Глава 18. Тишина Отнорка
Хронология: дни 14–16 похода. Нижние ярусы Отнорка.
Дилаэль ку'Барригим совсем не боялся. Или, во всяком случае, давно научился своим страхом управлять. Когда-то, вероятно, страху он все же поддавался, но позже вычеркнул его из походного списка так же спокойно, как вычёркивают красивую, но отягчающую вещь. Страх мешал думать, а думать Дилаэль привык и на марше, и в бою, и, порой казалось, что даже во сне. Ну или хотя бы в те редкие часы, которые другие взрослые разумные называли отдыхом. Для большинства обывателей война состоит из криков, драки, стали и крови. Для него же она прежде всего была особой формой арифметики — хрупким равновесием чисел, сроков, потерь, расхода зелий, магии и отношением шансов, которое лишь потом уже обрастает героическими подробностями.
Сказать, что именно что пересчитывал в уме, было бы не совсем точным пояснением. Дилаэль мыслил числами так же естественно, как иные мыслят образами или словами. То есть в его голове мелькали абстрактные образы расстояний, запасов, времени марша, соотношений сил, стоимости каждого лишнего шага. Эти цифры служили ему и оружием, и бронёй, и средством общения. Старый Яролил, чьё тело теперь, должно быть, всё ещё лежало где-то среди рухнувшей Обители или уже было превращено врагами в знак победы, учил племянника не только магии, но и тому, что нужно сначала увидеть систему, и только потом место врага в ней. Криомантия с её любовью к фиксации форм и предельной точности лишь удачно легла на уже подходящий склад ума.
Именно поэтому нынешняя ситуация пугала Дилаэля сильнее любого очевидного противника. Числа больше не сходились, потому что было слишком мало исходных данных. А когда перестают сходиться числа, хороший командир начинает подозревать не какую-то там случайность, а чью-то чужой, превосходно подготовленный план.
Верхние ярусы Отнорка — те, что были отвоёваны ценой нескольких штурмов, сотен драугров и одного едва не убившего всех ритуала на озере — были захвачены нахрапом и с минимальным сопротивлением после разрушения крепости наверху. Кузни опечатаны, склады описаны, укрепления частично восстановлены. На верхних галереях стояли посты — по три десятка драугров на каждый, патрули сагтлин, плюс мригг на наблюдательной площадке, откуда открывался вид почти на всю огромную пещеру. Порядок. Выправка. Узда. То, что Дилаэль прекрасно умел творить из хаоса войны. Нижние ярусы — другое дело. Те, что уходили глубже мёртвого озера, в толщу породы, к шахтам и подземным фермам дерро — все еще не были полностью разведаны и не были взяты под контроль. Разведка, отправленная двумя днями ранее, доложила о нескольких сотнях выживших мутантов, забившихся в штольни. Дерро — трусливые, деморализованные, лишённые шаманов после катастрофы на озере — на первый взгляд не представляли серьёзной угрозы. Зачистка нижних ярусов оценивалась в сутки работы для четырех сотен драугров. И вот тут разведка ошиблась. Дилаэль спустился проверить лично — он не доверял докладам подчинённых, когда расчеты расходились с результатом. Взял четверых саргтлин, мриггов для прикрытия и магический фонарь, дававший резкий голубовато-белый свет, от которого отбрасываемые тени казались живыми.
Двенадцатый ярус — казармы. Пусто. Топчаны, покрытые грибной тканью, стояли ровными рядами, неприбранные, но нетронутые. На одном лежала недоеденная миска каши — засохшая, покрытая тонкой коркой плесени, трёхдневной давности. Рядом — пара рабских цепей, разомкнутых. Не сломанных, а аккуратно открытых, явно подходящим ключом.
Тринадцатый — штольни. Инструменты лежали на полу: кирки, скребки, тачки для адамантиновой руды. Вагонетка стояла брошенной на рельсах в начале подъема, наполовину гружёная породой. Дилаэль провёл пальцем по рукояти кирки — холодная. Давно брошена. Но на рукояти — ни пылинки. Словно кто-то прошёл и тщательно обтёр каждую поверхность. Четырнадцатый — фермы. Грибные плантации, когда-то кормившие тысячи мутантов, стояли в полной темноте. Грибы росли — без присмотра они разрастались быстро, уродливые шляпки выпирали из субстрата, покрывая стены и потолок. Воздух был густой, тёплый, кисловатый. Но ни единого живого существа. Ни раба, ни дерро, ни крысы. Нижние ярусы были пусты.
