После Отнорка, слово «эвакуация» значило совершенно иначе. Не тридцать пять душ на полуживом корабле и не точечный вывод своих из горящего города. Теперь на «Вирм» надо было втиснуть весь остаток армейских сил — тех, кто ещё держался на ногах, и тех, кто держался уже только на чужих руках. Маята мрачно следила за погрузкой. Сто тридцать девять саргтлин — то, что осталось от двухсот двадцати четырёх, начавших поход — и больше двух десятков из них были ранены. Двадцать два фаэрн — молчаливых, настороженных, как кошки в чужом доме. Шестнадцать Серых Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Шестнадцать гражданских, которых она однажды уже вывела из города. Бинзир. Синаэ. Кельрак. Сто девяносто шесть душ. Для «Вирма», рассчитанного на тридцать душ, сорок — это неприятная теснота, пятьдесят — отчаянная нехватка места, а сто девяносто шесть — это уже просто приговор кораблю, отложенный на несколько часов безумного полета. На маленьком корабле было занято вообще все, все палубы и трапы.
— Гвоздь, — Маята покачала головой. — Скажи мне что-нибудь утешительное. Соври, если придётся.
— Не утонем, — ответил дуэргар после паузы. — Скорее всего. Но упадем точно.
— Почти люблю твою манеру обнадёживать.
Рита стояла рядом, прикидывая нагрузку. Левитационные руны, которые она восстанавливала дважды за последние дни, были рассчитаны на определённый вес. Превышение означало не падение даже, а потерю манёвренности: руны гасли не сразу, зато корабль, набитый людьми и эльфами, начинал плыть, как бревно — прямо, медленно, без возможности уклониться от препятствий.
— Всё лишнее за борт. Оставляем только воду и оружие. Дуга, якорь — первым.
— С таким грузом я хотя бы расстанусь с уважением, — буркнул Дуга.
— Ты — налево. Ты — направо. Ты — сядь. Ты — ляг. И не толкайся.
Он поймал за шиворот молодого гражданского, пытавшегося пролезть без очереди, и поставил обратно в строй.
— Раненых вниз. Стоячих — к бортам. Тяжёлых — на корму, там больше места.
Маята наблюдала за ним и думала о том, как странно повернулась жизнь. Два месяца назад Дуга Дуболом был боцманом наёмного отряда, грузившим ящики с контрабандой в портах Срединного моря. Теперь он загонял солдат-дроу на палубу, как овец в загон, и дроу подчинялись — не потому, что боялись, а потому что Дуга излучал ту спокойную, несокрушимую уверенность, которая передаётся, как тепло от костра.
Когда последние поднялись на палубу, «Вирм» перестал походить на корабль и стал летучей бочкой, набитой бронёй, усталостью и чужим дыханием. Всякий свободный локоть заняли тела, свёртки, оружие, носилки и слишком тяжёлое молчание тех, кто ещё вчера считал себя могучей армией. По уму корабела всё это следовало бы разгружать немедленно. По уму капитана — взлетать сейчас, пока хаззак не преодолел завалы и не нагнал их в уязвимом положении.
Драугров пришлось бросить: корабль не мог нести такой вес. Даже те мёртвые, что умели карабкаться по камню и железу, в полной броне и с костяными маяками превращали бы погрузку в медленное самоубийство. Трёх мриггов Дилаэль забрал с собой: они левитировали самостоятельно, паря вокруг корабля, как чёрные птицы-падальщики. Трёх других пришлось оставить в качестве арьергарда у завалов, замедляя продвижение роя рабов колонии.
Кельрак стоял у борта и смотрел вниз, на Отнорок. Тысяча двести драугров — то, что осталось от его мёртвой армии — стояли внизу ровными рядами, неподвижные, как шахматные фигуры после проигранной партии. Они не знали, что их бросают. Они вообще ничего не знали, но мёртвые не думают, не чувствуют, не обижаются. Это было их преимущество и их проклятие. Но Кельраку показалось — только показалось, на мгновение — что крайний в первом ряду повернул голову. Медленно. Словно пытался посмотреть вслед. Чепуха. Некромантическая иллюзия. Отголосок управляющего импульса, застрявший в мёртвых мышцах. Он отвернулся. Дилаэль поднялся на борт последним. Его лицо было таким же каменным, как всегда, но Кельрак заметил: он оглянулся. Один раз, коротко — вниз, на Отнорок, на руины крепости, на оплавленное дно бывшего озера, на тысячи брошенных драугров, стоящих мёртвыми рядами в темноте. Потом отвернулся и не смотрел больше. Маята, стоявшая у руля рядом с Гвоздём, видела это. Видела, как Дилаэль — ледяной, безупречный, расчётливый Дилаэль, чья кровь, казалось, течёт при температуре ниже нуля — на долю секунды стал кем-то другим.
