Время бежало незаметно. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как я поступила на службу во дворец Руперта. Он особо не придирался ко мне, и даже прилетевшая ему в лоб пуговица сошла мне с рук. Дни протекали за днями на удивление спокойно и безмятежно.

Долго ли, коротко ли, но зима закончилась, и наступила весна. В нынешнем, 286 году империума мне исполнялось тринадцать, а Руперту, соответственно, уже четырнадцать лет.

Вопреки моим ожиданиям, он оказался довольно тихим ребенком. Большую часть дня он вообще проводил словно в оцепенении и, что удивительно, никогда не досаждал служанкам своим нравом. Я думала, что он с его-то темпераментом станет увлекаться охотой или, может быть, боевыми искусствами, но Руперт, за исключением прогулок и чтения, казалось, ничем особенно не интересовался.

Зачем же в таком случае ему нужно было столько оружия, если он даже не охотился? На свою коллекцию Руперт тратил буквально все наличные деньги, которые ему выдавались, оставляя лишь немного золота на бытовые нужды.

Он отчего-то терпеть не мог, когда за ним ходил кто угодно из фрейлин, кроме Тори, поэтому меня вызывали лишь для того, чтобы попробовать его еду во время трапез. Еда эта была, как правило, настолько безопасной, что от меня даже не требовалось предварительно проверять ее серебряной палочкой.

Все эти мнимые предосторожности были вызваны ничем иным, как простым желанием Руперта поиздеваться надо мной. Да, безусловно, он принадлежал к императорскому роду, но сам факт, что он принц, а не принцесса, по-прежнему ото всех скрывался. Императрице Руперт, может быть, и не нравился, но и не был настолько ненавистен, чтобы убить его. Кроме того, императрица не могла не понимать: попытайся она погубить императорскую дочку от другой жены – все подозрения в первую очередь падут на нее. А она отнюдь была не настолько легкомысленна, о нет!

С другой стороны, с таким «чудесным» характером, как у Руперта, никогда нельзя было знать наверняка, что он никого не взбесит до такой степени, что его попытаются отравить.

Я тщательно прожевала очередной кусочек на пробу и посмотрела на Руперта. Он, в свою очередь, с большим интересом следил, как я жую, – очевидно, гадая, умру я от этого или нет.

– Что, чем-нибудь недовольна? – ехидно спросил он.

Спешно проглотив прожеванное, я энергично помотала головой:

– Ну как же я могу, ваше высочество!

– А по-моему, ты похудела, – с напускной тревогой заявил он. – Платье вон болтается…

«Ах ты дрянь», – подумала я, сладко улыбаясь. Он же прекрасно знал, что я была такой же пухленькой, так и раньше.

На следующее утро после того, как мое платье буквально разлетелось на глазах Руперта, Тори молча принесла мне новую форму горничной – на один размер больше того, что выдала накануне. Это новое платье оказалось мне велико, но я носила его без всяких возражений. Лучше уж так, чем еще раз терять достоинство и пуговицы в присутствии Руперта.

– Нет, ваше высочество, я не похудела, – кротко ответила я.

– И то верно, – покладисто согласился этот мерзавец. – Так усердно лопать мою еду – эдак тебе никакое похудание не грозит!

Мне страшно хотелось что-нибудь ему ответить, но я промолчала. Строго говоря, мне было нечего возразить. Стол принцессы ломился от блюд – так уж заведено во дворце: его изначально накрывали так, словно за ним сидела вовсе не одна Лаперта. Это был способ продемонстрировать богатство и высокий статус особы императорской крови. Одному человеку съесть все, что стояло на этом столе, было заведомо не под силу, и по-хорошему Руперту просто стоило ткнуть пальцем в те блюда, которые он действительно собирался есть, чтобы я пробовала только их. Однако он требовал, чтобы я дегустировала все подряд, хотя мы оба понимали, что есть все это он не станет.

Надегустировавшись до отвала, я, бывало, едва могла пошевелиться. Но где еще собирать сплетни о господах, как не за столом слуг? И вот я уже вынужденно присоединяюсь к остальным слугам за завтраками, обедами и ужинами. И конечно, беспокоюсь, что в результате такой жизни растолстею, но убеждаю себя, что к своим пятнадцати годам все равно вернусь в форму – может, я и не стану такой худой, как в прошлой жизни, но в любом случае буду выглядеть лучше, чем теперь.

– Ну что, ваше высочество, – участливо спросила я Руперта, – вкусно?

– О, пирожки изумительны, – осклабился он в ответ. – Дать тебе еще на пробу?

Этот змей буквально не упускал случая поддеть меня. Даже когда он обращался ко мне, то никогда не называл по имени – очень милому, между прочим! – вместо этого при любом удобном случае величая меня Пирожком. Это не было ни смешно, ни забавно и здорово портило мне настроение, но я лишь терпела и улыбалась. Вот и сейчас вежливо ответила:

– Благодарю вас, ваше высочество. Я сыта уже тем, что вижу, как хорошо вы питаетесь.

– Меня сюда не приплетай, – воспротивилось высочество. – Ты так натрескалась, пока пробовала, – еще бы тебе не быть сытой!

Ах ты ублюдок! Я спрятала за спину трясущиеся от гнева кулаки и вдруг услышала смех: это была Тори.

– Ух! – Она счастливо улыбнулась. – Как же я рада, что вы так хорошо ладите!

Хорошо ладим?! То есть в глазах Тори все это выглядело дружелюбным общением?.. Я проглотила свое возмущение вместе с последним кусочком еды и… отступила.

Вечером в среду после обеда ждали сэра Альберто – это был учитель музыки Руперта. Поскольку Тори по-прежнему не слишком куртуазно изъяснялась на языке придворных, задачу встречать этого чопорного и властного аристократа возложили на меня.

– Я провожу сэра Альберто к ее высочеству, – послушно сказала я, получив приказ.

Вообще-то учитель не был рыцарем – строго говоря, у него вообще не было никакого титула, ни присвоенного, ни наследственного, так что «сэром» его можно было и не величать. Руперт, вероятно, считал, что я говорю так исключительно в насмешку над педагогом, но самому Альберто, кажется, такой титул весьма льстил.

Когда я вошла, Руперт сидел в какой-то невероятно высокомерной позе. При моем приближении он поднял голову – и стал удивительно похож на ожившую скульптуру из мрамора, облитую золотыми лучами солнца. Вот только даже в этом теплом свете он выглядел удивительно безжизненно.

– Ты, – сказал он мне и сделал долгую паузу.

– Ваше высочество? – отозвалась я спустя пару мгновений, наполненных ожиданием.

– Не сметь меня перебивать! – взъярился он.

Прошло уже четыре месяца с начала моей службы во дворце, но я все еще знала о Руперте слишком мало – потому что, собственно, не так уж часто его видела. Однако мне точно удалось узнать о нем одну вещь: он ненавидел, когда его перебивали. Получая встречную реплику, Руперт мгновенно срывался и мог даже начать сквернословить от злости, что поразительно не соответствовало его прекрасной внешности. Я же, в свою очередь, буквально не могла слушать его молча, не издавая побуждающих реплик, – такие долгие паузы он делал.

Сейчас мне оставалось лишь покаянно склонить голову и пробормотать:

– Прошу прощения.

– Умеешь играть на чем-нибудь? – высокомерно спросил Руперт, постепенно остывая.

– Немного на фортепиано, – сказала я.

– А петь?

– Моя мать была певицей Абада, – ответила я.

Матушка любила музыку, и я, вероятно, вслед за ней тоже к ней пристрастилась – настолько, что даже посетила несколько опер Арделла. Я с радостью посещала бы их чаще, но наш отец, увы, был чересчур прижимистым для подобного рода развлечений.

– То, что твоя мать была хорошей певицей, еще не означает, что ты тоже можешь петь, – хмурясь, заметил Руперт.

– Ну, кое-что я умею, – ответила я с напускной скромностью, мысленно фыркнув: посмотрим еще, насколько хорошо ты сам поешь!

– Значит, остаешься, – заключил Руперт.

– На вашем уроке музыки? – переспросила я.

Он величественно кивнул:

– Хотя бы подпоешь.

Лишний раз понаблюдать за ним, конечно, было полезно для моего дела, но перспектива в буквальном смысле подпевать наглому тринадцатилетке не вызывала у меня восторга. Вероятно, мои сомнения отразились на лице, потому что Руперт вдруг выпрямился и нервно спросил:

– Что, не хочешь?

– Что вы, ваше высочество, – ответила я, улыбаясь ему уже хорошо отрепетированной улыбкой. – Конечно же хочу!

Я знала, что Руперту не нравилось, как я улыбаюсь. Но с этим я ничего не могла поделать: к сожалению, демонстрировать искреннюю приязнь для меня было делом невозможным. Все, что мне удавалось, – это лишь кривоватый изгиб губ: нечто среднее между собственно улыбкой и неловкой усмешкой.

Я направилась к выходу из комнаты, чтобы встретить учителя музыки. Тем временем Тори, не особенно заморачиваясь вопросами этикета, подсела к столу и увлеченно доедала что-то из того, к чему Руперт не притронулся во время завтрака. Он подошел к ней и рассеянно похлопал по спине, как бы уговаривая не торопиться.

Отношения Руперта и Тори казались мне… странными. Когда Руперт видел Тори, то он улыбался ей так, словно с его плеч падал тяжелый груз. Было забавно наблюдать, как он исподволь заботился о ней – например, как сейчас, пока она ела с его стола. В такие минуты Руперт выглядел практически нормальным человеком.

Я так глубоко задумалась об этом, пока шла, что от мыслей меня отвлек лишь звучный голос:

– Ларриет!

Присев в изящном реверансе, я посмотрела на того, кто шел мне навстречу:

– Добро пожаловать, сэр Альберто!

– Давно не виделись, – улыбнулся он.

Сэр Альберто был пианистом Абада. Сама я его не знала, но он был близко знаком с матушкой и слышал обо мне от нее, потому и говорил так по-дружески.

– Между прочим, – заявил он, подходя ближе, – я недавно виделся с Амандой, твоей матерью. Она страшно тревожится о тебе, Ларриет. Ты не хочешь написать письмо домой?

О, я очень хотела… вот только не могла найти в себе достаточно мужества, чтобы сесть за него. Я не представляла, какими словами могла оправдаться перед родителями за свой внезапный побег. Заметив, как потемнело мое лицо, и, видимо, находя это милым, Альберт, в свою очередь, мягко улыбнулся:

– Когда я был в твоем возрасте, то тоже не раз сбегал из дома, – заговорщически сказал он, намекая, что понимает мои мотивы.

Мне стало неловко, и я отступила на шаг, пробормотав:

– Ее высочество ждет вас.

– О, так ты сегодня моя провожатая? – осведомился он, следуя за мной. – Это интересно. Я слышал, что ее высочество принцесса Лаперта не жалует подле себя никаких фрейлин… Кроме той замарашки, Тори, или как там ее. – Он слегка поморщился.

Судя по всему, Альберто находил отвратительной саму мысль, что члену императорской фамилии прислуживает простолюдинка. Мельком взглянув на его презрительно скривившееся лицо, я быстро отвела взгляд и сказала:

– Да, сегодня я вас провожаю.

– Ее высочество очень одинока, – добавил он после паузы, идя рядом. – Это слышится в ее музыке… Постарайся смягчить ее печаль своей песней, Ларриет, хорошо?

О, я в гробу видала и Руперта, и его печаль! Все его эмоции, какие я до сего момента имела счастье наблюдать, можно было пересчитать по пальцам одной руки – и я была уверена, что светлая печаль от одиночества в их число не входила. Он был попросту неспособен на столь сложное чувство.

Я ускорила шаг, злясь на Альберто за его дурацкую заботу о Руперте. К счастью, до музыкального салона оставалось совсем немного, поэтому продолжить этот разговор мы уже не успели.

– Ваше высочество, – позвала я, открывая дверь, – прибыл сэр Альберто.

Руперт сидел за роялем. Коротко кивнув учителю, он отвернулся и опустил пальцы на клавиши. Альберто, в свою очередь, достал скрипку, которую принес с собой, и приложил ее к подбородку, настраивая. Тори в комнате не было – она побаивалась Альберто.

Я опустилась на краешек бархатной оттоманки, слушая, как тихо повизгивает настраиваемая скрипка. Закончив ее налаживать, Альберто свободной рукой сделал жест в сторону Руперта, приглашая его начать.

Рояль цвета слоновой кости и медово-золотые волосы Руперта сочетались идеально. День стоял безоблачный, и солнечные лучи, проходя сквозь окно, мягко ложились на поверхность светлого инструмента, окутывая принца своим золотистым сиянием. Скрипка первой тихо повела свою мелодию, и я замерла, на мгновение совершенно очарованная всей этой картиной: солнечными лучами, благородным старым роялем, фигурой златовласой пианистки за ним.

Руперт прикоснулся к черно-белым клавишам.

Я вздрогнула.

Я затряслась.

Я зажала рот обеими руками, отчаянно стремясь подавить рвавшийся наружу смех!

Звуки, которые Руперт извлекал из старого инструмента, были ужасны. Манера, в которой он лупил по клавишам, отражала его характер: она была такой же злобной и хаотичной. Одиночество?! Я вспомнила, какими словами Альберто описывал игру Руперта, и заново поразилась сказанному. Определенно, одно из двух: либо сэр Альберто был законченным романтиком, либо абсолютно глухим человеком, раз сумел расслышать в этой игре какое-либо чувство.

Глядя на узкие напряженные плечи Руперта, склонившегося над роялем, я от всего сердца жалела себя. Мало того что я обречена слушать это кошмарное исполнение до самого конца, так мне еще предстоит восторженно о нем отозваться. Путь придворного льстеца порой так тяжек!