Не просто пусты — вычищены. Ни тел, ни следов боя, и почти без брошенного имущества. Штольни, которые ещё три дня назад кишели мутантами, стояли тихие и чистые, как выскобленные лечебные покои Обители. Единственное, что осталось — запах. Тонкий, минеральный, похожий на привкус подземной воды, но с чем-то ещё — с чем-то, для чего Дилаэль не находил нужных слов. Не гниль, не плесень, не фаэрзресс. Скорее колючий, как воздух после грозового разряда, но с привкусом чего-то живого. Что-то чуждое. Что-то, чему не место в Подземье.
Он остановился на развилке между четырнадцатым и пятнадцатым ярусами и выпустил криомантический щуп — нить инея, скользящую по стене, как щупальце слепого монстра из подводных глубин. Щуп показывал температуру. Стены обычные, порода нормальной температуры, воздух на два градуса теплее обычного. Теплее. Внизу, в глубине, где должен был стоять холод заброшенных штолен, было теплее, чем на ярусах выше. Как будто что-то большое и живое согревало породу изнутри. Фаэрзресс — остаточный слой, который покрывал самое дно после взрыва озера — вёл себя странно. Прожилки светились неровно: ярче у пола, тусклее у потолка, будто что-то тянуло магическую энергию вниз. А тёмный слой, тот самый чужой след, о котором говорил Кельрак, пульсировал. Медленно, уверенно, как сердцебиение спящего великана.
Дилаэль не знал, что означает этот запах, но его тело ощущало скрытую угрозу — волоски на предплечьях встали дыбом, и инстинкт, обычно молчавший, зашипел: уходи. Конечно же он не ушел. Вместо этого отправил вторую разведгруппу дальше — четверых лучших следопытов, усиленных мриггами. Ожидание продлилось три часа. Дилаэль провёл их у входа на нижние ярусу, сидя на перевёрнутом ящике из-под грибного корма, и чистил магическое зеркало — трофей, добытый в пещерах шаманов дерро. Зеркало было скверной работы, мутное и капризное, но показывало то, что нужно, если знать, как направить свой взгляд. Криоманту, привыкшему работать с тонкими кристаллическими структурами, настройка давалась легко. Он водил пальцем по краю рамы, выравнивая фокус, и думал.
Двести двадцать четыре саргтлин начинали поход. Сто восемьдесят добрались до Отнорка. Из них тридцать погибли при штурме укреплений, ещё одиннадцать — на озере, когда ритуал Кельрака вышел из-под контроля и хлестнул волной по своим. Сто тридцать девять. Плюс тысяча шестьсот шестьдесят драугров — остатки некогда четырёхтысячной армии мертвецов. Плюс шестеро мриггов Яролила, из которых под рукой у Дилаэля сейчас были только три. Арифметика войны. Дилаэль прекрасно умел с ней жить. Он командовал мертвецами с тех пор, как Яролил — мёртвый, преданный, незабытый Яролил — впервые доверил ему отряд. Мертвецы не жаловались, не дезертировали, не просили жалованья. Они шли, куда скажут, и убивали, что покажут. Идеальные солдаты — если не считать того, что каждый из них когда-то был кем-то. Дилаэль не считал. Он давно перестал думать об этом.
Вернулись трое. Четвёртый — опытный, осторожный, прослуживший в Страже больше трех кругов — просто исчез. Ни тела, ни крови, ни следов борьбы. Как будто камень проглотил его. Мригг, сопровождавший группу, подтвердил: некромантическое чуть не показало совершенно ничего. Ни смерти, ни жизни. Следопыт просто перестал существовать в радиусе восприятия, как задутая свеча. Трое вернувшихся доложили кое-что похуже.
— Рабы, джаббук, — доложил старший, и его голос, обычно ровный, как натянутая струна, подрагивал. — В нижнем ярусе — рабы. Те самые, из ферм дерро. Люди, гоблины, пара дуэргаров. Около сотни. Они…
Он замолчал, подбирая слова. Дилаэль ждал. Он знал, что торопить разведчика — значит получить неточный доклад. А подобная недосказанность приведен к серьезным ошибкам.
