обязательно со снегом. И как ни задраивал окошко, всегда будили, лупя в глаза, станционные ярко-белые фонари, и голоса в громкоговорителях тоже тревожили, почти мучили – казалось, что кричащему по громкой связи человеку тяжело и плохо, и он пытается докричаться до кого-то, кто поможет, но и пассажирам, тревожно спящим в поезде, и всем людям на белом свете тоже очень плохо и страшно перед чем-то плохим и непоправимым, и никто никому не может помочь.

Не любил Ян железную дорогу.

– Спасибо, постараюсь найти. Хорошей торговли.

Ян свернул на дорогу без указателей. Чудовищный, в буграх и трещинах асфальт скоро кончился, пошла накатанная широкая грунтовка. Местность холмилась, красиво. По обе стороны дороги ломились от яблок и груш заброшенные сады, стояли необитаемые, до окон заросшие травой дома с высокими резными воротами. Только новехонькие красные телефонные будки бодро торчали посреди запустения. Да кто тут кому звонить будет? Казалось, все умерли или уехали. Разрушенные коровники, полусгоревшие деревянные здания, по виду – сельские клубы, магазины, школы, горелые руины, заросшие борщевиком.

Казалось, что была война, она закончилась совсем недавно, и нас победили.

Ян, городской человек, остро почувствовал, что с землей беда, она осиротела, ее искалечили, как будто над ней покуражился какой-то лютый, но ленивый враг, злой неповоротливый великан, хотел уничтожить, но только загадил мерзостью запустения, махнул огромной грязной лапой и вразвалочку потопал гадить дальше…

Сквозь заросли гигантского борщевика проглядывало что-то большое, искореженное, корявое, ржаво-железное. Стало жутко. Дал по газам, едва не зажмурился.

За поворотом полегчало – пошли чистые березняки, луга, лесные маленькие озерца, из таких, наверное, пили воду единороги, попадались и ухоженные живые домики ярких красок, в осенних цветах, с огородными пугалами на задворках. Вот грунтовка закончилась, целых два, а то и три километра машина бежала по свежему асфальту сквозь аллею больших берез.

Станционная водокачка из темного кирпича была такая старая и красивая – хоть объектом культурного наследия признавай. Еще бы – с начала двадцатого века сколько паровозов Московско-Виндавской дороги напоила… А теперь на провалившейся деревянной крыше примостились расти деревца и трава.

По бело-лунному сигналу светофора (ого, цивилизация!) Ян переехал железную дорогу и оказался на поселковой площади.

Тут было обитаемо, оживленно и мирно. Реял флаг над голубой избушкой местной администрации. Возле магазинов толпились велосипеды и старенькие иномарки, имелись парикмахерская и кафе «Березка». По песчанке, поднимавшейся вверх от площади, Ян двинулся дальше, «с особой осторожностью», как предписано правилами дорожного движения, – то и дело на дорогу выскакивали куры, кошки, дворняжки, женщины и дети.

В самом конце деревни, у железной водокачки с гнездом аистов, Ян свернул с песчанки на узкую, с поросшими травой колеями, грунтовку и въехал в чистый сосняк со мхом и вереском. Кругом было много маслят, и Яну нравилось, что можно искать грибы прямо из машины.

Ян понимал, что в сторожке ждут совсем не его, и боялся увидеть там что-то плохое – что болтали собиратели про пивную и пьяные разговоры? Он старался придумать, что говорить при встрече, с чего начать, или надо просто сразу сказать: «Вам тут не место, собирайтесь, едем в Москву»? А если она там не одна? Ухажер какой-нибудь из местных? Ну какой ухажер… Ладно, разберемся.

Лес кончался. Впереди было светлое, и Ян ожидал поля в конце леса, так обычно бывает, так положено. И правда, лес кончился большим лугом, но дальше, после луга, было огромное озеро, и грунтовка привела его на берег, стала раздваиваться, ему надо было налево, но он, как ни спешил в сторожку, остановился, изумленный необъятностью и серьезностью озера. Огромное, внимательное, терпеливое, мудрое око. Далеко видно. Изгибы, повороты, изрезанный берег, полный невидимых с этой точки деревенек, закоулков, затонов, полуостровов. Очень много неба. Между лугом и озером стояли дома деревни, и у берега толкались лодочки, словно подначивая друг друга, поддразнивая – ну, кто первый в плаванье уйдет?

Навстречу шла старушка с удочками и ведерком, за ней вприпрыжку бежал ушастый щенок и семенил упитанный серый кот.

– Бабушка, как называется это озеро? – спросил Ян.

– Озеро Гадко, деточка, – приветливо ответила она.

Вот это да! Пока ездили в глушь с просветительским музыкальным проектом, Ян уже привык к здешним странным названиям рек и озер – Жакто, Псовье, Большой Иван, не очень приятное Мясно, совершенно непонятное Встесло и много других чудных, необъяснимых.

Ян с удовольствием, со вкусом потрепал веселого прыгучего щенка («своим детям обязательно заведу собаку!») и поехал дальше. Дорога нырнула в другой сосняк и быстро вынырнула около узкоколейки.

