Глава 16. Не-вода

Хронология: тот же период. Рабские ярусы и озеро фаэрзресс.

Рабство стирает память не по дням, а слоями. Сначала уходят лица, затем даты, потом мелкие, почти постыдные привычки, после — слова, которыми когда-то называлась собственная жизнь, а в конце остаётся только то, что вспоминать больно настолько, что не даёт себя забыть вовсе. Аманса — так её звали когда-то, хотя само имя давно стало для неё чужим звуком — уже не помнила, когда впервые услышала песнь. Не помнила и того, сколько лет провела у нижнего подъёмника, считая — не из надежды что-либо изменить, а потому лишь, что в таких местах считают всё: порции каши, шаги надзирателей, удары хлыста, дни от болезни до смерти соседа и редкие часы, когда тебя не дергают за цепь. Собственные мысли были последним глотком свободы, где у разумного отнимали всё остальное.

Хозяева звали её зулкир — не именем, а кличков, как зовут скотину или редкую, но не особенно ценную зверюшку. Аманса была светлой эльфийкой: невысокой, костлявой, с волосами цвета прелой соломы, какими их сделала здешняя вода и пыль. И недавно ее перевели из шахт на озеро.

Озеро, возле которого работали рабы, убивало медленно и без всякой избирательности: фаэрзресс, разлитый в нём, травил всех, но рабы, как это водится, всегда стояли к яду ближе остальных. Они таскали бочки, скользили на мокром камне, теряли зубы, кашляли кровью, сходили с ума, и всё это считалось обычным ходом вещей, почти хозяйственным износом. Так, пожалуй, и бывает в местах, где чужая жизнь давно переведена в категорию расходных материалов.

Наверху уже шёл бой. Стены дрожали, с потолка сыпалась порода, по переходам тянулся рёв боевых рогов дерро, созывавших подкрепления, и это единственное обстоятельство делало день хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Илитиири пришли, шептались в бараках, как шепчут имя бедствия: не зная, бежать или прятаться. Тёмные эльфы не освобождали рабов, они просто убивали прежних хозяев и становились новыми. Но даже такая перемена иногда выглядит новой надеждой, если прежняя жизнь и без того кажется хуже смерти.

Потом звук изменился. Аманса не сразу поняла, что слышит не бой. Это было… что-то очень низкое. Глубокое. Вибрация, идущая не от стен, а от самой воды. Озеро, которое было наполнено не совсем обычной водой, или вовсе не водой, загудело — басовитым, утробным, протяжным звуком, от которого заныли зубы и задрожал воздух. А потом пришла песнь. Не слова, а вибрация. Волна звука, ударившая не по ушам, а в затылок, в основание черепа, в ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты. Бежать. Замереть. Бежать. Замереть. Двести рабов, стоявших в очереди, дёрнулись одновременно — как одно существо, как тело, пронзённое судорогой. Кто-то упал. Кто-то закричал. Бочки, черпавшие светящуюся не-воду, качнулись и обрушились, заливая помосты светящейся жидкостью. А затем Аманса увидела его.

Фигура стояла на поверхности озера — на воде, которая не была водой, на сияющей маслянистой глади, как стоят на льду, только лёд обычно не светится и не пульсирует. Темный эльф. Серокожий, высокий, без мантии — в лёгкой кольчуге, с чёрными волосами, которые шевелились сами, словно их трепал ветер, хотя ветра тут точно не было. Он стоял с запрокинутой головой, и песнь шла из него — не из горла, из всего тела, из рук, из груди, из зрачков, которые светились таким же фиолетово-зелёным светом, как и само озеро. Рядом с ним — второй. Такой же, но бледнее, тусклее, как отражение в мутном зеркале. Копия, двойник, тень. Песнь нарастала. Аманса зажала уши, но это не помогало — звук был внутри, он уже пробрался через кожу, через кость, через всё, чем она была, и теперь ковырялся в её мозгу, как любопытный ребёнок в коробке с игрушками. Она чувствовала, как ритм выключает что-то — не страх, нет, наоборот, страх остался — а волю. Желание двигаться. Желание быть.