— Они двигаются, — продолжил за него второй. — Все вместе. Одновременно. Как один… организм. Идут строем, но не военным, но органическим. Как стая рыб. Или как пальцы одной руки.
— Глаза, — добавил третий. Этот был моложе, с коротким шрамом на скуле — след от обвала, а не от вражеского клинка. — У всех одинаковые глаза. Пустые… Нет, не столько пустые, сколько заполненные. Но не ими. Чем-то… одним. Одним и тем же.
Дилаэль выслушал, не перебивая. Обдумал. Оценил. Рабы, лишённые воли. Синхронное движение. Исчезновение следопыта без явных следов магии. Запах — чужой, минеральный. Всё складывалось в картину, которую он видел однажды, давно, в учебных свитках Яролила. Свитках, которые его наставник хранил отдельно, за двойным запором, и давал читать только тем, кому доверял. Хаззак. Пожиратели разума. Дети Глубин. Потом задал единственный вопрос:
— Направление движения?
— Вверх. К нам.
Он принял решение меньше, чем за минуту. Не потому, что решение было простым — потому, что Дилаэль не позволял себе тратить лишнее время на решения срочной задачи. Минута — это шестьдесят секунд, за которые враг проходит шестьдесят шагов, ловушка срабатывает трижды, а плохо выстроенная оборона рассыпается окончательно. Яролил учил думать до того, как перед тобой в полный рост встанет упущенное время и отсутствие выбора.
Нижние ярусы нужно было отсечь. Завалить проходы, поставить драугров в оборону. Не атаковать, а наблюдать. Отправить вестника к Кельраку — срочно, бегом, без остановок. Все живые саргтлин — наверх, к «Вирму», в состояние походной готовности. Мригги — на наблюдение, три точки, перекрёстный контроль. Он раздавал приказы коротко, без объяснений. Джаббук-саролс не нуждались в объяснениях — они нуждались в чёткости. Дилаэль всегда командовал именно так. Триста драугров уже работали — таскали камни, валили подпорки, громоздили баррикаду. Мёртвые руки не уставали, мёртвые спины не ломались. За час завал вырос до потолка — три тонны породы, спрессованные так плотно, что крыса не пролезла бы. Дилаэль добавил слой льда — своего, криомантического, — и камень покрыл стеклянный блеск. Сколько-то времени они выиграют. Он не обманывался лишними надеждами. Если то, что ждало внизу, было тем, что он думал — завал задержит это на несколько часов, не более. Он остался у заваленного прохода, наблюдая через магическое зеркало.
Зеркало показывало нижний ярус в тусклом зеленоватом свете — остаточное свечение фаэрзресс, впитавшегося в стены после катастрофы на озере. Рабы стояли перед завалом. Сотня существ — людей, гоблинов, дуэргаров — стояли в полной тишине, плечом к плечу, и смотрели на камни, перегородившие проход. Их лица были одинаково пустыми, одинаково спокойными. Никто не шевелился. Дышали они, однако, синхронно, одновременно, как единый организм. Грудные клетки поднимались и опускались в такт — вдох, пауза, выдох, пауза. Идеальный ритм. Нечеловеческий. Дилаэль наблюдал, считая время. Минута. Две. Пять. Десять. Рабы стояли. Не уходили, не шевелились, не пытались обойти. Просто стояли и смотрели — если можно назвать это «смотрели». У них были глаза, но за глазами не было ничего. Пустые окна в пустой дом. На пятнадцатой минуте один из них — человек, крупный, со шрамами раба на запястьях — поднял руку. Следом и остальные подняли руки. Одновременно. Одинаковым жестом. Девяносто девять рук вверх, как единый механизм. Камни завала дрогнули. Не от физической силы — от чего-то другого. Дилаэль увидел в зеркале мерцание — тусклое, на грани видимости, не столько магическое, сколько психическое.
Энергия, направленная через сотню разумов одновременно, как через сотню линз, фокусирующих свет в одну точку. Завал — тонны породы и слой криомантического льда — сдвинулся на ладонь. На две. На три. Лёд треснул. Именно треснул, как от удара. Дилаэль это почувствовал — его магия, его лёд, его воля — и она ломалась не от обычной силы, а от чего-то, что вообще не должно было взаимодействовать с магией. Психическая волна не разрушала плетения — она проходила сквозь них, как вода через сито, и давила на камень напрямую, минуя чары. Неуязвимость для магии. Ещё один признак в топку сформированной уверенности. Ещё одно подтверждение. Дилаэль отдал приказ. Двести драугров, стоявших за завалом, подняли арбалеты. Мригги выстроились позади — три тёмных силуэта, парящих в полумраке, как тени забытых кошмаров. Живые саргтлин отступили за вторую линию — туда, где начинались верхние ярусы и откуда, в случае плохого развития событий, можно было бежать к «Вирму».