На пригорке стояла желтая, в облупившейся, выгоревшей краске сторожка. Несколько яблонь вокруг, сортир и колодец.

Мотоцикла не было. Ян посмотрел на лохматые, провисшие от дождей веревки для белья меж яблонь и постучал.

Никто не ответил.

Он толкнул дверь и вошел. Пахло яблоками. Через разбитое окно (или яблоки и разбили?) они падали на пол, лежали, морщинились и пахли. Стол, стул, железная печка, железная узкая кровать с сеткой, облезлый шкаф с инвентарным номером. Нищета и одиночество. Нет, не может быть, это ошибка какая-то… Не может быть, чтобы здесь жила эта чудесная девушка… Ян переступил с ноги на ногу. Скрипнул кривой пол, что-то покатилось. Маленькая скляночка из-под духов. Наклонился, подобрал. Пахло апельсиновой корочкой.

Да, Лада жила здесь, в этой сторожке, пряталась ото всех, баюкала боль, ничего не боялась одна в лесу, а может быть, напротив – искала смерти…

Ахтыбожемой, какая встреча: под треснутым стеклом на шатком столике – фотография «профессора» Котуранова, вот он, с седым чубом, курит задумчиво… Зачем ей эта фотография? Разговаривала с ним? Плакала? Колдовала? Захотелось разорвать фотографию в клочки. Ян шагнул к столику. Хотел было приподнять стекло и вытащить фотографию «профессора», но стекло словно пришкварилось, только палец поцарапал.

Сел на хрупкий венский стул. Посмотрел в окно – старая яблоня и дорога в сосняк, к лугу с озером. На углу стола было выцарапано ножиком или пилкой для ногтей: «Как выплакать тебя из сердца, скажи?»

Ян встал, чувствуя такую ненависть к «профессору», что у него зачесалась голова, не волосы, а где-то в глубине… Опять вздрогнул кривой пол, медленно, с протяжным скрипом открылась дверца шкафа. На дверце изнутри – зеркало, старое и мутное, ага, поди разгляди в такое зеркало, что у тебя волосы из родинки выросли…

Шкаф был пуст, и железная кровать пуста, без матраса и без белья, но в стакане остатки крепко заваренного чая еще не зацвели, значит, она уехала совсем недавно, может быть, вчера, он просто опоздал. Ян запрокинул голову, чтобы слезы не выкатились из глаз. Погладил пальцем каждую выцарапанную букву – как выплакать тебя из сердца? Скажи!

Положил в карман флакончик от духов и сказал фотографии под треснутым стеклом:

– Тебе не жить.

Только на станции, увидев магазины, Ян понял, что очень голоден. Купил огромной величины пирожок с капустой, домашний, вкусноты необыкновенной, и ряженку. Вышел из магазина и остановился – напротив стоял чистый Ладин красный мотоцикл, возле него что-то укладывали в сумки стриженная ежиком девочка и парнишка с длинными волосами.

У Яна во рту пересохло.

– Откуда у вас этот мотоцикл? – спросил он, боясь услышать страшное. – Вы из какой деревни, ребята?

Не отвечая, они запихивали в рюкзаки постное масло, сахар, кошачий корм…

– Жидоморы у них деревня, – с удовольствием сказал пьяный дядька на ступеньках заколоченного магазина «Улыбка». – И сами они жидоморы. Прабабка в войну под партизанку косила, а сама жидов примаривала… Тоись земляков наших дорогих еврейской нации…

– В субботу «будка»[1] приедет, так ты очередь с ночи займи, авось поможет, – сказала девочка.

Парень сел на мотоцикл, завел.

– Ребята, я тихо говорю? – Ян разозлился. – Откуда у вас этот мотоцикл?

Девочка проворно наклонилась, подняла с земли гладкий увесистый камень и, не глядя, кинула в сторону Яна. Успел поймать.

– На педаль положь и херачь в свою Москву, – посоветовала девочка, вскочила за спину парню, и они резко стартанули.

Ян смотрел вслед и видел знакомый номер с ненавистными теперь буквами Н и К. Инициалы. Никита Котуранов.

Надо было засветло выбраться на трассу, искать ночлег в мотеле.

– Жидоморы, – вслух сказал Ян.

Его так ошеломило явление красного мотоцикла в чужих руках, что он почти не обратил внимания на слова пьяницы. Жидоморы… Значит, все это было на самом деле? То, что в сценарии? Ничего себе…

Долгая дорога, убожество покинутой наспех сторожки, выцарапанные на столе слова, ее красный мотоцикл у стремных подростков, зловещее слово «жидоморы» – все это крутилось в голове беспокойным волчком, юлой – была в детстве такая старинная, еще мамина игрушка… Только вместо цветных огоньков вспыхивали слова: «Да убить его надо, вот что… У бабушки пистолет есть… Прабабушкин маленький трофейный, ей на фронте кто-то подарил… Тебе не жить, подонок… Ланч у него… На Манхэттене…»