Тем временем Руперт наконец закончил свою игру – хотя вряд ли этот ужас вообще можно было назвать игрой, – и я послушно зааплодировала. Руперт выпрямился на стуле и торжествующе посмотрел на меня. Изумляло выражение его лица: похоже, что он действительно был горд собой! Казалось невероятным, что человек мог обойтись с инструментом так, как Руперт, и не просто считать это игрой, но еще и восторгаться содеянным.

– Ну что? – надменно спросил он.

– Ужасно! – Правда сорвалась у меня с языка прежде, чем я успела взять себя в руки.

– Что-о? – Брови Руперта изумленно поползли вверх.

Облившись холодным потом, я неловко засмеялась, пытаясь исправить свою ошибку:

– Это было ужасно трогательно, ваше высочество! У меня просто все внутри перевернулось от вашей игры. Потрясающее исполнение! Вот, видите, даже слезы выступили на глазах…

Что-что, а слезы в глазах и правда стояли – после такого-то кошмара. Впрочем, я не переставала старательно улыбаться.

– Теперь ты пой, – велел Руперт.

– Простите, ваше высочество. – Я покачала головой. – Боюсь, мое жалкое пение не сможет достойно оттенить вашу невероятную игру.

Выслушивая эту гнусную лесть, Руперт смотрел на меня в упор. Как бы я ни рассыпалась перед ним в комплиментах, он никогда не обрывал их – возможно, потому, что вообще не воспринимал всерьез. Или, может, все-таки немного догадывался, что я была не вполне искренна? Впрочем, в моих дифирамбах Руперту не было и толики правды, поэтому его недоверие меня не слишком задевало. Как я вообще могла быть откровенна с этим холодным, замкнутым человеком?

– Браво! – воскликнул сэр Альберто. Он, похоже, действительно впечатлился, в отличие от меня, во время игры Руперта мечтавшей только о том, чтобы на что-нибудь отвлечься.

Принц резко встал и вышел из комнаты, ни с кем не прощаясь. Проводив его восторженным взглядом, Альберто бросился ко мне. Его руки буквально тряслись от восторга.

– О, Ларриет, ты тоже это ощутила! – воскликнул он. – Эта экспрессия ее игры! Этот яростный протест! Атака! Страсть! И в самой сердцевине – одиночество, возведенное в абсолют, превращенное ею в чистое искусство!..

«Вот ведь псих, – подумала я. – Что он несет?»

Вслух же произнесла:

– Ну так что, я провожу вас, сэр Альберто?

– Нет, – отказался он. – Я хочу еще немного побыть здесь… впитать вибрации… и лишь потом…

– О, – вздохнула я, растирая свои бедные, истерзанные игрой Руперта уши. – Тогда конечно. Вибрации… Счастливо вам оставаться.

Пока Альберто впитывал вибрации, я поспешила вслед за Рупертом. Для подростка он передвигался удивительно быстро: когда я вышла в коридор, он уже преодолел его и начал спускаться по лестнице. Если он бегает сейчас, со своими сравнительно короткими детскими ногами, то страшно представить, что будет, когда он вырастет.

– Ваше высочество! – позвала я.

Руперт определенно услышал меня, но даже не подумал замедлиться. Более того, он, кажется, даже ускорился, поэтому мне, чтобы догнать его, пришлось перейти почти что на бег.

– Куда же вы так бежите, ваше высочество? – пропыхтела я, нагоняя его. – Да еще и одна! Вам же положена хотя бы одна фрейлина!

– Ты что, читала дворцовый кодекс вверх ногами? – огрызнулся Руперт. – Кто это тут бежит?

Между прочим, дворец Руперта был таким уединенным и пустынным, что даже сам Руперт в нем едва ли соблюдал этикет. Уже не говоря о Тори, которая вечно следовала за ним хвостиком и с которой он тоже поддерживал не самые этикетные отношения! Тем не менее, вместо того чтобы огрызнуться в ответ и указать Руперту, кто из нас двоих здесь не знает дворцовых правил, я лишь лукаво рассмеялась.

– А ну, не смей надо мной смеяться! – мгновенно разозлился он.

– Мне кажется, – весело сказала я, – что вы ко мне понемногу привыкаете, ваше высочество!

– Нет. Ты страшная и доставучая, – выплюнул Руперт и отвернулся, задрав нос.

Я не обиделась, хоть и считала, что осуждать людей за внешность – последнее дело. Но, честно говоря, будь я такой красавицей, как он, тоже, пожалуй, считала бы всех остальных обычных девушек страшными.

– А куда вы идете? – сменила я тему. – Я с вами!

Руперт не ответил, и я приняла его молчание за разрешение следовать за ним.

Мы направлялись в дворцовый парк. Он был не слишком ухожен и местами откровенно походил на лес, но Руперту, похоже, нравилась сама возможность выйти из стен дворца на свободу. Он никогда не говорил напрямую, что любит гулять, но это было ясно по тому, как часто он уходил в парк вместе с Тори.

Несмотря на то что была уже весна, дни в столице стояли еще довольно холодные и в парке кое-где по-прежнему лежал снег. Ноздреватая, чуть схватившаяся корочка громко хрустела под моими ногами, когда я наступала на нее, поэтому я стала нарочно чеканить шаг, с удовольствием вслушиваясь в этот веселый хруст.

Парк пока выглядел довольно незавидно – сплошные голые кусты и ветки. На газонах недавно проклюнулась первая зеленая травка, но последовавший за этим дождь со снегом вновь заморозил ее на корню. Цветы, разумеется, тоже еще не появились. И все же, спроси меня кто-нибудь сейчас, красив ли этот парк, я искренне ответила бы утвердительно. Даже почки на голых мокрых ветвях, уже набухшие, но словно боявшиеся раскрываться, – и те были очень красивы.

Мне на переносицу вдруг упала холодная капля то ли дождя, то ли снега. Торопливо сняв с себя пальто, я протянула его Руперту:

– Накиньте, пожалуйста, ваше высочество!

Будучи уроженкой Белуа, я легко мерзла, поэтому пальто у меня было шерстяное и теплое – и это без учета нескольких слоев плотного нижнего белья, которое я натянула под платье горничной. Стоило мне раздеться, как меня пробрала дрожь, но перед Рупертом нельзя было обнаруживать свои слабости.

Руперт тем временем молча уставился на протянутое пальто, не делая ни малейших попыток его забрать. Я возмутилась: он, похоже, ждал, что я ко всему прочему надену пальто на него! Вот же безрукий лентяй! Впрочем, не то чтобы я не знала, насколько ленивы балованные дети аристократов. Проглотив свое негодование, я шагнула к Руперту и набросила пальто ему на плечи. Он был меньше меня ростом и уже в плечах, так что пальто ему было свободно. Чтобы запахнуть его поплотнее, я для верности как следует затянула завязки на воротнике. А затем заботливо отряхнула снежок с его плеч, как, бывало, делала для Луана.

Руперт же в ответ на эту заботу только сардонически усмехнулся. Мой жест с пальто был знаком если не искренней преданности, то уж, по крайней мере, искреннего дружелюбия – но Руперта он, похоже, не особенно растрогал. Он даже фыркнул, будто ему было смешно.

– Почему вы смеетесь, ваше высочество? – спросила я, глядя на него сверху вниз.

– Потому что ты обращаешься со мной как с ребенком! – заявил он.

– Так ваше высочество и есть ребенок, – пришлось мне повторить то же самое, что несколько месяцев назад говорила Беатрис. – Разве нет?

Я засунула вконец оледеневшие руки себе под мышки. Меня била крупная дрожь, и зуб на зуб не попадал. В Белуа никогда не бывало настолько холодных зим, и я все никак не могла привыкнуть к столичному климату. Пока я пыталась сладить с дрожью, сотрясавшей все мое тело, и хоть как-то согреться, Руперт, отошедший на несколько шагов вперед, остановился и обернулся.

– Иди в дом, раз замерзла, – приказал он.

– Н-не могу оставить в-ваше высочество од-дну, – выдавила я.

– Тогда стучи зубами потише, мешаешь, – любезно велел мне Руперт, устремляясь дальше по тропинке.

Он, похоже, ни на йоту не был благодарен за отданное пальто! У меня в глазах закипели злые слезы, но я подавила их и покорно кивнула, заставляя себя не дрожать. В конце концов, даже эти несколько реплик с его стороны были значительным шагом вперед: за сегодняшнее утро Руперт, кажется, уже сказал мне больше слов, чем за все прошедшие месяцы, вместе взятые. И главное, он не противился тому, к чему я исподволь его подталкивала, – общаться со мной все больше.

Собственно, для четырех месяцев нашего общения мой прогресс в его приручении был весьма неплохим. Вот только я всей кожей ощущала, как утекает время: до того момента, как Руперт станет наследным принцем, оставалось уже менее двух лет.

Руперт шел быстро, и, вынужденная догонять его, я даже немного согрелась. Окончательно поравняться с ним мне удалось лишь к тому моменту, когда он уже дошел до опушки настоящего леса и начал нетерпеливо там топтаться.

– Тори, – негромко позвал он.

В ответ на его зов из подлеска показалась всклокоченная голова Тори. Казалось, она просто тихонько росла здесь в лесу все это время, как деревце, а теперь откликнулась на призыв и двинулась к нам, идя как-то неловко, боком. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что ее походка объяснялась тем, что она прижимала к себе какое-то большое животное размером чуть ли не с нее саму.

– Вы пришли уже! – обрадовалась она, выбираясь к нам из кустов.

Животное у Тори на руках мне никогда не приходилось видеть раньше. Это был пушистый зверек – диковатый и, пожалуй, симпатичный. У него были лапки с пальцами, до смешного похожими на человеческие, и он беспрестанно их переплетал, свисая у Тори с рук и одновременно смешно пуча на нас глаза. Шерсть вокруг глаз у него была сплошь черной, отчего казалось, что зверек надел полумаску. В какой-то момент он решительно потер эти глаза своими смешными лапками, затем вывернулся из рук Тори, шмякнулся на землю и уверенно заковылял прямиком к Руперту. Тот наклонился к подошедшему зверьку и невозмутимо начал чесать ему переносицу.

– Это что? – спросила я у Тори, глядя, как Руперт явно привычно почесывает животное. Тори, в свою очередь, выглядела немного расстроенной, словно ей было жаль, что питомец от нее сбежал. Она подняла на меня глаза и слегка улыбнулась, подходя ближе:

– Енот это. Любимец ее высочества.

Итак, оказывается, это странное существо звалось енотом! Их точно не держали в качестве домашних питомцев, и они, по всей видимости, были несъедобны, поэтому на них и не охотились. Словом, это был просто-напросто дикий зверек – неудивительно, что я никогда не слышала о нем.

Я растерялась. Все нормальные люди держали кошек, собак, в конце концов, увлекались лошадьми – а этот завел себе какого-то енота!

– Енотов разве держат в качестве питомцев? – осторожно уточнила я у Тори, наблюдая, как Руперт с непроницаемым лицом зарывается пальцами в густой мех.

– Обычно нет, но не то чтобы это воспрещалось, – пожала она плечами. – А у ее высочества енотик уж такой ласковый да милый!

– Тори, – перебила я ее, – что это такое? Эта тварь тебя укусила?!

На тыльной стороне руки действительно виднелась кровь. Когда я с испугом схватила ее за запястье, Тори только застенчиво мне улыбнулась. Я обтерла своей манжетой ее рану. Она была невелика, но явно воспалилась и могла оставить после себя серьезный шрам.

– Какой же он ласковый, если так кусает всех подряд! – в сердцах сказала я, снова промокая манжетой укус и болезненно морщась. Судя по виду, рана должна была причинять Тори нешуточную боль.

– Дак с ее высочеством-то он ласковый, – поделилась Тори. – Ничего страшного, вы не беспокойтесь, барышня графиня. Рукав вот только испачкали…

– Ну нет, – сказала я, – так нельзя. Бегом возвращайся во дворец! А о ее высочестве позабочусь я.

– Ох, да ни к чему это, – взмолилась было Тори.

– Быстро! – скомандовала я. – Укус может загноиться!

Я подтолкнула ее в плечо в сторону дворца, вынуждая идти. Тори обернулась было на Руперта, ища глазами его согласия, а принц, в свою очередь, поднял голову, перевел взгляд с нее на меня и затем кивнул. Тори сникла и поплелась по тропинке в сторону дворца, беспрестанно оглядываясь на нас, словно хотела что-то сказать.

– Вам, ваше высочество, тоже следует быть осторожнее с этим существом, – заметила я, когда Тори удалилась. – Это ведь дикий зверь! Есть столько милых и ласковых домашних животных…

– Он ласковый, – коротко сказал Руперт.

– А руку Тори вы видели?

– Он мой, – раздалось сухо в ответ. – А то, что мое, не будет ласковым со всеми подряд. Иначе оно уже не мое.

Руперт распрямился, подхватив енота на руки. Тот, на удивление, не вырывался, а, напротив, взобрался ему на плечи, как воротник, и обнял за шею своими маленькими лапками.

– Значит, – был мой ответ, – я тоже буду слушаться только вас, ваше высочество. Я ведь ваша фрейлина.

Ну вот, я уже дошла до того, чтобы сравнивать свою преданность с преданностью енота! Мне казалось, что Руперт сейчас отмахнется от меня, как обычно, назвав мои слова чушью, но он неожиданно серьезно посмотрел на меня. Его взгляд не был таким пронизывающим, как раньше, хотя и оставался по-прежнему холодным.

– Нет, – сказал он. – Ты не моя.

– Почему? – возразила я. – Ведь я фрейлина вашего высочества.