Дерро кричали. Где-то на уступах, на островках посреди озера, шаманы швыряли в поющую фигуру всё, что могли — духов, проклятия, артефакты, огонь. Их магия увязала в сиянии, как мухи в смоле, гасла, рассыпалась, не долетая до фигуры и нескольких десятков шагов. Один шаман — старый, с бельмом на глазу и нижней челюстью, усаженной железными зубами — взвыл, сплёл руками нечто сложное, чёрно-зелёное, и швырнул. Огненный дух, выдравшийся из его ладоней, ринулся к фигуре, завывая — и растаял в полушаге, как снежинка на раскалённой плите. Шаман упал на колени и схватился за голову, из его ушей хлынула кровь. А потом дерро начали лопаться. Аманса видела — это были не слова, не метафора, а буквальное, физическое событие: солдат, стоявший на ближнем уступе, вдруг скрючился, захрипел, и его тело переломилось, как тряпичная кукла в руках жестокого великана. Кровь, желчь, что-то ещё — выдавилось из него, как переспелый персик, и плеснуло на камень. Следующий. Следующий. Третий. Четвёртый. Волна шла от центра озера к краям, и каждый, кого она касалась, оказывался выжатый, опустошённым, сломанным в каком-то людоедском смысле.

Рядом с Амансой рухнул надсмотрщик. Его толстое серое тело, секунду назад такое грозное и нерушимое, скрутило штопором, и из горла вырвался хрип — не крик, а бульканье, звук лопнувшего пузыря. Глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть отвисла, обнажив коричневые зубы. Он был мёртв прежде, чем тело успело коснуться камня. Рабы падали тоже — кто от ужаса, кто от волны — но Аманса заметила: их ломало куда реже. Песнь почему-то четко различала дерро и остальных.

Аманса побежала. Вверх, по лестнице, прочь от озера, прочь от песни, прочь от серокожего, который стоял на воде и пел миру колыбельную смерти из крови и кости. Ступени крошились под ногами — стены дрожали, помосты падали, лестницы складывались, как карточные домики. Она не оглядывалась. Она знала: если оглянется — увидит, как озеро поднимается.

* * *

Тарлгрим Кривозуб услышал песнь за три удара сердца до того, как умер первый дерро. Он стоял на четвёртом островке — плоском выступе базальта, торчавшем из маслянистой глади озера, как гнилой зуб из десны. Вокруг — ещё шесть островков, на каждом по двадцать-тридцать воинов и хотя бы один шаман. Между островками — фаэрзресс: густое, тягучее, переливающееся зелёным и фиолетовым, тёплое, как кровь из свежей раны. Озеро кормило их. Озеро защищало их. Озеро сводило с ума тех, кто не был рождён на его берегах. Тарлгрим был рождён здесь. Его мать утонула в озере, когда ему было три цикла — шаманы сказали, что излучение приняло её, что она стала частью дна. Он не верил. Он видел, как её тело всплыло через декаду — раздувшееся, светящееся изнутри, с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый туман. Шаманы забрали тело. Тарлгрим запомнил. Сейчас ему было сорок семь — старик по меркам дерро. Левый глаз не видел с рождения, и то была мутация, обычная для детей озера. Правая рука — на два пальца длиннее левой, с дополнительным суставом на мизинце. Тоже обычное дело. Шаманский дар — способность чувствовать течения фаэрзресс, как рыба чувствует потоки воды — достался ему от матери.