Кем-то, кто оставлял свои собственные принципы. Она знала это выражение. Она сама носила его — после каньона, после первого крушения «Вирма», после того как пришлось оставить своих в чёрном песке, потому что живых надо было вести дальше, а мёртвые уже совсем никуда не торопились. Тяжесть понесенных потерь может быть и не видна на лице. Но в осанке спрятать ее становится куда труднее — в том, как плечи становятся чуть жёстче, чуть выше. Как будто человек несёт что-то невидимое. Дилаэль встал у левого борта, спиной ко всем, и больше не поворачивался к корме. Трое его мриггов — чёрные, безглазые, парящие — выстроились за кораблём тупым клином, как траурный эскорт.
— Курс — верхние переходы, — приказал Кельрак Гвоздю. — Максимальная скорость. Не останавливаемся.
Гвоздь кивнул и навалился на рулевой рычаг. «Вирм» дёрнулся, накренился — слишком много веса оказалось на левом борту — и нехотя набрал ход. Рунные панели, починенные Ритой, светились натужно, но ровно. Левитационные массивы выдержали перегрузку. Маята чувствовала корабль, как будто собственное тело после болезни — общую тяжесть, неловкость, запаздывание реакций. «Вирм» был перегружен до неприличия, и каждая рунная панель ныла от усилия. Палуба просела — доски скрипели даже на ровном ходу, шпангоуты стонали при каждом развороте. Баллоны, починенные после первого крушения, покачивались с амплитудой, которая не нравилась Маяте. Живые сидели всюду — на палубе, в трюме, на надстройке, на носовой площадке. Саргтлин сидели молча, плотно, плечом к плечу. Фаэрн — отдельной группой у грот-мачты, с жезлами и посохами наготове, словно ожидали нападения в любую секунду. Серые Черти расположились на корме — привычка: корма всегда была их территорией. Рита колдовала над рунными панелями, подпитывая их каплями своей арканной магии, и её лицо в свете рун казалось восковым от усталости. Они поднялись к потолку пещеры и нырнули в тоннель, ведущий на северо-запад. Прочь от Отнорка. Прочь от роя.
Первые признаки погони появились через три часа. Синаэ почувствовала раньше всех — побледнела, схватилась за борт и тихо сказала:
— Он догоняет. Быстрее, чем мы думали.
Кельрак раскрыл магическое чувство и посмотрел назад, сквозь стены тоннеля. Далеко, в лигах позади, он ощутил не ментальное давление даже, а пространственное — словно сама порода прогибалась под тяжестью чего-то огромного и целеустремлённого.
— Он перемещается через рабов, — сказал чародей. — Передаёт себя из разума в разум, как сигнал по цепочке. Каждый пленный в каждом тоннеле — его глаза и уши.
— Здесь есть рабы?
— Здесь — Нижнее Подземье. Рабы есть везде. Он далеко раскинул щупальца своей воли.
Тишина сгустилась. Корабль скрипел, протискиваясь по узкому тоннелю, а потолок проносился так близко, что казалось, будто камень вот-вот слижет мачту.
— Быстрее, — сказал Кельрак.
— Быстрее некуда, — отозвался Гвоздь. — Руны на пределе. Ещё один узел скорости — и они сгорят.
— Рита?
— Могу выжать сверху процентов десять, — ответила полуэльфийка, уже опускаясь на колени у рунной панели. — Но недолго. Полчаса, может час.
— Час. Делай.
Кельрак стоял на корме, сжимая посох, и смотрел в темноту за кораблём. Посох вибрировал — сущность лича внутри черепа ворочалась, реагируя на приближение чужого разума. Шёпот стал громче — не слова, но образы. Холод. Щупальца. Глаза, смотрящие из темноты. Лич, заточённый в череп, боялся — и этот страх передавался Кельраку через посох, как яд через иглу.
— Он не один, — произнесла Синаэ, стоя рядом с Кельраком. — Это не погоня, Кель. Это рой. Сотни голосов под одной волей.
— Далеко?
— Уже слишком близко. И что ещё хуже, впереди нас ждет засада. Он не преследует. Он ведёт нас прямиком в ловушку.
Чародей резко обернулся к носу корабля. Раскрыл магическое зрение — и увидел. В тоннеле впереди, в паре лиг были фигуры. Десятки фигур, стоящих неподвижно, перекрывая проходы. Рабы с пустыми глазами. Живой барьер.
— Гвоздь! Стоп!
Корабль затормозил, заискрив рунами. Фигуры впереди не шевелились.
— Западня, — мгновенно определил Дилаэль. — Загнали нас в самое неподходящее место.
— Боковые проходы?
— Есть один справа. Но для нашего корабля он слишком тесен.
Кельрак закрыл глаза и задумался. Посох шептал — холодно, настойчиво, предлагая простое решение: убить всех впереди, пробиться и уйти. Простое и надежное решение.
— Значит, корабль бросаем.
— Что значит — бросаем?
— Корабль бросаем. Мы сможем уйти только неожиданным маневром. Впереди явная западня, ведь они очевидно ожидают наш прорыв.
Он обвёл взглядом палубу — сто девяносто шесть душ, согнанных на доски корабля, как на последний мост.
— Бросаем «Вирм», — приказал он. — Все — в боковой тоннель. Пешком и очень быстро.
Маята смотрела на него, потом на «Вирм» — потрёпанный, латаный, разбитый и поднятый.