Помолчав секунду, Руперт наконец разомкнул губы и сказал – не столько холодно, сколько серьезно:

– В этом мире очень мало того, что я называю своим. Ты в это число не входишь.

В ответ я лишь пожала плечами. В конце концов, я служила ему всего четыре месяца – глупо надеяться завоевать доверие за такой-то срок.

Руперт, внимательно наблюдавший за моей реакцией, вдруг шагнул в мою сторону, по-прежнему с енотом на плечах. Снег громко хрустел под его ногами. Сейчас Руперт смотрел мне прямо в глаза так пристально, что уже не отвернуться. Его глаза казались какими-то совершенно кукольными. «Да человек ли ты вообще?» – подумала я.

Принц подошел ко мне почти вплотную, я могла чувствовать его выдох на своей щеке. Он проговорил тихо, задерживая дыхание, словно кто-то мог подслушать нас в этом пустынном парке:

– А раз ты не моя, то не мешайся под ногами.

Я смотрела на него не отводя глаз, и на моем лице ясно читалось упрямство. Красивые, будто нарисованные, губы Руперта изогнулись в усмешке.

– Возможно, я всего лишь маленькая принцесса, – нежно шепнул он мне. – Но уж тебя, если понадобится, сумею убить так, что никто и не узнает.

Его ласковый тон страшил, поскольку не вязался со смыслом сказанного. Тем не менее я не испугалась. Нет, не то чтобы я совсем не боялась его, конечно; и все же страх мой зиждился в основном на том, что Руперт сотворил со мной в будущем. Я боялась не подростка, угрожавшего мне, а того монстра, в которого этот подросток вскоре превратится. Да, порою Руперт смотрел так странно, что у меня мороз шел по коже, но все-таки пока он оставался ребенком. Если бы я захотела его убить сейчас, то смогла бы сделать это, скажем, просто подняв с земли большой камень и бросив его Руперту в голову.

– Я не хотела вас обидеть, ваше высочество, – спокойно сказала я, представляя себе его мучительную гибель. – Но мне жаль, если я вас огорчила.

«Ты смертен, – думала я. – Ты такой же человек, как все остальные, а значит, можешь умереть».

Меня не слишком огорчала его подозрительность. Он, пожалуй, и должен был меня подозревать, вне зависимости от того, какие цели я преследовала. Я была его будущей жертвой – робкой, трусливой, неспособной на настоящую месть – и потому ненавидела его, моего будущего жестокого мучителя. Он не мог этого не чувствовать.

Руперта, похоже, удовлетворил мой спокойный и уверенный ответ. Ничего больше не сказав, он подошел к старому дереву у дороги и присел на его корни. Страшненький зверек немедленно сполз с его плеч и устроился у принца на коленях. Язык его при этом был высунут, словно он дразнил меня. Мне ничего не оставалось, кроме как встать рядом с Рупертом, словно это было самым естественным на свете делом – сопровождать принцесс с их енотами. Тем не менее я побаивалась этого зверька и даже прижала к груди ладонь, пытаясь успокоить гулко бьющееся сердце.

Когда я встала рядом, Руперт и енот синхронно обернулись ко мне. Это было смешно, но я удержалась от улыбки.

– Ты еще здесь? – осведомился Руперт. Вероятно, он думал, что я испугаюсь енота и сбегу.

Я нахмурилась:

– Куда же мне идти? Мое место рядом с вашим высочеством.

– То ли ты больная, то ли блаженная, – вынес свой грубый вердикт Руперт, отворачиваясь от меня, чтобы почесать еноту шейку. Лаская, он тихо прищелкивал языком, и енот в ответ мурлыкал, словно кошка. Это выглядело довольно забавно.

Я склонила голову, пряча улыбку, и ответила на его последнюю реплику:

– Нет, ваше высочество. Ни то ни другое.

– Что тогда? – отрывисто спросил он. – Смешно на меня смотреть?

– Нет, – спокойно сказала я.

Как бы я посмела! Засмеяться над Рупертом значило свести на нет все мои усилия, затраченные на него за прошедшее время.

Присев на корточки, я потрогала кончиком пальца белый ровный снег. Что ж, казалось бы, вот и удалось мне прорваться во дворец! Но здесь все получалось далеко не так легко, как мне того хотелось. Впрочем, стоило ли удивляться? Нет ничего странного в том, что Руперт, член императорской фамилии и существо крайне подозрительное, с сомнением относится ко мне, дворянке, которая ему служит. И все же я была разочарована. Почему он ощетинивался даже на малейшую симпатию с моей стороны – симпатию, которая уж точно не могла принести ему никакого вреда?

– Ваше высочество, – сказала я. – Разрешите задать вам нескромный вопрос?

– Какой? – осведомился он.

– Почему я вам не нравлюсь?

В ожидании ответа я бездумно чертила пальцем по снегу, рисуя картинку. Снег был холодным, но таким мягким! Я касалась его пальцем снова и снова, и на снегу постепенно вырисовывались очертания енота.

Руперт молча смотрел, как я рисую, а потом выдохнул:

– А сама не знаешь, стало быть?

– Стало быть, не знаю, – согласилась я.

Какое-то время он молчал, прежде чем заговорить – медленно, то ли выбирая, то ли подбирая слова:

– Не возись с Тори. Она на седьмом небе оттого, что у благородной леди вроде тебя якобы доброе сердце.

– Почему мне нельзя быть с ней доброй? – спросила я.

Руперт поморщился:

– Я прекрасно знаю, как на самом деле смотрят на нее высокородные девчонки вроде тебя. Не притворяйся!

И этот человек хотел зачесть мне пирожок в счет помощи Тори! Если уж такой аристократке, как я, полагалось смотреть на Тори, дочку купца, свысока, то самому Руперту с его родословной вообще следовало глядеть на нее как на букашку. И тем не менее сам он очень даже «возился» с Тори – а мое к ней отношение считал лицемерием. Положим, в этом содержалось зерно истины: я действительно не была искренна с Тори. И все же я не испытывала никакой неприязни к ней, какой бы неуклюжей и робкой она ни была.

Я упрямо надула губы, демонстрируя свое отношение к сказанному. Руперт взглянул мне в лицо и продолжил:

– И не надо везде за мной таскаться как собачонка.

– Я ваша фрейлина, – напомнила я ему. – За кем же мне еще ходить?

Руперт отмахнулся:

– Все равно скоро перейдешь на службу к Найджел или Арнульфу. Можешь не стараться.

– А что, если я не собираюсь переходить? – спросила я.

На сей раз Руперт повернулся ко мне всем телом, и на лице его было написано недоумение. Я не могла не улыбнуться: именно так я сама когда-то смотрела на мадам Крисси во время уроков.

– Почему?

– Что почему? – переспросила я.

– Почему ты упорствуешь в своем желании ко мне прилипнуть, – с раздражением пояснил он. – Наверное, ты действительно идиотка, какой иногда кажешься.

В ответ на эти резкие слова я только нахмурилась:

– Я ведь вам уже говорила, ваше высочество. Мой отец с самого детства рассказывал мне о вас столько хорошего, что я и сама наконец захотела вам служить.

– Думаешь, я поверю, что граф мог сказать обо мне хоть что-нибудь доброе? – насмешливо спросил Руперт.

– Можете верить или нет. – Я пожала плечами. – Я буду вам служить в любом случае.

– Но почему? – настаивал он.

Разговор сделал круг и замкнулся. Складывалось впечатление, что я разговариваю со стеной.

Вздохнув, я поднялась на ноги. Напуганный моим резким движением, енот сердито распушил шерсть и оскалил на меня зубки. Руперт привычным жестом погладил его, успокаивая.

Эта ласка по отношению к зверьку сводила меня с ума. Подумать только, император, который заботится о еноте! Всякий раз, когда я обнаруживала в характере Руперта что-то незнакомое, что-то, чего я представить себе не могла, это озадачивало меня до крайности. То, как он хвастался своей игрой на рояле; как возился с диким енотом; как опекал Тори – и как при этом был ершист со мной. Все это не укладывалось у меня в голове. Конечно, он все еще был очень юн и потому, естественно, вел себя немного по-детски, но даже это казалось чем-то невозможным. Я никогда бы не назвала Руперта нормальным в полном смысле этого слова – и все же временами он действительно казался обычным человеком, особенно когда был с Тори.

Впрочем, у меня подобные его проявления вызывали только неприязнь. Я его ненавидела. Ненавидела так сильно, что это было почти смешно. Император представлялся мне хладнокровным монстром с самого рождения, и я не желала открывать для себя его человеческую сторону. Однако, если отбросить субъективное к нему отношение, Руперт оставался всего лишь подростком – необычайно вспыльчивым, бессердечным, избалованным, но все же подростком. Высокомерным, как принц, кем он и являлся, – и очень чувствительным, как тот, кто оказался не в состоянии управлять собственной жизнью.

Представляя себе, какая пропасть лежит между нынешним Рупертом и будущим императором, я содрогалась. Сейчас ему шел четырнадцатый год, а когда он начал свои кровавые расправы, ему едва исполнилось восемнадцать. Что же такое должно было произойти, что превратило его в безжалостного убийцу?

И как он мог так чудовищно обойтись с Тори, если сейчас они столь близки?

Размышляя обо всем этом, я ненавидела сам факт, что мне приходилось придумывать себе причины для ненависти к Руперту. Легко ненавидеть и хладнокровно использовать прирожденного монстра – и гораздо труднее так обойтись с обычным человеком, который еще только станет чудовищем в результате какой-то трагической причины.

Но был ли он монстром от рождения или некая трагедия превратила его в оживший кошмар своих подданных – это ничего не меняло в моих страхе и ненависти к тому, кем он стал. В любом случае, раз уж я решилась его ненавидеть, довольно эгоцентрично с моей стороны стремиться к тому, чтобы еще и ненавидеть его с чистой совестью.

Избегая пристального взгляда Руперта, я сказала, отвечая на последний вопрос:

– Я была бы рада, если бы ваше высочество нашли меня полезной. Можете не любить меня – лишь бы не казнили.

– Ты говоришь так, словно я уже собираюсь тебя казнить, – заметил он.

О, пока нет! Но вскоре, ваше высочество, у вас такие планы появятся. Я прочистила горло, делая вид, что смахиваю снег с ботинок. Что же ему сказать, чтобы он наконец посчитал меня своей?

– Ну, вы ведь недавно говорили, что можете меня убить так, что никто и не заметит, – наконец нашлась я с объяснением.

– А, – сказал он, поджав губы. – Это!

Я знала, конечно, что все его угрозы сейчас не более чем пустой звук. Он ничего не мог сделать де Белуа, пока сам был принцессой Лапертой. Но став императором – мог, и еще как.

– Мое стремление служить вашему высочеству никак не связано с де Белуа, – произнесла я вслух. – Я просто хочу о вас заботиться. Разве этого недостаточно? Необязательно для всего на свете искать сложные логические объяснения. Некоторые вещи просто есть, и все.

Я улыбнулась ему, и моя улыбка была столь же фальшивой, как и мой туманный ответ. Надо пойти на курсы в какую-нибудь академию лжецов, что ли. Я настолько не умела врать, что не могла обмануть даже Тори, не то что Руперта.

– Вот так, значит? – медленно произнес он.

– Да, вот так, – просто сказала я.

И подумала: «Ненавижу тебя. Ненавижу и боюсь. И все-таки заставлю считать, что я на твоей стороне».

Руперт сощурился, будто силясь прочитать мои мысли, – и не смог: я скрыла их в самом потайном уголке своей души.

На обратном пути во дворец он не произнес ни слова. Молчала и я – мне больше нечего было ему сказать.

Вскоре, однако, это неловкое молчание было прервано, причем отнюдь не по вине Тори, камергера или кого-нибудь из слуг. Когда я уже свернула на тропинку, ведущую из парка во дворец, кто-то преградил мне дорогу. Я подняла глаза и поразилась. Вот так встреча!

Я была во дворце уже четыре месяца, стало быть, не виделась с этим человеком больше полугода. Принц Арнульф был все так же красив. При виде него с моих губ почти сорвалось «давно не виделись», но я вовремя очнулась и лишь молча присела в глубоком реверансе.

Глаза Арнульфа лениво скользнули по моей фигуре.

– О, давно не виделись, Ларриет, – промурлыкал он.

Его дружеский тон почти заставил меня гневно нахмуриться, но я вовремя взяла себя в руки. Мы с принцем Арнульфом вовсе не настолько близки для подобных приветствий. С одной стороны, ввиду его высокого положения я не смела оскорбиться подобным панибратством. С другой – оно было необъяснимо: попади Арнульф в беду, ему не было необходимости любезничать даже с Луаном, наследником нашего рода, не то что со мной. Значит, его сладкая улыбка сейчас предназначалась не для того, чтобы завоевать мое расположение.

Вначале я не поняла, в чем дело, но потом меня осенило. Взгляд Арнульфа из-под полуопущенных век был устремлен на Руперта, и в нем светилось неприкрытое презрение. При этом Арнульф даже не потрудился поприветствовать Руперта, а тот, в свою очередь, вообще смотрел мимо него, словно Арнульфа не существовало.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как ответить Арнульфу:

– Да, ваше высочество. Как поживаете?

– Я и не знал, что ты поступила на службу во дворец, – протянул он. – Тебе стоило сказать об этом мне или Найджел. Уж мы подобрали бы тебе хорошее местечко.

Мягко улыбаясь, он положил свою ладонь мне на плечо. Это было так смешно! Он же просто-напросто показывал Руперту: мол, твоя фрейлина на самом деле моя, она и пришла-то к тебе только потому, что хотела попасть ко мне.

Арнульф был старшим сыном его величества, ему уже стукнуло двадцать два года. Самый подходящий возраст для того, чтобы дразнить свою единокровную «сестру», которой всего лишь тринадцать! Мне стало противно, но я понимала, что ничего не могу сказать ему в лицо, а потому просто вежливо ответила:

– Благодарю, ваше высочество, это ни к чему.