Когда камни рухнули, рабы хлынули в проход — не бегом, не строем, а потоком, как вода через трещину в плотине. Драугры открыли огонь. Болты прошивали тела насквозь — люди падали, гоблины падали, но те, что оставались на ногах, не останавливались. Они шли по телам своих, и на их лицах — ни боли, ни страха, ни ярости. Только пустота. Только та же минеральная, нечеловеческая безмятежность, с которой они стояли перед завалом. Мригги ударили — некромантическая волна, обычно парализующая всё живое в радиусе действия. Три мригга одновременно — это сила, способная остановить отряд бывалых воинов, заставив их тела заледенеть, а сердца — замереть на три удара. На дерро, на людей, на любую живую плоть волна действовала безотказно. Рабы ее совершенно не заметили. Их тела были живы, но разумы — нет. Они словно принадлежали кому-то другому, и это другое совершенно не боялось нежити и смерти. Это другое, вероятно, знало о нежити больше, чем сама нежить знала о себе. Драугры переключились на мечи. Бой в тоннеле всегда тесный, грязный и бессмысленный. Мёртвые рубили живых, живые лезли на мёртвых, и всё это происходило в абсолютной тишине, потому что ни одна из сторон не кричала. Мёртвым нечем кричать. А рабам — незачем. Дилаэль смотрел на молчаливый, но яростный и несколько механический бой и думал.
Рабов — сотня. Драугров — двести. Размен один к одному, если рабы не умеют сражаться. Один к трём, если умеют. Они не умели, но лезли вперед с голыми руками, зубами, телами, жертвуя собой с механической готовностью, как живые снаряды, как таранные болванки из мяса и кости. Один раб вцепился зубами в предплечье драугра и не отпускал, даже когда мёртвый клинок отсёк ему голову — челюсти разжались только через двенадцать секунд. Дилаэль засёк. Через двадцать минут боя на полу лежали девяносто три трупа. Семеро рабов отступили обратно на нижний ярус — организованно, а не в панике. Все семеро одновременно, развернувшись спиной к драуграм и уходя размеренным шагом, как будто бой был всего лишь репетицией, и дирижёр дал отмашку «довольно». Потери драугров — сорок один. Потери живых саргтлин отсутствуют. Приемлемо, подумал Дилаэль. Соотношение два к одному в пользу обороны. Для мёртвой пехоты против безоружных рабов — плохо. Очень плохо. Рабы не имели ни оружия, ни навыков, ни магии — только массу тел и полное отсутствие инстинкта самосохранения. И всё равно размен — два к одному. Его руки, обычно неподвижные, чуть дрожали.
Это была не армия. Не отряд. Не осознанное сопротивление. Это была проба. Кто-то — далёкий, огромный, нечеловечески терпеливый — послал сотню рабов посмотреть, что произойдёт. Как ребёнок кидает камешки в воду, чтобы измерить глубину. Что будет, когда он кинет валун? Дилаэль приказал вновь утроить завал, только намного больший. И далее ждать.
Ожидание — это тоже тактика. Яролил говорил: ждать можно по-разному. Можно ждать, как ждёт жертва — сжавшись и закрыв глаза от неизбежности и ужаса. А можно ждать, как ждёт охотник — неподвижно, но с натянутой тетивой. Дилаэль ждал именно как охотник. Он расставил наблюдателей на всех уровнях — живых, а не мёртвых, потому что мертвецы не чувствовали то, что нужно было почувствовать. Три мригга висели на ключевых точках, сканируя эфир на предмет магической активности. Криомантические ловушки — замораживающие петли, вплетённые в камень — Дилаэль поставил лично, на каждом проходе в нижние ярусы. Задержат кого угодно, а каждая секунда задержки — это выигрыш в инициативе.