— Ладно, — сказала она. — Но ты мне будешь должен корабль.
— Должен.
Она коснулась ладонью борта — коротко, почти ласково, будто прощалась не с деревом и металлом, а с товарищем.
Кельрак ничего не ответил. Слов для такого прощания всё равно не существовало.
Они покинули «Вирм» за семь минут — рекорд, который Маята впоследствии не любила вспоминать. Сто девяносто шесть душ текли по боковому тоннелю, узкому и низкому, пригибаясь под потолком. Дуга шёл согнувшись почти пополам, и его ругань была единственным звуком, нарушавшим тишину. Три оставленных на корабле пустых конструкта активировали рунный маяк, имитирующий магическую подпись Кельрака, — грубо, приблизительно, но для существа, не знакомого с ним лично, должно было быть достаточно убедительно. Кельрак шёл последним, прикрывая тыл своей магией и посохом. Шёпот черепа стал ещё громче — сущность лича чувствовала приближение улитаррида и паниковала, как загнанное животное. Чародей сжимал посох и волей вдавливал трусливые мысли обратно в череп, в глубину мертвенной души, но это требовало усилий, которые он предпочёл бы потратить на что-то более полезное. За спиной раздался далёкий грохот. «Вирм» принял на себя первый удар рабского роя. Пустые конструкты сгорели молча — ровно для того они и были оставлены. Кельрак не оглядывался. Настоящие мригги шли с колонной, и корабль был всего лишь деревом и металлом, а приманка уже выполнила свою работу. Жалеть было некого.
Кроме, может быть, Маяты. Но она шла впереди, спину держала прямо, шаг оставался ровным, и она так ни разу и не оглянулась. Рядом с ней — мальчишка Ранкхет, не выпускающий свой сундук. Маята положила ему руку на плечо — коротко, мимолётно, почти случайно. Мальчишка не поднял головы, но плечи его чуть расправились. Маята Витретин, капитан мёртвого корабля, вела сто девяносто шесть душ по тёмному тоннелю, прочь от чудовища, о котором почти ничего и не слышала до прошлой недели. И она не оглядывалась. Потому что капитан не оглядывается. Капитан ведёт вперёд.
Рой рабов хаззак нашёл брошенный корабль. Пустой. Три магических конструкта — мёртвые, механические, без разума. Маяк был качественной подделкой, грубой, оскорбительно примитивной, но рабочей. Чародей смог на краткий миг его обмануть. Но это совершенно ничего не изменит. Старший улитаррид не злился на чародея. Злость — всего лишь эмоция, а эмоции — атавизм, оставленный высшей расой вместе с прежними телами. Старший холодно просчитывал каждый свой и чужой шаги. Рой развернулся — не всё тело, а только щупальца внимания, тысячи пар глаз в сотнях тоннелей — и начал искать. Сто девяносто шесть разумов. Яркий, горячий след, уходящий в боковой тоннель. Чародей — это лакомая добыча и материал высшего класса. Его разум — архитектура, которую стоит сохранить. Не уничтожить. Сохранить. Старший направил рабов в тоннель.
Они шли всю ночь — если в Подземье можно говорить о ночи. Боковой тоннель вывел в каверну, из каверны — в разветвление, из разветвления — в старый дварфский штрек, заброшенный и пустой. Дилаэль вёл — безошибочно, по компасу и памяти, сверяясь с картой, которую, казалось, знал наизусть. Маята доверяла ему в этом: если кто и мог найти путь в лабиринте Нижнего Подземья, то только тот, кто родился в нём. На третьем часу марша Синаэ сказала:
— Я чувствую, что он потерял нас.
Пауза. Кельрак промолчал.
— Временно. Маяк обманул его, но ненадолго. Щупальца его ментальной мощи обшаривают переходы и пещеры…
— Сколько у нас есть времени?
— Часы. Может быть сутки. Зависит от того, сколько рабов он нагнал в эти тоннели.
Кельрак кивнул и посмотрел на колонну — измотанную, молчаливую, но упорно идущую вперед. Саргтлин, фаэрн, люди, полуэльфийка с обожжённой рукой, дуэргар, который не жаловался никогда. И Дуга — большой, невозмутимый, непробиваемый — несущий на плечах двух раненых, по одному на каждом, и не замедлявший шага, словно не испытывал ни сомнений, ни тяжести.
— Нам нужен новый корабль, — сказала Маята.
— Знаю.
— Или выход на поверхность.
— Тоже знаю. Дилаэль?
Тёмный эльф, не оборачиваясь, ответил:
— Двое суток марша до ближайшего порта. Заброшенный, но с причалом. Если повезёт — найдём брошенное судно и сможем поднять его в воздух.
Большего говорить не пришлось. Они шли дальше. Сто девяносто шесть душ в темноте, без корабля, без дома, без уверенности в завтрашнем дне. За спиной — хищник, который не устаёт и не забывает о тебе ни на миг. Впереди — неизвестность, густая, как подземный мрак. Маята шла и считала. Шаги. Людей. Потери. Шансы. Шансы точно были очень скверными. Но она привыкла.