– Найджел страшно огорчится, когда узнает, что ты не у нее, – вздохнул Арнульф. – Моя сестра так любит де Белуа!

Он очаровательно улыбнулся, изящным движением отбрасывая за плечо свои золотисто-рыжеватые кудри. Я поняла, что он сейчас строит глазки, и меня передернуло. Таким я Арнульфа еще не видела. Это было так непохоже на него прежнего! Тот Арнульф, которого я помнила, конечно, был высокомерен, но никогда не выглядел по-змеиному хитрым.

Руперт молчал, но я кожей чувствовала его гнев. И ответила Арнульфу так, чтобы Руперт услышал все, что предназначалось именно для его ушей:

– Благодарю вас, ваше высочество, и ее высочество Найджел за доброту. Но я хотела бы и дальше продолжить служить ее высочеству Лаперте.

Услышав мои слова, Руперт, ранее старательно смотревший в пустоту, повернул голову и взглянул на меня. Его зрачки были огромными от удивления.

Я едва заметно улыбнулась, встретив взгляд зеленых глаз. Что, по-прежнему мне не веришь? А я ведь говорила тебе уже сто раз!

Красивое лицо Арнульфа исказилось от гнева.

– Что ты сказала? – холодно переспросил он.

Я посмотрела ему в глаза и повторила:

– Я хочу продолжать служить ее высочеству Лаперте.

– О. Так вот, значит, каков выбор де Белуа? – прошипел он. – Неужели граф в самом деле настолько глуп?

– Ваше высочество, мне всего двенадцать, – напомнила я. – Разве могут мои действия быть выбором де Белуа?

Принц есть принц – Арнульф тяготел к тому, чтобы все истолковывать с политической точки зрения. Избегая его пристального взгляда, я опустила голову. Возможно, своим упрямством я сейчас невольно бросала тень на де Белуа в глазах императрицы, которая всегда была весьма благосклонна к нашей семье. Но я понадеялась, что она не обратит особого внимания на мои действия – в конце концов, это ведь всего лишь я, а не мой отец. И даже не Луан, которому как мужчине предстояло унаследовать наш титул. Но сердце у меня все равно было не на месте. Мое будущее выглядело туманно, коль скоро оно неразрывно связано с будущим де Белуа. Как же страшно все-таки быть ответственной за судьбу всей семьи! Раньше это бремя лежало на плечах отца.

Я спрятала за спину трясущиеся руки и вдруг почувствовала, как одну из них решительно сжала холодная и твердая ладонь. Я вскинула голову.

Не отпуская моей дрожащей руки, Руперт шагнул вперед, оказавшись между мной и Арнульфом, и закрыл меня плечом.

Я внезапно осознала, что эти четыре месяца прошли не напрасно. Когда-то Руперт был на полголовы ниже меня, а теперь вдруг словно в мгновение стал выше. Его голос, когда он заговорил, тоже будто повзрослел – стал хриплым и чуть ломался, и его уже трудно было спутать с девичьим. Я сообразила: так вот почему он жил таким затворником и редко показывался при дворе под личиной Лаперты!

– Зачем ты сюда явился? – спросил Руперт.

От этого вопроса обольстительная улыбка Арнульфа превратилась в гримасу. Братья, даром что непохожие внешне, уставились друг на друга с одинаково раздраженным выражением на лицах. Арнульф первым смог справиться с собой.

– Коль скоро ты игнорируешь все мои послания, – процедил он, – мне пришлось прийти к тебе собственными ногами.

– Я читала твои письма, – уведомил его Руперт и процитировал: – «Не смей видеться с его величеством». Я помню.

– Если помнишь, так почему не подчиняешься? – зашипел Арнульф.

– Потому что приказы его величества для меня пока что важнее твоих, – ледяным тоном ответил Руперт.

Он вдруг осекся, но затем расправил плечи и стиснул мою ладонь, словно стремясь показать Арнульфу, что не боится его.

Одно мгновение Арнульф казался шокированным. Затем он, усмехнувшись, занес руку и коротко размахнулся. На щеке Руперта расцвело багрово-красное пятно пощечины.

Мужчина двадцати двух лет ударил по лицу тринадцатилетнюю девочку. Это было безжалостно и мерзко, но самого Арнульфа, похоже, вовсе не смутило, что все личико Лаперты было едва ли не меньше его ладони.

Я с ужасом взглянула на Руперта, но его лицо ничего не выражало. Мне стало ясно, что эта пощечина была далеко не первой.

– Ты становишься слишком наглой, – процедил Арнульф. – Мне казалось, ты выучила свой урок.

– Я тебя не звала, – с каменным лицом проговорил Руперт. Лицо Арнульфа, в свою очередь, исказилось от гнева.

– Да чем ты только приворожила его величество! – прошипел он. – Неужели этой смазливой мордашкой?

«Приворожила»! Этим словом, насквозь пропитанным ядом, Арнульф совершенно откровенно позволял себе критиковать отношения между отцом и дочерью, императором и принцессой. Я даже рот приоткрыла от удивления. Я знала, конечно, что Руперт не в фаворе при дворе, но даже не представляла насколько.

Руперт молчал. Арнульф сыто улыбнулся:

– Скажи спасибо, что императорская семья вообще до тебя снизошла, учитывая, что мы не знаем, императорской ли ты крови. Для всей Бельфернийской империи было огромной ошибкой принимать в правящую семью эту продажную девку, твою мать!

Я почувствовала, что сыта по горло хамством Арнульфа. Он смел оскорблять покойную наложницу его величества! А ведь она и без того была практически бесправна. Теперь я начала понимать, почему дворец Руперта стоял так далеко от главного дворца и был фактически заброшен. А наглость Арнульфа объяснялась не столько позицией герцогини Арнбах, его матери, которая была сейчас императрицей, сколько его собственной застарелой ненавистью к Руперту. И ненависть эта казалась слишком сильной, ведь речь шла всего лишь о его единокровной сестре, которая даже не могла наследовать трон.

Арнульф тем временем перевел взгляд на меня и хитро улыбнулся.

– Ты, вероятно, не знаешь, Ларриет, – протянул он. – Мать принцессы Лаперты была взята императором из публичного дома во владениях графа Арделла. Она была куртизанкой графа, а вовсе не его дочерью.

Руперт так побледнел, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Конечно, я не знала о прошлом императрицы. Девушка из публичного дома! В свое время народ выступал даже против Тори, дочери простого торговца, а уж для простолюдинки с таким позорным прошлым, как публичный дом, шансов стать супругой императора попросту не оставалось. Я не знала, правду ли говорил Арнульф, но не могла себе представить, зачем ему было распространять такую позорную ложь, которая бросала тень на всю императорскую семью.

Пораженная словами Арнульфа, я отшатнулась от него, а заодно и от Руперта. В этот миг Руперт разжал пальцы на моем запястье – будто вовсе меня не держал.

– О, так ты не знала, – промурлыкал Арнульф. – И в самом деле, откуда бы. Граф де Белуа – человек немногословный…

– Да, – пробормотала я.

Отец знал! Отец знал об этом! Я не могла поверить.

– Ну что ж, рад, что открыл тебе глаза. – Арнульф улыбался. – И я скажу Найджел, чтобы забрала тебя к себе во дворец.

Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и пошел прочь. Я дернулась было за ним, но внезапно ощутила, что меня снова держат за руку. Это был Руперт. Он стиснул мое запястье так сильно, что наверняка останутся синяки – но они все равно будут не такими большими, как тот, что красовался на его щеке.

Я развернулась к Руперту.

– Ты же сказала, что не уйдешь, – свистящим шепотом сказал он. Его глаза горели, а на лице ясно читались боль и обида.

Я стряхнула его руку – и он неожиданно послушно разжал пальцы.

Заглянув глубоко-глубоко в его зеленые глаза, я пыталась понять, о чем он думает. И тихо сказала:

– Я и не ухожу.

– Что?

– Я просто хочу сказать это ему, – пояснила я. – Хотя, наверное, довольно будет сообщить камергеру, что я никуда от вас не уйду.

На сей раз Руперт промолчал. Он просто уставился, не отводя взгляда, на мое запястье. Спустя, казалось, целую вечность он поднял глаза, и я беззвучно выдохнула – выносить это внимание стало неожиданно тяжело.

Отметины на моем запястье были ярко-красными, и такого же цвета пятно расцвело на его скуле. Увидь нас кто-нибудь сейчас, решил бы, наверное, что мы двое детей, которые заигрались с красками.

– Как ваша щека? – тихо сказала я. – Сильно болит?

Руперт наконец разомкнул губы:

– Дай руку.

– Зачем? – не поняла я.

– Твое запястье, говорю, – резко сказал он. – Давай сюда.

Запястье, честно говоря, не так уж сильно болело, но Руперт, игнорируя мое смущение, требовательно протянул ладонь. Затем, бережно, но крепко взяв меня за руку, он осторожно ощупал больное место, аккуратно избегая красных отметин. Пока длился этот осмотр, я глядела на него в недоумении – а он, вдруг смутившись, порылся свободной рукой в кармане и достал оттуда какую-то маленькую баночку. Затем протянул ее мне, и я приняла ее свободной рукой.

– Что это? – спросила я.

– Сама не видишь, что ли? – немедленно огрызнулся он.

Я почувствовала себя неуютно от этого неприязненного тона. Если уж даешь что-нибудь, так давай нормально!

Потом я взглянула на баночку – на ее крышке был весьма искусно выгравирован тигр. Я узнала ее. Точно такую же постоянно держал при себе Луан после поступления в военную академию. В ней содержалась знаменитая тигровая мазь, которую братец использовал в огромных количествах, – запатентованный продукт одной столичной компании, бешено популярный и дорогой. Считалось, что эта мазь содержит секретный ингредиент – священную воду от самого Болгорвадиуса[4]. Поговаривали, впрочем, что воды этой в мази не больше, чем в грязи на дороге, но ее все равно расхватывали с полок из-за одного имени, несмотря на то, насколько эффективной она была.

У Луана, которому вечно не хватало карманных денег, баночка была зеленой, но Руперт протянул мне красную. Похоже, это самая настоящая тигровая мазь, а не подделка: императорская семья приобрела бы только оригинал.

Тратить драгоценное лекарство на простые синяки показалось мне чересчур расточительным. Я покачала головой, собираясь отказаться. Но потом вспомнила, как вознамерилась показать Руперту, что такое настоящая расточительность, – и заставила себя открыть баночку. В конце концов, гулять так гулять! Тем более, если я сейчас откажусь от его заботы, он может разозлиться.

– Спасибо, ваше высочество! – сказала я, невозмутимо нанося на синяки драгоценную мазь.

Руперт громко фыркнул, а затем рассмеялся. Похоже, он не ожидал, что я вот так, без колебаний схвачу предложенное лекарство. Какое-то время он смотрел, как я щедро размазываю по запястью густую, желтоватую, резко пахнущую мазь, а потом снисходительно заметил, кривя губы:

– Она дорогая, знаешь ли.

Что это, недовольство? Раздраженная его тоном и этой гримасой, я отозвалась:

– О, я знаю. Сто золотых за баночку, не так ли?

– То есть ты знаешь об этом и вот так запросто расходуешь ее на себя?! – возмутился он.

– О, ваше высочество, – нахально заявила я. – Мое тело куда несовершеннее вашего! Вы такая худая и сильная, а я вон какая пухленькая и нежная. Ох, смотрите, кажется, у меня тут даже кожа немного сходит…

Руперт аж зубами клацнул, выслушивая мои отговорки, почему на меня должно пойти столько драгоценного средства. И тем не менее на его лице мелькнуло некоторое смущение, и я задалась вопросом, не стыдно ли ему в самом деле за мои повреждения. Тут же захотелось сказать ему какую-нибудь колкость: мол, поздно переживать о синяках, ведь ты уже однажды казнил меня, мерзавец! Вот только я не была уверена, что Руперт вообще способен испытывать такое сложное чувство, как стыд за свои поступки, вполне нормальное и естественное для обычного человека, который причинил другому боль.

– Вы… хотели извиниться, ваше высочество? – рискнула спросить я.

– Я?.. – разозлился Руперт. – За что бы это? За то, что у тебя такая идиотски нежная кожа?

«Нет, все-таки он еще маленький, раз так легко срывается», – решила я, забывая, что не один Руперт здесь не умеет держать себя в руках. Тем не менее я потянулась к нему, цокнув языком:

– Ваше высочество, вам тоже нужно намазать щеку.

– Вздор! – резко сказал он.

– А вот и нет! – возразила я. – Что, если у вас останутся следы? Вам следует беречь себя.

– Я же сказала – нет, – холодно огрызнулся Руперт. – И вообще отстань!

Он отшатнулся от меня – вероятно, потому, что я подошла слишком близко, – и, развернувшись, бросился прочь по тропинке. Я поспешила было вслед за ним, но он развил почти пугающую скорость и вскоре оторвался от меня. Запыхавшись, я наконец остановилась, глядя ему в спину и пытаясь отдышаться. Руперт продолжал удаляться, то ли не замечая, что я отстала, то ли, что вероятнее, намеренно меня игнорируя.

Когда он окончательно пропал из виду, я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь упорядочить в голове все, о чем сегодня узнала.