Между делом он занялся тем, чему его учили — оценкой противника. Хаззак. Иллитиды. Пожиратели разума. В свитках Яролила они описывались скупо — не потому, что об этих паразитах мало знали, а потому, что те, кто узнавал достаточно много, обычно не возвращались, чтобы рассказать подробности. То, что было известно, укладывалось в несколько тезисов. Первое: они контролировали разумы. Не магией, а псионикой. И разница была принципиальной. Магию можно было развеять, заблокировать, перенаправить. Псионика обходила все защиты, потому что она работала не с арканными плетениями — она была давлением, прямым и грубым, как кулак в лицо, только вместо лица — рассудок. В Лодиас было недостаточно развита псионика. Ни у кого из известных Дилаэлю разумных видов псионика не была развита достаточно для противодействия хаззак.
Второе важное: центр коллективного разума этих паразитов или улитаррид, или старший разум. Тот самый координатор. Все рабы, все захваченные бехолдеры, все низшие твари — пальцы его рук. Убей улитаррида или старший разум, и коллективный разум колонии рассыплется. А если не справишься, то колония будет расти, подчиняя всё, до чего дотянется. Бесконечный, ненасытный, как зараза, распространяющаяся по живой ткани.
Третье — и это Яролил подчёркивал особо — хаззак были очень терпеливы. Не в человеческом, не в эльфийском смысле слова. Улитаррид мог ждать столетиями. Мог десятки кругов выращивать колонию в глубинах, ни разу не показавшись на поверхности, а потом ударить — тихо, неотвратимо и всепоглощающе. Любые другие разумные виды были для них только пищей и ресурсом, не более.
Ночь — весьма условное понятие, потому что в Подземье время отмерялось не солнцем, а внутренними часами — прошла в ожидании. Дилаэль не спал. Он стоял у зеркала, наблюдая, как чёрное пятно на нижних ярусах растёт. Медленно, неумолимо — оно поднималось ярус за ярусом, заполняя коридоры, которые ещё утром были пустыми. К полуночи чёрная зона достигла пятнадцатого яруса. К рассвету — четырнадцатого. Зеркало показывало в красном спектре: рабы. Но уже не жалкая сотня, а намного больше. Откуда? Дилаэль знал ответ, и ответ ему совершенно не нравился. Координатор не просто привёл их из глубины. Он подчинил их. Каждый дерро, каждый раб, каждое живое существо, которое спряталось на нижних ярусах в штольнях три дня назад было найдено, подчиненно и добавлено к общей массе подконтрольных особей.
На вторую ночь рабы вернулись. Уже не сотня, а больше четырех сотен.
Дилаэль наблюдал через зеркало, как они заполняли нижний ярус — молча, организованно, занимая позиции с точностью, которой позавидовала бы любая регулярная армия. Люди, гоблины, дуэргары, несколько мутировавших дерро — все с одинаковыми пустыми глазами, все дышащие в такт. Среди них двигались существа покрупнее — трое бехолдеров, уродливых, покрытых наростами, с десятками глаз на ножках. Бехолдеры судя по всему были частью колонии изначально, рождённые в ней или захваченные так давно, что очевидная разница стёрлась.
Бехолдеры. У хаззак. Дилаэль позволил себе две секунды, чтобы осмыслить увиденное. Бехолдеры были опасны сами по себе — каждый глаз на ножке стрелял лучом, и лучи были разными: парализующий, умертвляющий, разлагающий, телекинетический. Под контролем хаззак бехолдер становился живой артиллерийской батареей с идеальным наведением. Три батареи. Четыреста пехотинцев. И это — только то, что видно.
Ему это совершенно не нравилось. Дилаэль отдал приказ: все живые — к «Вирму». Тихо, без паники, с личным имуществом. Эвакуация начинается немедленно. Драугры держат завалы до последнего. Джаббук-саролс Иннавирт, старший после Дилаэля, подошёл и тихо спросил:
— Отступаем?
— «Отступаем» предполагает, что нас преследуют. Пока — не преследуют, и мы отходим на другие позиции
— А когда они начнут?
Дилаэль не ответил. Потому что очевидный ответ был «скоро», а хороший командир не произносит вслух очевидные вещи.