Или от озера. Иногда Тарлгрим думал, что тут нет никакой разницы. Он всем нутром чувствовал врагов наверху — их холодных мёртвых солдат, их живых, их командира с ледяным разумом, считающим потери, как торговец считает монеты. Островки держались: фаэрзресс выжигал чужую магию на подходе, а без магии мертвецы были просто мясом. Тарлгрим начинал верить, что они выстоят. Что озеро спасёт их, как спасало прежде — от дуэргарских набегов, от тварей из глубин, от всего. Потом прилетел корабль. Тарлгрим видел его в магическом зрении — уродливое деревянное корыто, облепленное заплатками грубой силы, как нищий — лохмотьями. Но сила, текущая по его рунам, была знакомой. Той же природы, что и озеро. Той же крови. И с корабля спустился тот, кого Тарлгрим сразу узнал — не лицо, не фигуру, а источник. Огромный, неровный, пульсирующий источник грубой магии, похожий на второе сердце озера. Страх пришёл неосознанно. Страх пришёл как вкус — медный, кислый, заполнивший рот, горло, лёгкие. Тарлгрим сглотнул, но вкус остался.

Чародей разговаривал со своим командиром. Потом сел на камень, и рядом с ним села женщина — странная, бледная, от которой тянуло чем-то таким древним, что Тарлгрим не мог подобрать слова. Потом подошёл второй чародей — нет, не второй, а словно тень первого, бледная копия, как отражение в мутной воде. Озеро забеспокоилось. Тарлгрим чувствовал, как течения под поверхностью ускоряются — не хаотично, а целенаправленно, будто что-то огромное поворачивалось во сне. А потом чародей вошёл в озеро. И начал петь.

Тарлгрим видел, как чародей вошёл в озеро, и тут же понял, что они умрут. Не догадался, а понял. Как шаман, как сын озера, как существо, рождённое в фаэрзресс и знающее его так, как рыба знает воду. Озеро приняло чародея сразу и куда сильнее, чем принимало дерро. Приняло, как принимает родственника, вернувшегося из долгого странствия. Вокруг него сейчас разливалась пульсация. Ритм, который Тарлгрим слышал всю жизнь — медленный, глубинный, вечный — он изменился. Ускорился. Подстроился под чужую частоту. Озеро настраивалось на чародея, как струна настраивается на камертон.

— Стрелять! — орал кто-то с третьего островка. — Стреляйте в него!

Арбалетные болты прошли сквозь чародея, не коснувшись. Нет — не сквозь. Фаэрзресс вокруг него стал таким плотным, что металл просто растворялся на подлёте, как соль в горячей воде. Шаманы призывали и направляли духов — огненных, ледяных, дымных — и духи завыли, закружились и врезались в озеро, утонув без следа. Фаэрзресс пожирал чужую магию и становился ярче с каждым ударом. Тарлгрим опустился на колени. Не от страха — от понимания неизбежного конца. Он чувствовал, что делает чародей. Тот не боролся с озером. Тот сливался с ним, становился его частью, его голосом, его волей. И воля эта была простой и абсолютной: уничтожить все вокруг. Молодой дерро рядом — безымянный мутант с тремя руками и одним глазом — вдруг замер. Его единственный глаз закатился, изо рта потекла пена. Тело выгнулось дугой, захрустели позвонки. Песнь чародея входила в мозги, как раскалённый прут, и выжигала всё: мысли, память, волю. Тарлгрим видел, как один за другим падали его соплеменники — не мёртвые, хуже. Пустые. А потом начали лопаться и тела.

Он попытался поставить щит — шаманский, исключительно их школа, школа Озера, сотканный из чистого фаэрзресс, без слов и жестов, силой мысли. Щит простоял секунду и развалился. Песнь оказалась куда сильнее. Песнь была той же природы, что и щит, — только масштабнее, глубже, фундаментальнее. Словно ручей пытался остановить реку. Последнее, что видел Тарлгрим Кривозуб — свет. Нестерпимый, фиолетово-зелёный, идущий отовсюду: снизу, сверху, изнутри собственного тела. Озеро поднималось.