По правде сказать, я все еще пребывала в шоке. Я, конечно, предполагала, что мать Руперта занимала не столь высокое положение, как императрица, урожденная герцогиня Арнбах, но даже представить не могла, что ее статус настолько низкий. Да, в Бельфернийской империи род отца всегда был важнее статуса матери, но это не значило, что происхождение матери не имело значения. Будущие императрицы рождались, как правило, в семьях герцогов или маркизов или в крайнем случае в королевских семьях сопредельных стран. Но в нашем случае императрица, Мать империи, была дочерью герцога Арнбаха – в то время как другая супруга императора оказалась даже не наложницей, а простой рабыней из веселого квартала[5]. Узнай об этом кто-нибудь из подданных императора, он наверняка пришел бы в ужас. Ведь это не просто скандал, а настоящий повод к восстанию дворянства. «Представьте себе, император взял супругу из публичного дома! Она никакая не дочь графа Арделла, а всего лишь куртизанка!»

Вспоминая слова Арнульфа, я прикусила губу. Так вот почему Руперт не поверил, когда я говорила, что мой отец рассказывал о нем много хорошего! Он наверняка решил, что папа поведал мне о его низком происхождении, и, вероятно, думал, что я просто издеваюсь над ним.

Впрочем, больше всего вопросов у меня оставалось к собственному отцу. Папа всегда был крайне принципиален и старомоден – почему же мирился с происхождением матери Руперта, если даже Тори, однодневная императрица, всего-навсего дочка купца, вызвала у него негодование?

А Арнульф? Если он ведет себя с Рупертом настолько нагло, то почему молчит императрица? Возможно, она пока не видела для себя пользы в том, чтобы расправиться с наложницей супруга. Или ее сдерживал император – единственный человек, который в этой ситуации мог на нее повлиять. И все же… в чем причина?

Об отце Руперта, нынешнем императоре, я, в сущности, ничего не знала. Он редко показывался на людях, даже на придворных балах, а с императрицей познакомился еще до моего рождения. Возможно, он потерял голову от любви к матери Руперта? Или был вообще настолько охоч до женщин, что одел простолюдинку-рабыню в шелка и жемчуга, дал статус и сделал императорской наложницей? Такое нельзя было исключать – в конце концов, немало правителей в свое время теряли разум перед женской красотой, забывая даже о государственных делах! Стоило лишь императору пожелать – и он мог объявить любую женщину, простолюдинку или рабыню, иностранной принцессой, а затем жениться на ней.

Если истинное происхождение матери Руперта раскроется, ей, конечно, придется несладко. И все же последнее слово останется за императором.

Наш нынешний император вообще удивительно прочно стоял на ногах. В Бельфернийской империи аристократия всегда имела особенную власть, и потому каждый новый правитель стремился взять в жены девушку из старинного рода, чтобы заполучить таким образом поддержку хотя бы одного из аристократических семейств. Но наш император был не таков. Он намеренно ослабил власть императрицы, а затем даже учредил отдельную должность министра дворцовых внутренних дел, которому отдал часть ее полномочий. Таким образом, теперь, когда власть императрицы во многом стала номинальной, император и впрямь мог распоряжаться статусом нравящейся ему женщины в гареме.

И все же звучало это слишком романтично – особенно с учетом того, что Руперт жил практически в изгнании, даром что во дворце. Будь его мать в самом деле так любима императором, о Руперте не забыли бы так откровенно. Не стоило также исключать вероятности, что Арнульф попросту ошибался в своих суждениях.

Впервые с тех пор, как я вошла во дворец, я решила, что мне необходимо увидеться с отцом. Было слишком самонадеянно действовать, исходя из суждения, что глубокая неприязнь между братьями-принцами проистекала из простого недоразумения. Нет, чтобы делать дальнейшие шаги с большей уверенностью, мне нужно все знать наверняка.

Кстати, Луану скоро предстоит поступать в свою военную академию в столице! Я прикинула дату: получалось, что до нее еще месяца два. Отлично. В прошлой жизни я как раз огорчалась, что не смогла попасть на церемонию.

Мой единственный и любимый младший брат отправлялся в столицу, чтобы стать курсантом военной академии, а я не смогла даже проводить его, потому что заболела. О, как же я сожалела об этом! Военная академия была закрытым учебным заведением – посетителей не пускали туда просто так, какой бы высокий статус они ни имели. Луан, как никто другой, заслуживал поздравлений в связи с поступлением. Но я заболела – потому что вообще была болезненным ребенком, – и в итоге он покинул Белуа совершенно один: его не смогли проводить в столицу ни отец, занятый своей службой, ни матушка, прикованная в то время к моей постели.

На сей раз, как и в прошлой жизни, отец должен быть слишком занят, чтобы приехать и поздравить Луана. Ну что ж, значит, теперь на его церемонию посвящения в курсанты приеду я!

Усилием воли я заставила себя не думать о Руперте и вместо этого представила Луана. Мне тотчас полегчало. Получается, Луан вскоре будет жить в столице. Если со временем я немного повышу свой ранг фрейлины, то, возможно, мне удастся получить разрешение не проживать во дворце постоянно, и я смогу снимать жилье вместе с ним!

Я подозревала, что причиной охлаждения наших отношений в прошлой жизни была неловкость, повисшая между нами, когда мы перестали быть детьми. В детстве мы с Луаном всем на зависть были не разлей вода. Но потом он поступил в военную академию, стал появляться дома едва ли раз в год, и наша дружба постепенно сошла на нет. Если теперь я смогу жить с ним вместе, не поможет ли это сохранить наши прежние доверительные отношения?

У меня не было ничего дороже семьи. Ни дворянская честь, ни даже долг перед империей – ничто для меня не стояло выше, чем мои близкие люди. Все, о чем я мечтала, – это чтобы отец, матушка и Луан могли жить спокойно. Луан всегда был так чувствителен и добр! Со временем он непременно поймет, что все, что я творю, делается мной для того, чтобы защитить де Белуа. Объясняться с родителями я пока боялась, а значит, следовало начать именно с брата, постепенно и осторожно убеждая его в своей правоте.

Глядя на таявший на каменных плитах снег, я слегка кивнула своим мыслям. Предстоит набраться терпения. Еще только весна. У меня есть время. И пусть я не смогла решить все свои проблемы, поступив на службу во дворец, по крайней мере, я узнала, что мой отец и Руперт каким-то образом связаны. Ох! Я встряхнула головой, пытаясь успокоиться.

* * *

После памятного столкновения с Арнульфом в парке Руперт перестал быть таким колючим по отношению ко мне. Нет, он все еще не принимал меня, но уже и не отталкивал, позволяя, по его же собственному выражению, «таскаться за ним везде как собачонка». И раз уж меня не прогоняли, я и впрямь взяла в привычку следовать за ним и Тори всюду, куда бы они ни шли.

Дворец Руперта был очень тихим местом. Людно тут становилось разве что по ночам, когда Руперт уже спал, и ранним утром, когда он еще не проснулся. Руперт терпеть не мог скопления людей, поэтому практически всю работу прислуга делала, пока он еще или уже спал, после чего покидала дворец. Среди множества персонала лишь я да Тори могли прислуживать ему лично. Как ни странно, мне это немного льстило. Порой хотелось даже выбежать на улицу и спрашивать у каждого прохожего: «Вы хоть представляете, как это трудно – постоянно находиться подле этого паршивца?!»

Разумеется, он все еще не доверял мне полностью. Вполне ожидаемо было, что он подпустит меня ближе после столкновения с Арнульфом: в конце концов, я отказала принцу на глазах Руперта, а это значило, что я уж точно не из стана императрицы. Арнульф же, до крайности задетый моим отказом, с тех пор не раз науськивал своих фрейлин делать мне мелкие гадости. Всех этих издевательств я, в принципе, легко могла избежать – но на меня смотрел Руперт, и потому я ради пользы дела терпеливо сносила все, что устраивали мне фрейлины Арнульфа. При таком раскладе Руперт просто не мог не начать хоть немного, но доверять мне.

Правда, он все еще явно недоумевал, зачем мне так за него цепляться, но тут уж я была уверена в ответе, пусть и не могла его озвучить. Каким бы ни было происхождение его матери, какое бы положение ни занимал сам Руперт в императорской семье – через год с лишним он станет наследным принцем, а следом императором. Коль скоро мне уже был известен мрачный конец этой истории, не было необходимости балансировать между Арнульфом и Рупертом. Арнульф просто-напросто испорченный, трепливый мальчишка – и всех, кто, не зная расклада, травил Руперта в угоду Арнульфу, ждал скорый и бесславный конец.

Легкий весенний ветерок нежно овевал мое лицо. Я опустила веки, подставляя его теплому солнышку, и мысленно подсчитывала, сколько дворян вырежет Руперт, когда доберется до власти. Какие ужасные у меня мысли – в такой спокойный полуденный час!

– Ларриет, – тихо позвала меня Тори, – нате енота, а?

Я открыла глаза, чтобы взглянуть на нее. Тори протягивала мне… зверька. Еще никогда мне не приходилось видеть у него такой богатой мимики: енот гримасничал, смешно морща свою подвижную мордочку, и отбивался от Тори, размахивая маленькими лапками-руками. Похоже, он, как и я, тоже был не в восторге от перспективы попасть ко мне в руки.

– Зачем это? – мрачно спросила я, потому что вообще не особенно любила животных – тем более этого зверька, вовсе не желавшего, чтобы я его брала.

– Ну подержите его чутка, – вполголоса сказала Тори, продолжая протягивать мне енота. – А то ее высочество вон заснула.

Я взглянула на Руперта. Он лежал, раскинувшись под сенью большого вяза, и крепко спал. Я криво усмехнулась безмятежности этого сна. Арнульф его так ненавидит, а он будто не ощущает ни малейшей опасности! Как только он позволяет себе подобную беспечность?

– Ты смотри, – вслух проговорила я. – Она снова спит!

– А ее высочеству плохо спится ночами, – шепотом объяснила Тори. – Может, из-за жары…

– Вот оно как, – пробормотала я.

Тори нужно было отлучиться в уборную, поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как перехватить у нее извивающегося енота. Он не был обычным дворцовым животным, а жил в лесу, где его и содержал (если, конечно, игнорирование могло считаться содержанием) Руперт. Естественно, пахло от енота соответствующе.

– Тихо ты, Камамбер, – сказала я, крепко прижимая его к груди и морща нос от этого запаха. – Веди себя прилично!

Енот начал яростно отбиваться, негромко, но пронзительно визжа. Похоже, моя кличка не пришлась ему по душе.

– «Камамбер» – это не потому, что я хочу тебя съесть, а потому что ты круглый и пахнешь носками, – объяснила я.

«Скри-и-и!» – Енот продолжал придушенно орать.

– Тихо! – зашипела я. Енот выпучил глазки, явно не понимая, что я такое говорю. И за что он меня так ненавидит?

Чувствуя, что зверек вот-вот пустит в ход когти или зубы, я поспешила подойти поближе к спящему Руперту. Я не ожидала, разумеется, что он проснется и заберет у меня эту тварь, но, по крайней мере, хотела, чтобы он оценил мои боевые шрамы от своего любимца. Как я уже выяснила, Руперт чувствовал себя в ответе за тех, кому нанес ущерб. Я не знала, сколько еще у него будет длиться эта светлая полоса, но надеялась, что, когда придет время погубить де Белуа, в нем все-таки всколыхнутся старые чувства – будь то вина, раскаяние, благодарность или что-то еще.

– Ну Камамберчик, – шепотом взмолилась я, из последних сил удерживая извивающегося зверька, – ну пожалуйста. Видишь, твоя хозяйка спит. Будь умником, а?

«Скри-и-и!» Глупое животное не желало слушаться и отчаянно сопротивлялось, пытаясь вывернуться у меня из рук. Я попробовала держать его крепко, но бережно, однако енот моих усилий не оценил.

– Ай! – вскрикнула я. Черные лапки заканчивались весьма острыми коготками, и сейчас они оставили глубокую царапину на моей щеке. Вот ведь дрянь! Допустим, от надежд на счастливое замужество я уже давным-давно отказалась[6], но это все еще мое лицо! Я разжала руки, и енот шмякнулся на землю, широко раскинув все четыре лапы, будто белка-летяга. А потом шустро заполз крепко спящему Руперту на живот. Видимо, разбуженный этим вторжением, Руперт открыл глаза.

– Что такое? – хрипло проговорил он, приподнимаясь на локтях и помотав своей спутанной гривой.

Надо сказать, он совершенно не старался отыгрывать девочку, и все-таки эти длинные, давно не стриженные волосы обрамляли его лицо, будто золотая рама, превращая в произведение искусства. С раздражением отбросив их с глаз, он повернулся ко мне:

– Жить надоело?

– Простите? – переспросила я.

– Зачем ты меня разбудила? – сердито пробухтел он.

Между прочим, его разбудил енот, а не я, но злился он опять на меня! Я мрачно выпятила губу.

– Из-за этой вашей твари мне теперь не видать хорошего жениха! – последовал мой ответ.

Не то чтобы я до этой царапины планировала искать кандидата в мужья, но мне хотелось привлечь внимание Руперта к причиненному енотом ущербу. Он же, однако, всмотрелся в мое лицо и ухмыльнулся:

– Тебе его и так было бы не видать.

– Это еще почему? – возмутилась я.

– Потому что ты выглядишь как пельмень, – заявил он.

У-у-у, ненавижу мелкого паршивца!

Заскрипев зубами, я промолчала в ответ на оскорбление. Руперт, даже хмурый и помятый после сна, был прекрасен, словно небесная фея. Его точеные черты будто светились особенным светом. Куда мне, с моими пухлыми щеками, до этой изысканной красоты! Даже если я вскоре похудею, кардинально моя внешность все равно не изменится. Луана, кстати, с самого детства называли красавчиком – в кого же в таком случае пошла я с моим невзрачным лицом?

Пока я пережевывала очередную обиду, Руперт сощурился и поцокал мне языком, будто подзывал белку:

– Иди сюда!