Вестник добрался до Кельрака за полдня. Полукровка принял вестника в верхней пещере у своего штаба. Вестник — молодой саргтлин с серым от страха лицом — выпалил доклад в три минуты и замолчал, тяжело дыша. Чародей выслушал молча, и его магическое чувство заработало со всей доступной силой. Он уже тянулся мысленно вниз, через ярусы, через породу, пытаясь нащупать то, что описывал Дилаэль. Посох в руке загудел — череп лича среагировал на псионическую вибрацию, зелёный огонь в глазницах мигнул и сменил цвет на фиолетовый. Сущность внутри черепа — обычно бормочущая, вялая, подавленная — вдруг замерла. Как мышь, учуявшая кошку. Книга Полкотела, лежавшая на рабочем столе, внезапно покрылась разводами инея.
— Там внизу точно колония. И там улитаррид. Тот Старший. Тот самый, чье щупальце в лице ученика я отрубил в городе.
Они сидели в верхнем лагере — на площадке у входа в один из боковых тоннелей, ведущих к каньону, где ждал «Вирм». Кельрак, Маята, Бинзир, Синаэ. Дуга стоял у стены, скрестив руки, и молчал — но его молчание казалось тяжёлым, как молчание воина, который уже давно и всё понял.
— На этот раз ты говоришь без малейшего сомнения, — заметил Бинзир. — На чём держится твоя уверенность?
— На очевидных признаках. Пустые глаза, синхронное движение, психическое давление через массу разумов. Обычная для Хар’Олот магия сразу мимо. Бехолдеры в подчиненном виде… Это точно один разум и один хозяин. А раз молодой мёртв, но действия противника не прекратились — значит, командует кто-то старший. И он наконец пришёл сюда.
Он некоторое время помолчал.
— Взрыв на озере позвал его как колокол зовёт на обед. Я накрыл стол и сам послал приглашение.
Накрытый стол, конечно же. Он не мог не прийти. Тишина. Та самая тишина Отнорка — без ветра, без капели, без далёкого гула магмы. Абсолютная, плотная, как вата в ушах. Тишина, в которой слышно собственное сердцебиение и чужие мысли — если есть кому их слушать. Синаэ молчала. Она сидела в стороне, обхватив колени руками, и её глаза были закрыты. Кельрак знал это выражение — не сон, не медитация. Фаерз'ун'арр. Она слушала и смотрела будущее. Или будущее водило ее за руку в бесконечных несвязанных видениях. Ли'риюс на её ладонях дрожал — маленький аркан, помогающий контролировать пророческое зрение хозяйки.
На переносице у неё уже выступила тёмная капля крови. Кельрак заметил это и ничего не сказал: такое бывало всякий раз, когда Синаэ тянулась намного глубже безопасного уровня, а сейчас безопасной глубины для фаерз'ун'арр здесь уже не оставалось. Ещё один рывок — и дар взял бы своё даже без прямого указа.
— Я услышала его задолго до озера, — сказала Синаэ, не открывая глаз. — Тот, кого ты убил в городе, был не более чем одним только пальцем на чужой руке. Этот же — вся ладонь. Нет… весь разум. Он устроен как настоящий город: тысячи комнат, и в каждой кто-то когда-то жил отдельно.
Она замолчала, сжала ли'риюс, будто удерживая чужой вскрик, и продолжила уже тише:
— Он не планирует нас убивать. Ему нужны мы живыми.
Маята, как всегда, первой спросила о насущном:
— Сколько у нас времени?
— Если он будет терпелив — дни. Если голоден — часы.
— Значит, драки не будет? — спросил встревоженный Бинзир.
— Да, будем отходить.
— А Дилаэль?
— Уходит с нами.
Дуга оттолкнулся от стены и сказал ровно, без привычной ленцы:
— Значит, крепость и мертвецов бросаем, и они покупают нам время? — заключил Дуга.
Кельрак кивнул.
— Именно. Отнорок больше не наш. Бегство в данной ситуации это не поражение, а отсрочка. Со старшим разумом или мощным улитарридом я могу и не справиться. Пока он поднимается через нижние ярусы, мы уводим всех, кого можем, и выходим в тоннели, где у нас ещё есть выбор дальнейшего маршрута. Оставаться в крепости, значит подписать себе приговор.
Дуга помолчал. На его лице не было паники или страха — только ожидание дальнейших действий.
— Он нас не отпустит, — сказала Синаэ.
— Знаю.
— Тогда зачем бежать?
— Потому что бегство — это не капитуляция. Это выигранное время и смена поля боя. А времени у нас почти не осталось, напомню вам про отряд, следующий от города.