* * *

Он вошёл в озеро. Фаэрзресс обнял его — не как вода, а как холодное пламя новорожденного эфира. Каждая клетка тела завибрировала, каждый нерв вспыхнул. Арканная магия, которой в нём было немного, погасла мгновенно, как свеча в урагане. Но грубая магия — его настоящая сила, та, что была родственна самому излучению — наоборот, взвыла, раскрылась, расцвела. Он чувствовал себя рыбой, выпущенной в океан после жизни в луже. Магическое зрение, которое он привык использовать осторожно, распахнулось само — как окно, сорванное ветром. И он увидел. Три слоя. Книга Полкотела — он вспомнил это сейчас, хотя не открывал её — описывала три состояния фаэрзресс, и вот они, все три, одновременно, переплетённые: Активный слой — тот, что светился на поверхности, пульсировал, обжигал, сводил с ума. Зелёно-фиолетовый туман, видимый обычным зрением. Самый слабый. Пена на гребне волны. Инертный слой — глубже, темнее, плотнее. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, как ртуть. Это было хранилище — сконцентрированная сила, накопленная за тысячелетия, спрессованная давлением силы и времени. Если активный слой был пеной, инертный был самим океаном.

И третий. Тёмный слой — на самом дне, в зазоре между фаэрзресс и дном, там, где кончалась физика и начиналось нечто иное, экстрапланарное. Этот слой не светился. Он поглощал свет. Он поглощал всё — магию, мысль, волю, время. Кельрак видел его краем зрения, как видят тень на периферии: стоит посмотреть прямо — исчезает. Что-то было на дне. Что-то, чего не было четыре цикла назад. Три удара и пауза. Оттуда. Из тёмного слоя. Ритм, от которого книга в сумке раскалилась так, что ткань начала дымиться. Кельрак заставил себя не смотреть. Не сейчас. Сейчас срочно нужно было наверх. Сейчас важен был только ритуал. Тёмный слой подождёт. Или не подождёт. Вокруг лишь светящийся туман. Дерро, укрепившиеся на островках в озере, кричали, стреляли, швыряли духов. Их магия вязла в излучении, как мухи в смоле. Кельрак шёл по поверхности озера — не по воде, по фаэрзресс, и оно держало его, как держит лёд, только тёплый и живой. Дубль шёл рядом, бледнея с каждым шагом. Кельрак остановился в центре озера. Закрыл глаза. Раскрыл источник — не на полную, а шире, чем когда-либо, шире, чем позволял себе, шире, чем считал возможным.

Раскрытие источника — это не метафора. Это метафизическое действие, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. Внутри каждого чародея есть узел — точка, где его личная сила соединяется с тканью мира. У арканных магов этот узел — маленький, контролируемый, как клапан на трубе. У Кельрака — рваная дыра, заросшая рубцами от сотни попыток научиться контролировать то, что контролю не поддавалось. Он рвал рубцы. Каждый — с болью, от которой темнело в глазах. Каждый — как открытие старой раны. Грубая магия хлынула из источника потоком — не ровным, а рваным, пульсирующим, похожим на артериальное кровотечение. Фаэрзресс вокруг него ответил мгновенно — активный слой закипел, инертный дрогнул, и даже тёмный слой на дне шевельнулся. Боль. Настоящая, телесная боль — не метафизическая. Кровь из носа — сразу, обильно, стекая по губам и подбородку на кольчугу. Кровь из ушей — тёплая, липкая. Капилляры в глазах лопнули, и мир окрасился в красное. Тело платило за то, что разум делал с силой — за объём, за масштаб, за дерзость. Дубль рядом — последний оплот устойчивости. Часть Кельрака, вынесенная наружу, принимавшая на себя отдачу, как громоотвод принимает молнию. Без дубля Кельрак сломался бы на третьей секунде.