Вообще-то, в душе мне шел девятнадцатый год, и впору было оскорбиться от того, что всякая мелочь пузатая подзывает меня цоканьем, как еще одного енота. Тем не менее я шагнула к Руперту, послушная, словно кукла, очень стараясь не улыбаться.

– Не смей смеяться надо мной! – возмутился он, гневно хмуря свои изящные брови, и я заставила себя стереть всякое подобие улыбки с лица.

Руперт раздраженно фыркнул, рассматривая мою царапину, и полез за пазуху за уже знакомой мне тигровой мазью. Любопытно: его жизнь не была полна опасностей, но заживляющее средство он тем не менее постоянно носил при себе.

Он молча протянул мне мазь, и я так же молча приняла ее.

– Что, – после паузы поинтересовался он, саркастически усмехаясь, – и теперь не скажешь мне спасибо?

Вообще-то, если бы не его дикая тварь, я бы и не пострадала. За что же мне сейчас говорить спасибо? Но я не хотела быть совсем уж неблагодарной и поэтому выдавила из себя очередную кроткую улыбку:

– О, я так признательна вам, ваше высочество!

– Издеваешься? – подозрительно спросил он.

– Ни в коем случае! – с жаром возразила я. – Как бы я посмела! Ни за что! Премного вам благодарна, ваше высочество!

– Учти, я трачу на тебя свою мазь, чтобы твоя мордочка окончательно не треснула, – любезно объяснил он. – Слишком уж она круглая.

Я начала наносить лекарство на щеку, стараясь пропустить его мерзкие слова мимо ушей. Что бы ни говорил Руперт, мазь была качественной и в любом случае работала – я прямо чувствовала, как начинает затягиваться моя ранка. Довольная результатом, я протянула Руперту наполовину пустую баночку.

– Предлагаешь мне пользоваться тем, куда сама лазила пальцами? – брезгливо спросил он.

– У меня чистые пальцы! – в свою очередь возмутилась я, до глубины души задетая его сомнением в моей чистоплотности.

Как и положено порядочной бельфернийской аристократке, я принимала ванну два раза в день. А учитывая, кто из нас двоих любил валяться на земле посреди дня, то еще неизвестно, чьи пальцы тут более грязные!

Руперт в ответ на мое возмущение закатил глаза:

– Чистые они у тебя, как же. Оставь себе, я сказала!

Ну и пожалуйста, решила я. Мазь дорогая и хорошая, отлично, что она мне досталась! Кивнув, я решительно спрятала баночку в карман. На мгновение я даже ощутила соблазн продать остаток мази и выручить за нее деньги, но потом решила: ну уж нет! Отдам Луану или растрачу на себя! Буду вести шикарную жизнь!

Определившись с судьбой дефицитной мази, я вновь взглянула на Руперта. Тот уже сидел на земле, пытаясь спихнуть с себя енота, с комфортом устроившегося у него на животе. Енот возмущенно ворчал на Руперта и цеплялся за его платье, словно дитя за передник любимой матери. Поразительно! Мы с Тори подкармливали эту тварь, вычесывали и даже строили ей убежище в глубине парка, а Руперт, в сущности, сделал для этого зверька не так уж много. И все-таки именно ему енот дарил свое расположение и одному лишь Руперту умел ухмыляться своей зубастой маленькой пастью.

Меня вообще изумляло, что животные, оказывается, умеют улыбаться. Енот, по крайней мере, точно умел: когда он радовался, уголки его рта загибались кверху, очень напоминая человеческую улыбку. Еще он мог потешно морщить свой черный носик и потирать друг об друга лапки в таких же черных перчатках, выглядя точь-в-точь как маленький гангстер. Енот-гангстер! Енот в законе! Черные лапки, не менее черная душа, к тому же пованивает. Гнусная тварь!

Руперт тем временем бесстрастно почесывал его за ушами, кажется вполне довольный его амбре. Енот удовлетворенно урчал в ответ.

– Этот зверек, похоже, и впрямь очень любит ваше высочество, – сказала я, наблюдая эту картину.

– Так он ведь мой, – убежденно сказал Руперт. Было очевидно, как сильно ему нравится, что енот ласков только с ним и ни с кем больше. Во всем огромном Красном дворце Руперт любил одну лишь Тори, а второе место в его сердце занял даже не человек, а пахучий лесной зверек.

«Интересно, – подумалось мне, – стану ли я ему милее, если начну вести себя как енот? Буду так же коварно потирать передние лапки… то есть руки… научусь радостно скалиться…»

Я встретилась с круглыми, будто обведенными черной полумаской глазами енота, всерьез раздумывая, не брать ли с него пример. «Как только тебе удалось, братец, стать любимцем этого капризного типа?» – мысленно обратилась я к нему, но енот ничего не ответил и лишь продолжал настороженно таращиться на меня своими смешными глазками.

– Кстати, – начал Руперт, – а где Тори?

– У нее прихватило живот, – ответила я.

Руперт, похоже, органически не выносил отсутствия Тори. Вот и сейчас, едва стоило ей уйти, как он уже заволновался, не находя ее на привычном месте. Мне стало не по себе. Вообще-то я была точно такой же его фрейлиной, как Тори, но меня он так глазами не искал! Это уже попахивало фаворитизмом.

– Ваше высочество, похоже, и впрямь очень любит Тори, – осторожно сказала я.

Руперт недоуменно поднял брови, а потом нахмурился.

– Не особо, – сухо сказал он.

Ну да, конечно! Зачем же тогда держать ее при себе круглыми сутками, если она ему не нравится?

А может, Руперт просто стеснялся своих чувств к Тори? Несмотря на то что последнее время он заметно вырос, внешне он все еще выглядел совсем юным. А ведь ему было почти четырнадцать! Луан, помнится, начал дурить как раз в этом возрасте.

Юность, тревожное и сладкое время! Подросток неожиданно для себя может влюбиться и в зрелую женщину, и в девочку младше на пару лет. И пусть я не видела между Тори и Рупертом любовной искры, все же между ними определенно что-то было. Тем более что я, будучи не слишком проницательна в любовных делах, могла попросту не заметить начала их романа. В конце концов, мне вообще трудно представить Руперта испытывающим какие бы то ни было человеческие чувства, тем более любовь.

Я с размаху села на траву рядом с Рупертом, гадая, ответит ли он мне сейчас честно, и упрямо повторила, искоса глядя на него:

– Но ведь она вам нравится.

Он тоже опустился на землю. Енот висел у него на плечах, будто горжетка. Прислонясь спиной к дереву, Руперт уселся, согнув колени и широко расставив ноги. Локоть одной руки он упер в колено, а подбородок положил на руку. В такой позе он повернулся ко мне и спросил:

– С чего ты взяла?

Он сидел сейчас совершенно по-мальчишечьи. Я закатила глаза:

– Ваше высочество, еще чуть-чуть, и я увижу, что там у вас под юбкой!

– Ну, хочешь – так посмотри, – осклабился он.

Гневно фыркнув, я яростно помотала головой. Вот еще! Да я бы никому не стала смотреть под юбку, даже если бы мне заплатили!

Однако поза, в которой сидел Руперт, и впрямь была неподобающей. Не знаю почему – может, то были уроки мадам Крисси? – она меня ужасно раздражала.

– Приличной девушке не следует так расставлять ноги, – сказала я. – Это против этикета.

– Сидеть на грязной земле тоже против этикета, – заметил Руперт.

Туше. Здесь мне крыть было нечем, и потому я вернулась к изначальной теме беседы.

– Ваше высочество так заботится о Тори, – заявила я.

Руперт фыркнул:

– Мало ли о чем я забочусь. Это еще не значит, что я это «что-то» люблю.

– А разве не наоборот? – возразила я. – Когда любишь что-то… или кого-то… то о нем хочется заботиться.

Руперт выдержал паузу, прежде чем ответить, и поджал губы, очевидно размышляя. Взгляд его посерьезнел. Проблема была лишь в том, что крайне трудно выглядеть серьезным, когда у тебя с плеч свисает енот.

– Не всегда мы заботимся о том, что любим, – наконец произнес он.

– Всегда, – возразила я. – Конечно же всегда!

Он цепко взглянул на меня:

– Ты, значит, такая? Только над тем и трясешься, что любишь?

– Да, – сказала я, не понимая вопроса. – Как и большинство людей.

Мне было неясно, к чему он клонит. Что сложного в стремлении заботиться о любимых? Если любишь – то заботишься, а если заботишься – так, небось, и любишь.

– Значит, я не такая, как большинство, – резко сказал он.

– Вы хотите сказать, что не заботитесь о том, что вам дорого? – удивилась я.

Я чувствовала, что мы говорим о чем-то важном, что поможет мне понять его, и напряглась в ожидании ответа.

Руперт разомкнул губы и медленно произнес:

– Я… забочусь только о том, что действительно мне принадлежит.

«Принадлежит»! Он уже не первый раз говорил нечто подобное. Руперт, похоже, делил все вещи мира на те, что ему принадлежали, и на те, что не принадлежали, будто это были непересекающиеся множества.

Он договорил:

– А если это уже мое, то нет разницы, люблю я это или нет.

Теперь я, кажется, поняла его. Нравится, не нравится – если это твое, ты за него в ответе, вот и все.

Отцепив от себя енота, Руперт посадил его на землю и поднялся, похоже, собираясь возвращаться во дворец. Я тоже встала с земли – и неожиданно для себя шагнула к нему ближе.

– А Тори – она вам принадлежит, да? – спросила я, уже зная ответ.

Конечно же, они оба ему принадлежали – и этот енот, и Тори. Поэтому он о них заботился. И все же, чем больше я задавала вопросов, тем сильнее меня сбивали с толку его ответы. Отношение Руперта к Тори и еноту не выглядело собственничеством. Казалось, он обладал ими не потому, что они ему нравились, а напротив, оба нравились ему как раз тем, что ему повезло ими обладать.

– Мм, – неопределенно ответил он.

Я тяжело сглотнула и задала вопрос, на который уже однажды получила от него ответ:

– А я?

Время бежало быстро. В наши края уже пришла весна – но даже ее теплые ветра, похоже, неспособны были растопить лед в этом сердце. И все же я ждала ответа Руперта с напряжением, которое удивляло меня саму. Я подавила нервный смешок. Какая ирония! На всем свете не было человека, которого я ненавидела бы больше, чем Руперта, – но его закрытость, упорный отказ подпускать ближе сводили с ума.

– Ты? – медленно сказал Руперт, глядя на меня в упор.

Его маленький рот изогнулся в насмешливой улыбке. Принцу явно нравилось, как нетерпеливо я ждала ответа.

– Ты мне не принадлежишь, – наконец сказал он. Его глаза блестели.

– Но я ваша фрейлина, – тихо сказала я.

– Ты фрейлина Красного дворца, – жестко осадил он, – приставленная ко мне на время.

– А если я скажу, что не хочу вас покидать? – хрипло спросила я. – Никогда?

Он поднял брови и холодно ответил:

– Я тебе не поверю.

Я ждала этих слов, и все же они неожиданно сильно меня задели.

Едва взглянув в мое застывшее лицо, Руперт молча повернулся ко мне спиной и пошел прочь. Я смотрела, как он удаляется, и мне казалось – он уже далеко-далеко, за тысячи миль от меня, не догонишь, как ни беги.

И все же я побежала за ним следом. Я бежала и бежала, а расстояние между нами все не сокращалось. Но все-таки я продолжала бежать. Я знала: мне нужно добежать до него, даже если для этого придется стереть ноги в кровь, а затем униженно ползти к нему на брюхе, словно собаке.

* * *

– …Ларриет! Да Ларриет же!

– Мм, – пробормотала я, не просыпаясь.

Будучи довольно тревожным человеком, спала я обычно чутко и неглубоко. Тем не менее, две ночи кряду не сумев толком сомкнуть глаз из-за бесконечных мыслей, на третью я все-таки забылась сном – и он оказался таким глубоким, таким сладким и уютным, что теперь я ни за что на свете не желала просыпаться. Успешно пытаясь игнорировать голос, который, кажется, куда-то меня звал, я начала опять соскальзывать в забытье…

Мне вновь было восемнадцать, а Руперт Расперих Первый был императором, вот только в моем сне он больше не ненавидел де Белуа. Мне снился совсем обыкновенный день; снилось, как я иду куда глаза глядят по родным местам в нашем графстве и держу за руку кого-то, чьего лица не вижу. Во сне я чувствовала себя до невыносимости счастливой. Я пыталась понять, почему именно я так счастлива, что такого особенного в этом вроде бы совершенно обыкновенном дне, – и не могла, только в горле отчего-то стоял ком, до того мне было хорошо.

Но погодите-ка. Похоже, меня и впрямь кто-то держал за руку, и уже не во сне, а наяву!

Я медленно просыпалась, осознавая горькую реальность: мне никогда не случалось гулять вот так безмятежно, не говоря уже о том, чтобы гулять с любимым человеком. Тем временем кто-то изо всех сил дергал меня за руку, и в конце концов я разлепила веки, все еще находясь на зыбкой границе яви и сна. Одновременно с этим меня охватило раздражение: да что ж такое, я ведь только-только сумела уснуть!

– Ларриет! Ларриет! – отчаянно звали из темноты.

Я всмотрелась во мрак, давя свой гнев. У самой моей кровати стояла Тори. Она втиснулась в узкую щель между оливково-зеленой стеной и кроватью, где я не ожидала ее увидеть, и потому на мгновение показалось, что у моей постели появился призрак – меня пробрала дрожь, но уже в следующую секунду я ее узнала. Тори была напряжена как струна. Сжав губы в тонкую нитку, она глядела на меня из темноты расширившимися от ужаса глазами.

– Тори? – сонно сказала я. – В чем дело?