Он посмотрел вниз, в темноту нижних ярусов, видимую через открытый проход бокового тоннеля. Темнота была обычной — каменной, подземной и такой знакомой. Но теперь он знал, что она таила в себе серьезную угрозу. Там, внизу, были тысячи пустых глаз и один могучий разум — древний, терпеливый, не спешащий тратить силы впустую. Впервые за всю кампанию Кельрак почувствовал не страх даже, а холодное понимание масштаба происходящего. То, что шло снизу, было больше его, больше армии, больше грубой магии, больше посоха, книги и всех трофеев Обители вместе взятых. Что-то достаточно могучее, чтобы успешно потягаться силами с архимагом. И оно поднималось к ним.
И всё же самым страшным было не это. Самым страшным было спокойствие и планомерность действий хаззак. Не ярость, не голод, не спешка — спокойствие и поступательное развитие. Кельрак слишком хорошо понимал такую манеру боя, ведь так действует не хищник, бросающийся на добычу, а командир, которому уже известен исход и остаётся только дождаться, когда противник сам займёт нужное место на его игровом поле.
Эвакуация началась через час. Дилаэль руководил — тихо, сухо, почти без лишних слов. Саргтлин поднимались по ярусам к верхним тоннелям, забирая только оружие, провиант и самое ценное из трофеев. Тяжёлое снаряжение, запасы грибной муки, дорогие материалы — всё осталось брошенным. Мёртвая крепость для мёртвого города. Тысячи двести мертвецов — всё, что осталось к этому часу от армии Кельрака после штурмов, озера и трёх суток выматывающей обороны. Восемьсот из них Дилаэль поставил лицом к нижним ярусам, а ещё четыре сотни удерживали верхние галереи, погрузочные площадки и боковые проходы. Они не знали, что их оставляют на убой. Они ничего не знали и не осознавали. Но когда Дилаэль отдал последний приказ — «держать рубец до полного уничтожения» — что-то в рядах мертвецов дрогнуло. Не в телах или ровном строе, сколько в эфире. Мригги шевельнулись, поправляя нити контроля.
На площадке у каньона росла бессловесная куча того, что ещё утром называлось добычей похода: связки арбалетов, дерро-орудия, ящики с адамантиновой рудой, сломанные щиты, свитки, которые некому было читать на бегу. В другой день Дилаэль распределил бы всё по ценности и весу. Теперь он только кивал: это — взять, это — бросить, это — сжечь, если останется масло. Арифметика перестала быть искусством победы и стала искусством отсечения лишнего.
Именно здесь он понял это окончательно: только что захваченный Отнорок потерян еще до начала боя. Крепость можно отбить, ворота — починить, склады — наполнить снова. Но город, где каждое живое сознание становится для врага широко распахнутой дверью, больше нельзя считать достаточным укреплением.
Дилаэль подошёл к обрыву, за которым начинались нижние ярусы. Зеркало в его руках показывало нижний коридор. Рабы всё ещё стояли перед новым завалом — четыреста тел, три бехолдера. Стояли, дышали и ждали. Не атаковали. Не отступали. Ждали, но чего? Ответ нашелся сам — очевидный, холодный, как лёд его собственной магии. Они ждали, пока он уйдёт. Пока уйдут все живые. Улитарриду не нужны были мёртвые — мёртвых не подчинить, мёртвые бесполезны для улья. Ему нужны были живые разумные. И он знал — каким-то чужим, нечеловеческим знанием — что живые уходят. Потому и ждал. Терпеливо, спокойно, с уверенностью существа, которое пережило взлеты и падения цивилизаций. Дилаэль спрятал зеркало. Повернулся спиной к темноте. И пошёл к «Вирму», не оглядываясь. За его спиной четыреста пустых глаз смотрели вслед.
Глубоко внизу, под семнадцатым ярусом, в каверне, которую дерро называли Утробой и куда не спускались даже шаманы, что-то сдвинулось. Не физически — ментально. Старший улитаррид, существо, прожившее дольше, чем любой дроу-архимаг, расправил ментальные щупальц и коснулся каждого разума в Отнорке одновременно. Пробный период завершился. Калибровка — тоже. Теперь он знал все о них, особенности их нежити, специфику их магии и вкус их страха. Особенно — вкус страха того, наверху, с посохом и книгой. Этот был… интересный. Этот был ценным материалом. Старший начал подъём.