Грубая магия хлынула в фаэрзресс, и фаэрзресс ответил — не сопротивлением, а резонансом. Два потока — его сила и излучение — сплелись, как два течения в одной реке, и стали чем-то новым. Чем-то, у чего не было названия. Он начал петь. Он начал петь — магией, а не словами. Грубая сила вибрировала в определённом ритме, и фаэрзресс подхватывал вибрацию, усиливал, разносил по всему озеру. Дерро на островках хватались за головы — ритм входил в их мозги, как игла, и выключал всё лишнее: страх, агрессию, волю. Шаманы пытались сопротивляться — их духи выли и метались, но ритм был сильнее, древнее, фундаментальнее. Изнутри песнь выглядела иначе, чем снаружи. Снаружи — ужас: тела лопаются, озеро поднимается, свет ослепляет. Изнутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой единственным звуком был его собственный пульс и ответный пульс озера, слившиеся в один ритм.

Он видел структуру фаэрзресс — не глазами, всем телом. Паутина силовых линий, уходящая во все стороны, связывающая озеро с породой, породу — с глубинами, глубины — с чем-то за пределами физического мира. Он видел узлы — точки, где линии пересекались, и каждый узел был потенциальным взрывом, спящим вулканом, запечатанным давлением и временем. И он видел, как разбудить эти узлы. Грубая магия была ключом. Его сила — того из же корня, что и фаэрзресс, только концентрированная, направленная, осознанная. Он мог говорить с озером на его языке. Мог приказывать. Мог просить. Разница была в интонации: приказ разрушал, просьба — преобразовывала. Он выбрал приказ. Озеро поднялось. Куполом. Светящаяся масса фаэрзресс оторвалась от дна и начала собираться вокруг Кельрака, формируя сферу, внутри которой стоял чародей, а снаружи — хаос. Островки обнажились, и дерро оказались на голом камне, без защиты, без магии, без надежды. Драугры, получив сигнал от Дилаэля, хлынули с периметра. Кельрак сжал сферу.

Озеро не отражало свет — оно его переваривало. Любой отблеск, любой ссун-луч, любую случайную искру оно втягивало в себя и возвращало уже другим: зеленоватым, больным, со вкусом металла на языке. Кельрак вдруг понял, почему рабы смотрели на него не как на воду и не как на смерть. Они смотрели на него как на открытую дверь.

Фаэрзресс — вся масса озера, сотни тонн светящейся чародейской отравы — схлопнулся в точку. Дубль шагнул вперёд и принял на себя удар отдачи — весь, целиком, без остатка. Его тело вспыхнуло и рассыпалось мгновенно, как рассыпается бумага в огне, и в этой вспышке Кельрак почувствовал возврат — осколок личности, украденный при создании, все же вернулся на место. Мягкость характера. Та самая мягкость, которой ему не хватало, но он об этом не помнил. А потом точка взорвалась. Время замедлилось. Кельрак видел, как расходится волна — не глазами, источником, каждой клеткой тела, расширившегося до размеров каверны. Он был взрывом. Он был волной. Он был той самой точкой, из которой хлынула сила, и одновременно — целью, к которой она стремилась. Волна прошла сквозь камень — и камень стал жидким на мгновение, оплыл, застыл в новой форме: гладкий, блестящий, чёрный, как обсидиан. Волна прошла через сталактиты — и те обрушились, рассыпаясь в кристаллическую пыль, которая повисла в воздухе и медленно оседала, покрывая всё вокруг мерцающим налётом. Волна прошла через тела — и тела перестали быть телами.

С карниза, где стоял «Вирм», это выглядело как рождение звезды в подземелье. Маята упала на колени и закрыла уши, хотя звука не было, а только давление, чудовищное, выдавливающее воздух из лёгких. Дуга устоял, вцепившись в камень, и его глаза — глаза полукровки, видевшего обвалы, пожары и грандиозный магические битвы имперской армии — были широко раскрыты.

— Боги, — прошептал он. И уже совсем тихо, — Чародей очень силен.