Лунный свет, падавший из окна, путался, мерцая, в ее бледно-соломенных волосах, выхватывал белыми мазками бледное личико и веснушки – яркое свидетельство того, как часто она бывала на солнце[7]. По ее щеке ползла каплей серебра единственная слеза. Все вместе это выглядело настолько потусторонне, что на одну долгую секунду я застыла, не в силах шевельнуться или хотя бы вырвать у Тори свою ладонь.

– Ла… Ларриет, – пробормотала Тори, давясь слезами. – Ы-ы-ы…

– Подожди, успокойся, – сказал я, пытаясь как-то вывести ее из этого состояния. Но Тори лишь тряслась как умалишенная и все тянула меня за руку, поэтому мне пришлось-таки выбраться из постели и встать.

– Ее вы-высочество, – прорыдала наконец Тори. – С ней что-то… ей б-будто кошмар снится, то-только… только она н-не… не дышит!

– Тори, – взмолилась я, – успокойся!

Дышал там Руперт или нет, Тори, похоже, тоже собиралась помереть – теперь она и вовсе задыхалась от слез, словно это не Руперту, а ей самой до сих пор снился какой-то бесконечный кошмар. Я похлопала ее по плечу, пытаясь привести в чувство, и нахмурилась. Мне уже случалось слышать, как она жаловалась на проблемы Руперта со сном, но я считала, что дело в обыкновенной бессоннице. А у него, оказывается, кошмары!

– Ты вызвала придворного лекаря? – спросила я.

– Н-не смогла, – прорыдала она. – Я не могу ее ра-разбудить, но во-вообще она ве-велела н-не звать к себе ле-лекарей! А сейчас у н-нее уже жар!..

– Так, – сказала я. – Жаропонижающее и снотворное у меня точно есть…

Обойдя рыдающую Тори, я бросилась к комоду, чтобы достать свою аптечку. В детстве я довольно часто болела, и после моего возвращения в прошлое ничего не поменялось, так что я на всякий случай набрала с собой в столицу побольше лекарств.

Когда я уже бежала вслед за Тори по коридору – она летела так, что полы ее ночной сорочки хлопали, словно парус, – в голову пришла горькая мысль: мне сейчас придется тратить на этого мерзавца свои драгоценные снадобья! Доктор Эйли выписывал лекарства исключительно от столичных провизоров, и каждое из них стоило весьма недешево, поэтому сама я пользовалась ими только в крайнем случае и понемногу. Нет, конечно, доброе слово, как говорится, и кошке приятно – вот только на ненавистного Руперта не хотелось тратить ни добрых слов, ни в особенности дорогих лекарств!

«Ладно, – решила я на бегу. – Потом выставлю подлецу счет!»

Мы вбежали в спальню принцессы. Отстранив насмерть испуганную и, конечно же, понятия не имевшую о моих меркантильных мыслях Тори, я склонилась над кроватью Руперта:

– Ваше высочество?

И без того всегда очень бледный, Руперт был практически белым. На лбу у него блестел пот, а руки и ноги слабо подергивались. Тем не менее казалось, будто он оцепенел. Дыхание его было неглубоким и прерывистым, он дышал с усилием, как человек, которому снится тяжелый кошмар.

Я смотрела на него – и… не могла заставить себя пожалеть его. Казалось бы, как можно не сочувствовать юному красавцу, мучимому лихорадкой? Но я ощущала лишь облегчение – и оно было таким сильным, что хотелось рассмеяться, хотя делать этого я, разумеется, не собиралась. Все-таки мне претило выглядеть настолько бессердечным человеком, который получает удовольствие от чужих страданий.

Но таким человеком меня сделал этот мальчик, лежавший сейчас на кровати. Я ненавидела Руперта, но вперед ненависти в моем сердце поселился страх перед ним. Я боялась монстра, который в нем рос, боялась той жестокой и чудовищной сущности, что до поры скрывалась в этом стройном, изящном теле. Я отдавала себе отчет, что пока еще он не причинил никакого вреда де Белуа. И потому не было ничего естественнее для меня, чем пока находиться с ним рядом, чтобы предотвратить тот вред, который он постарается причинить нам.

У меня не было ни сил, ни умений, чтобы попытаться изменить натуру Руперта. Все, что я могла, – это лишь трусливо надеяться, что в будущем все как-нибудь образуется и он даже не вспомнит о де Белуа, когда настанет время казней.

Сейчас Руперт был еще юн и слаб, но это не трогало моего ожесточенного страхом и ненавистью сердца. Руперт причинил мне невероятное зло, и с этим уже ничего не поделать. Там, в будущем, он не слушал моих жалоб, убивая мою семью, поэтому теперь я собиралась оставаться глухой к его страданиям.

Впрочем, он моей ненависти не замечал.

Руперт был чудовищем – и вместе с тем единственным, кто мог бы остановить гибель де Белуа в будущем. Глядя на тоненького, бледного, едва дышавшего подростка, вытянувшегося под одеялом в забытьи, я мрачно думала: насколько мне стало бы легче, умри он сейчас от этого кошмара или чем там был его недуг! Однако я знала – Руперт выживет, даже если сейчас я не стану помогать ему. На мгновение я ощутила сухую досаду: какой же он все-таки живучий! А ведь как славно получилось бы, умри он сам от чего-нибудь, чтобы моя семья могла жить в покое!

Тори заглянула в мое окаменевшее лицо и жалобно позвала:

– Ла… Ларриет! – Она стиснула мою ладонь.

– Прости, – очнулась я. – Просто… испугалась. Как долго она так мучится?

– Кошмары ей уже давно снятся, – отозвалась Тори. – А вот жар и удушье… такое впервые.

Слушая ее, я дотронулась до лба Руперта. Он был мокрым и очень горячим. Растерев между ладоней принесенную траву, я наклонилась и прижала руку с лекарством к его лбу. Через пару мгновений ресницы Руперта задрожали – он приоткрыл глаза и сфокусировал на мне плывущий взгляд. В следующее мгновение его глаза расширились: он осознал, что над ним склонилась я, а не Тори.

Похоже, Руперту было не по себе от того, что моя ладонь все еще лежала у него на лбу. Тем не менее вместо возражений он лишь крепче сжал губы, видимо, не желая показывать свою слабость. Что ж, значит, необходимо подыграть ему, делая вид, что я ничего не замечаю.

– Ваше высочество, – испуганным голосом позвала я, глядя на Руперта сверху вниз полными тревоги глазами. – Как вы? Позвать лекаря?

– Пш-шла п-прочь, – едва слышно прошелестел он.

Я не была уверена, предназначались эти слова мне или это был его болезненный бред. Глаза Руперта смотрели на меня – но кого он видел? Впрочем, это меня не касалось. Все, что требовалось сейчас, – продолжать играть юную фрейлину принцессы, страшно напуганную внезапным недугом ее высочества.

Жар у Руперта был большой, но все-таки не смертельный, да и, в конце концов, сейчас он еще не был тем чудовищем, которым станет. Поэтому я делала вид, что не слышу его шепота, и просто не отнимала ладонь с травами от его лба.

Правда, травы эти следовало принимать внутрь, а не прикладывать к коже.

– Это жаропонижающие растения, ваше высочество, – поделилась я с Рупертом. – Мне их мама дала. Только прошу прощения – я не знаю, верно ли их применяю…

Я сделала горестное лицо, пользуясь тем, что мой пациент был не в силах высказать все, что думает о моих методах лечения. Руперт с усилием мотнул головой, стремясь выбраться из-под моей ладони, и только после этого я наконец потянулась к своему мешочку для лекарств и добралась до инструкции. Я медленно вчиталась в текст, шевеля губами и хмурясь, – а потом с размаху хлопнула себя по лбу, будто только что осознала:

– Ваше высочество! Простите! Я все делала неправильно!

Прежде чем Руперт успел возразить, я быстро затолкала ему в рот те самые травы, которые только что держала у него на лбу.

– Оказывается, это надо есть! – с торжеством идиотки объявила я. – Прожуйте и проглотите!

Едва дослушав, Руперт с яростью выплюнул лекарство. Мерзавец! Да он хоть знает, сколько эти травы стоят?! Но вместо того чтобы возмущаться, я подхватила выплюнутый Рупертом на подушку комок и сунула ему обратно в рот.

Лицо Руперта исказила гримаса, причем явно не боли, а ярости. Но что поделаешь, экономия есть экономия!

– Ты, – прохрипел он с набитым ртом. – Дрянь…

– Вы так вспотели, ваше высочество! – с ужасом в голосе воскликнула я, игнорируя его хрип. – И этот жар… Ох, да что только за ужасный кошмар вам приснился!

– Да п… пош-шла ты, – сипло каркнул Руперт, давясь. – Не слыш-ш… шишь? В-вон! Т… Тори! Ко мне!

Его голос поднялся до фальцета в этом призыве. Тори рванула было к Руперту, но я заслонила от нее принца, приказав:

– Принеси воды! Ее высочеству трудно жевать!

Тори замерла на мгновение, словно не зная, кого из нас двоих слушаться, но в конце концов все же выбежала из комнаты за водой.

Я склонилась к Руперту ниже, шепча:

– Вы что же, думаете, я хочу вас отравить?

Руперт по-прежнему давился травами, не выплевывая их, но и не глотая. Я демонстративно положила оставшуюся у меня в ладони траву себе в рот, чтобы он видел:

– Смотрите, ваше высочество! Я тоже их съем!

Руперт следил не отрываясь, как я жевала травы, – и когда я всё проглотила, сам начал медленно жевать. Вот же подозрительный подлец! Он явно не доверял мне ни на грош.

Я вновь приложила ладонь к его лбу, и на сей раз он был слишком слаб, чтобы стряхнуть ее. Я тепло улыбнулась:

– Не бойтесь показаться слабой, ваше высочество. Со мной можно!

Руперт промолчал, но его молчание было красноречивее слов.

– Ваша слабость не делает вас жалкой, ваше высочество, – поделилась я. – Мне и самой бывает страшно от кошмаров.

Я и впрямь боялась того, что мне снится. В кошмарах у меня отнимали отца и Луана, вот почему они были такие тошнотворные, реалистичные до жути. Мне хотелось, чтобы Руперт запомнил меня человеком, который помог ему, когда он мучился подобными видениями. Для меня это был единственный способ освободиться от причины собственных страшных снов.

Действенность моего лекарства соответствовала его высокой цене, поэтому Руперту легчало буквально на глазах. Тори принесла воды, и я дала ему запить одну из своих сонных пилюль. Руперт покорно проглотил ее и устало опустился на подушку. Пока я обтирала влажным полотенцем его лицо, он лежал не шевелясь – только его густые и длинные ресницы слегка подрагивали, бросая тень на нежные щеки. Пожалуй, сейчас его и впрямь можно было перепутать с девушкой. Я начинала понимать, как ему удавалось скрывать свой пол до пятнадцати лет.

– Вам лучше, ваше высочество? – ласково спросила я.

Руперт промолчал, не открывая глаз.

– Это все очень дорогие лекарства, – уверила я его, не дождавшись ответа. – От столичных фармацевтов, самые лучшие!

Руперт поморщился и приоткрыл один глаз, с отвращением уставившись на меня.

– Нет, – хрипло сказал он. – Они просто дорогие.

Черты лица принца напоминали невероятного изящества скульптуру, высеченную резцом искуснейшего мастера. Зато взгляд, которым он сверлил меня из-под ресниц, сделал бы честь бандиту из подворотни. Я опустила глаза, не выдержав его напора, и почти беззвучно пробубнила что-то, что должно было сойти за огорчение недоверием ее высочества.

Вскоре он уже крепко спал, дыша во сне ровно и глубоко. Ну наконец-то!

– Тори, – тихо сказала я, не отрывая глаз от лица спящего и не торопясь вставать со своего стула в изголовье кровати. – Иди поспи. Я подежурю у ее высочества этой ночью.

– Ой, нетушки, – шепотом ужаснулась Тори. – Этого никак не можно – чтобы вам, да поручить такое!

– Ничего особенного, – возразила я. – Какое «такое»? Я просто присмотрю за ее высочеством, пока она спит. В конце концов, я же ее фрейлина.

– Да ведь ее высочество обычно не велит у ней сидеть по ночам, – засомневалась Тори.

– Но сегодня-то надо посидеть, а? – шепотом возразила я.

Мой голос был мягким, но настойчивым, и Тори в конце концов сдалась. Тем более что она в самом деле выглядела невероятно усталой, как ни пыталась это скрыть. Тепло усмехнувшись, я взяла ее за руку:

– Да ты же засыпаешь на ходу. Иди-ка приляг. Я побуду здесь.

– Хорошо, – шепнула она, медленно поднимаясь, и, не удержавшись, зевнула во весь рот. – Но уж я приду сменить вашу милость на рассвете.

Она присела перед крепко спавшим Рупертом в почтительном реверансе, словно он мог ее видеть, и тихонько вышла. Нельзя было сказать, что Тори тщательно соблюдала дворцовый этикет, но делать реверансы она научилась превосходно – и никогда о них не забывала.

Когда Тори ушла, в комнате сразу стало тихо и пусто. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было едва слышное дыхание спящего Руперта. Казалось, оно наполняло собой всю комнату.

Я всмотрелась в застывшее лицо принца. Его глаза были закрыты, но я знала, что они даже во сне были холодными и презрительными, совсем не подходящими для такого юного существа. Впрочем, меня не тянуло что-нибудь с этим сделать, вовсе нет. Хотя бы потому, что сейчас я этого выражения глаз не видела.

Итак, он не доверял мне. Будь мы с Рупертом в одной весовой категории, он был бы куда опаснее, чем я, и все-таки именно он отчаянно меня опасался. Сегодня он едва не умер – и все равно не захотел брать лекарство из моих рук! Ладно, пусть он не считал меня своим человеком – с этим еще можно смириться. Но тотальное недоверие с его стороны выводило меня из себя. Ну почему?!