Чародей. Гвоздь лежал плашмя на палубе «Вирма», обхватив руками опору рулевого кристалла, и корабль трясло так, что из щелей сыпалась пыль и обломки свежих заплаток. Кристалл мигал красным — цветом, которого Гвоздь не видел с того дня, когда «Вирм» впервые упал. Синаэ стояла. Одна из немногих, кто смог удержаться на ногах. Прямая, как свеча, с закрытыми глазами и лицом, обращённым к свету. Её губы шевелились, но слов не было — или были, но не для тех, кто стоял рядом. Фаерз'ун'арр горел внутри неё, и она видела то, чего не видели остальные: контур разрушения, его границы, его форму. И кое-что ещё — тёмное пятно на дне каверны, где секунду назад было озеро. Пятно, которое не исчезло после взрыва. Пятно, которое стало ярче. Магический взрыв — не огонь, не свет, а чистая сила — ударил во все стороны, словно пламя из трубы, из провала в потолок гигантской каверны, сметая укрепления, обрушивая потолки боковых штолен, превращая камень в пыль, а пыль — в стекло. Дерро, не убитые драуграми, мутировали мгновенно — кто-то лопнул, кто-то сросся с камнем, кто-то просто перестал быть. Стены каверны выдержали — едва-едва. Свод просел и замер, весь покрытый трещинами и провалами.

Когда пыль осела, озера больше не было. На его месте осталось лишь гладкое, оплавленное дно, блестящее, как чёрное зеркало. И посреди него — чародей, стоящий на коленях, с кровью из носа и ушей, с опалёнными волосами и безумной, нездоровой улыбкой. Приберов Отнорок пал.

* * *

Он не мог встать. Минуту — может, две, может, десять — Кельрак просто стоял на коленях на оплавленном камне и дышал. Каждый вдох — как глоток битого стекла. Источник был пуст — не ослаблен, не истощён, а выпит до дна, как кубок на пиру, и тело, привыкшее к постоянному гулу магии, ощущало пустоту как боль. Как мгноменная глухота. Как слепота. Оплавленное дно под коленями было горячим — не обжигающе, терпимо. Кристаллическая пыль оседала на волосы, плечи, кольчугу, делая его похожим на статую, припорошённую пеплом. Вокруг — тишина. Не обычная тишина подземелья, в которой всегда есть что-то свое: капель, ветер, далёкий стук. Мёртвая тишина. Тишина, в которой даже эхо казалось, что умерло. Потом он услышал шаги. Дилаэль — кто же ещё. Джаббук подошёл, остановился в трёх шагах, оценивая. Ждал, но не помогал. Давал время прийти в себя.

— Потери? — спросил Кельрак голосом, который не узнал даже он сам.

— Считаем. Предварительно: около трёх тысяч дерро уничтожены. Шестьсот четырнадцать мутировали — обездвижены, нежизнеспособны. Тридцать два выживших — сдались. Наши потери: двести сорок драугров потеряны в зоне поражения — те, что не успели отойти. Семеро живых с ожогами и контузиями. Мригги целы — они отошли первыми, почуяв неладное.

Кельрак кивнул. Потери дерро его не волновали. Двести сорок драугров — не беда: их можно попробовать поднять заново. Семеро раненых — хуже, но терпимо.

— Каверна?

— Временно устойчива. Трещины в потолке, но нагрузки держит. Боковые штольни обрушены на глубину до пятидесяти локтей. Нижние ярусы — неизвестно.

— Позже, — произнёс Кельрак и заставил себя встать.

Ноги совсем не держали. Он покачнулся, и рука Дилаэля — твёрдая, как камень, и такая же холодная — подхватила его под локоть. Ни слова. Ни взгляда. Просто опора — деловая, обезличенная и необходимая. Кельрак принял помощь и не стал благодарить: они оба знали, что благодарность здесь неуместна.

* * *