Ответ на этот вопрос, впрочем, лежал на поверхности. Руперт не доверял мне, потому что за мной стояли род де Белуа и мой отец. В шатком положении, в котором находился принц, отец представлял для него нешуточную угрозу, ведь ему была известна его, Руперта, тайна – и она могла все разрушить.

Однако чего я до сих пор не понимала, так это каким образом мой отец-домосед, крайне редко выбиравшийся в столицу из нашего медвежьего угла, вообще мог узнать настолько позорный, а значит, и сокровенный секрет правящей фамилии. Да и зачем он ему? Отец не был таким уж искусным интриганом, и эта мрачная тайна наверняка тяготила его. В конце концов, если бы из этого факта можно было извлечь хоть какую-то пользу, Арнульф давно бы это сделал!

Интересно, знала ли об этой тайне тетя Амелия? Если да, то, возможно, как раз поэтому она и надеялась, что эрцгерцог Вентибальд однажды станет императором.

Я помотала своей отяжелевшей от мыслей головой и устало уткнулась в одеяло на кровати Руперта. Надо повидаться с отцом! Хотя нет – даже если он знает что-то, все равно ничего не скажет. Лучше уж начать с тети.

Все это казалось слишком сложным для вспыльчивой восемнадцатилетней провинциалки. Мне не только не доводилось раньше участвовать в политических интригах – даже собственным поместьем я еще не управляла!

Сколько я ни раздумывала, мои мысли все равно возвращались к Руперту. Он не верил мне, и это сводило с ума. Времени у нас было в обрез, а он меня подозревал! «Доверяй мне, – мысленно взмолилась я, смотря на спящего принца. – Ну пожалуйста!»

Я понимала, что, торопясь завоевать доверие, рисковала еще больше его насторожить, но часы уже тикали так громко, что невозможно было ждать дольше. Руперт мог не верить мне, зато я верила в него безоглядно. И ни секунды не сомневалась, что если между нами ничего не изменится, то через пять с лишним лет он уничтожит и весь род де Белуа, и меня.

– О, доверьтесь мне, ваше высочество, – прошептала я в пустоту.

Пустота молчала. Разумеется, он ничего не ответил, поскольку крепко спал.

– Я никогда не предам вас, – шепнула я еще тише, хотя Руперт все равно не мог меня услышать.

И подумала: «По крайней мере, пока вы будете у власти».

Была ли тому виной бессонная ночь или сказалась недавняя нервотрепка, но в какой-то момент глаза у меня начали слипаться, а веки отяжелели. Из окна, которое я открыла, чтобы Руперту было легче дышать, потянуло ночной прохладой. Раздумывая, стоит ли его закрыть, я незаметно для себя уснула.

Мне снилось продолжение того сна, который прервался с появлением Тори. Мой спутник был на голову выше меня. Я все еще не видела его лица, но знала: он очень сильно мне нравился. В реальности мне не случалось гулять по родным полям с мужчиной, но я часто бродила так в одиночестве.

Тот, кто хоть раз поднимался на холм, чтобы увидеть наше поместье в лучах закатного солнца, не мог не влюбиться в эти места. Мы с моим спутником рука об руку шли по весенним полям Белуа, и в воздухе плыл тонкий аромат фиалок[8], волшебно смешиваясь с запахом свежеиспеченного хлеба. Я зажмурилась и услышала звонкие голоса детей, игравших где-то в отдалении. О, как же сильно я любила этот край!

– Я так люблю мое Белуа, – шепнула я.

Мой спутник с улыбкой посмотрел на меня, и я в ответ нежно сжала его ладонь. Но что это? Она была поразительно маленькой, эта ладошка, – просто крошечной для взрослого мужчины. В изумлении я сжала ее сильнее – и ощутила, какая она гладкая и нежная. Такая приятная на ощупь. Я снова и снова сжимала ее, пытаясь понять, что не так. Если мне снился сон, то почему мои ощущения были такими… реальными?

– Эй, – хрипло сказал чей-то голос.

Я нахмурилась, не открывая глаз и не разжимая руки. Тело моего спутника было, судя по всему, вполне взрослым, только голос оставался совсем мальчишеским. Стоп… что?!

Я распахнула веки – и утреннее солнце ударило мне в глаза, ослепляя и заставляя проморгаться. Сознание медленно возвращалось. Я лежала в спальне Руперта. Как же это?.. Я вроде бы только задремала, а уже наступило утро?.. Я медленно обводила взглядом спальню. Стены, обитые алым шелком, аккуратно развешенное оружие… Мой взгляд скользил по окружающей обстановке, пока я наконец не обернулась к тому, кто все это время был рядом.

Нежные завитки золотых волос, обрамляющие чистый высокий лоб. Да это же…

– Сгинь отсюда, – придушенно сказал Руперт.

– Что? – машинально переспросила я, с ужасом осознавая происходящее.

– Я сказал, сгинь! – рявкнул он.

Опустив взгляд, я поняла, что все это время сжимала в своей ладони руку Руперта – тонкую, нежную, с выступающими костяшками. Задохнувшись от ужаса, я шарахнулась в сторону – и с грохотом рухнула с кровати. Но боли от падения не почувствовала, настолько был велик мой страх. Мне конец! Ну вот теперь-то мне точно конец!

– П-простите, ва-ваше высочество, – пролепетала я, отползая от кровати и глядя на Руперта расширившимися глазами. Так, значит, ночью я замерзла от открытого окна – и не нашла ничего лучше, чем забраться в постель принца! Проклятый лунатизм!

Руперт смотрел на меня, сидящую на ковре, с насмешливой жалостью. К счастью, кажется, он не очень разозлился на эту дерзость: пробраться ночью в его кровать, сжимать его руку во сне!

– Идиотка, – наконец сухо, как всегда, проговорил он.

Ох, кажется, пронесло! Поняв, что он не слишком зол, я покаянно склонила голову:

– Простите меня, ваше высочество! Не понимаю, как это получилось. Я просто задремала и…

– Достаточно, – прервал меня Руперт. – Иди и позови сюда Тори.

Он был на удивление мирно настроен – может, еще не кончилось действие моих трав? Я-то думала, что он схватит со стены ружье и пристрелит меня на месте.

– Слушаюсь, ваше высочество!

Я вскочила с пола, игнорируя боль в копчике от недавнего падения. Мне так повезло, что Руперта пока еще считали девушкой. Проведи я ночь в постели принца, я бы легко не отделалась: Руперту пришлось бы на мне жениться. Вот тебе и «не найду жениха»! Мне оставалось лишь возблагодарить небеса за его вынужденный маскарад.

Я позвала Тори и вернулась следом за ней в спальню. Руперт, все еще сидя в кровати, уставился на меня с холодным недоумением, как бы вопрошая, что я здесь забыла. Вот ведь неблагодарный поросенок! Да без меня – а если быть точной, без моих лекарств – проснулся бы он этим утром настолько здоровым? Меня в очередной раз возмутило, что он не помнит добра, но на деле я лишь ласково улыбнулась:

– Ваше высочество, вам уже лучше?

– Впредь не смей заходить в мою комнату ночью! – отчеканил Руперт, будто не слыша моего вопроса. – Что бы ни произошло. Поняла?

Его ладонь покоилась на макушке Тори, уже сидевшей возле кровати, и он рассеянно поглаживал ее по голове, будто кошку. Больной человек! Я склонилась, изображая покорность, а на самом деле скрывая гримасу отвращения.

Тори, которая выглядела вполне довольной своим положением, вдруг испустила тихий вздох.

– Ваше высочество, – укоризненно сказала она, – а вам бы надо сказать спасибо.

– За что? – изумился Руперт, заламывая бровь.

Вот ведь гнус! Нет, ну это же надо быть таким мелким поганцем! Я крепко сжала челюсти, проглатывая все, что могла и не могла бы ему сейчас сказать. Мне было тошно и обидно. Лучше бы я оставила его валяться в бреду, пускай бы помучился!

– Вы же выздоровели из-за трав Ларриет, – тихо и упрямо сказала Тори.

– Да ну? – с удивлением буркнул Руперт. Судя по его тону, он в самом деле не помнил, как я прошлой ночью заталкивала ему в рот лекарственные травы.

Это был мой шанс.

– У меня самой слабое здоровье, ваше высочество, – скромно сообщила я. – Так что моя аптечка к вашим услугам. На будущее, если опять занеможете и не захотите звать лекаря, пошлите за мной. Я буду счастлива вам услужить.

– С какой стати я должна доверять этим твоим лекарствам? – надменно спросил Руперт.

– Так ведь вчера-то вам полегчало, – заметила я. – После «этих моих лекарств».

Руперт взглянул на меня в замешательстве, и я чуть усмехнулась. Вот уж и впрямь ни одно доброе дело не остается безнаказанным! Похоже, моя забота о нем немного выбила Руперта из колеи.

Нежно улыбнувшись, я, как и Тори, устроилась возле его постели.

– Ваше высочество! – промурлыкала я.

– Что еще? – мрачно спросил он, глядя на меня сверху вниз, и тут же добавил: – Чему ты вообще улыбаешься – здесь есть что-то смешное?

Я отрицательно покачала головой:

– Ничего! Просто радуюсь, что ваше высочество живы и здоровы, вот и все!

– Я возмещу тебе полную стоимость этих снадобий, – заявил он. – Так что не задавайся.

– А можно вы мне ее возместите, а потом я все-таки немножко позадаюсь? – поинтересовалась я, надувая губы.

– Ах ты! – разъярился Руперт.

Кажется, я перегнула палку в своем кокетстве! С лицом, искаженным от гнева, он дернулся, словно хотел схватить со стены ближайшее ружье. Я вздрогнула: одно из них и впрямь висело недалеко от кровати – мог и пальнуть.

Тем не менее вслух я сказала:

– Шучу, ваше высочество. Разве я могу ожидать от вас чего-нибудь взамен? Я же ваша фрейлина.

– Не говори ерунды, – отрезал Руперт. – Чего ты хочешь?

– Вы недовольны? – огорчилась я. – Но ведь я в самом деле ваша ф…

– О, прекрати! – разозлился Руперт. – Ты что, думаешь, я не знаю своих фрейлин? Говори, чего надо!

Я поперхнулась. «Своих фрейлин»! Он что же, назвал меня своей?!

Внутри вспыхнуло странное торжество. Он все-таки признал это! Сквозь зубы и в сердцах, но впервые сказал обо мне, что я – его! Я уже несколько месяцев была фрейлиной Руперта, но услышать признание из его уст вдруг оказалось до мурашек приятно.

Похоже, игра стоила свеч. Внимательно наблюдая за его реакцией, я ответила:

– Ну, раз уж ваше высочество спросили… Не разрешите ли вы ненадолго покинуть дворец пятнадцатого числа?

– Зачем? – недовольно спросил он.

– Лекарства, которые я вам вчера скормила, были весьма дорогими, – напомнила я.

Руперт с силой ударил кулаком по подушке:

– Я разве спрашивала об их стоимости?

Ну и характер!

– Мой младший брат поступает в военную академию, – был мой ответ. – И раз уж я в Шампани, то хотела бы прийти на церемонию его посвящения в курсанты.

– Смотрю, ты очень печешься о своем брате, – ядовито заметил он.

Я промолчала, боясь навлечь на себя его подозрения в чем бы то ни было. Скажи Руперт сейчас «нет» – и мне не выйти из дворца! А я ужасно хотела попасть на церемонию посвящения Луана. Не прошло и полугода с тех пор, как я покинула Белуа, но я безмерно тосковала по родным.

– Делай что хочешь, – наконец равнодушно сказал он.

Едва услыхав его ответ, я тут же вскочила и присела в почтительном реверансе, пытаясь не улыбаться до ушей от счастья. Руперт сощурился:

– Только постарайся не воровать пирожки.

Кто старое помянет, тому глаз вон, разве нет?! Я мрачно задумалась, следует ли лишать глаза того, кто помянет пирожок, но не пришла ни к какому выводу. Так или иначе, я все равно была слишком счастлива, чтобы всерьез обидеться. Я наконец-то увижу Луана!

* * *

Дворцовые слуги и фрейлины, приближенные к правящей семье, имели право покидать дворец и возвращаться, не предъявляя специального разрешения на входе. Я еще ни разу не выходила в город с тех пор, как поступила на службу, и, стало быть, не тратила свое жалованье. Именно поэтому когда я заглянула в казначейство за всем, что мне причиталось, то оказалась приятно удивлена суммой, которая значилась у меня на счету. То были первые деньги, которые я заработала сама, и я впервые ощутила материальное удовлетворение. Да что там, я была на седьмом небе от счастья! Я умница! Даже отец, пожалуй, остался бы доволен, узнай, сколько я получаю во дворце. Конечно, пока этих денег не хватило бы на хозяйство в Белуа, но как знать? Может статься, в будущем я даже смогу вкладываться в бюджет родного поместья. Лелея свои дерзкие планы, я почти что пританцовывала на ходу.

Хоть академия и была в столице, она находилась довольно далеко от дворца, поэтому единственным способом добраться туда оставалась карета. Пока я выбирала среди них ту, что обойдется мне дешевле, в поле зрения попала вывеска цветочной лавки, и я призадумалась. Я точно знала, что всем дарят цветы на выпускной, но уместны ли они на церемонии посвящения? В конце концов, я решила, что лучше буду стесняться того, что цветы есть, чем краснеть за их отсутствие. Как обидно было бы Луану остаться с пустыми руками, если всем остальным курсантам преподнесут по букету!

Я вошла в цветочную лавку. Отделанная желтым кирпичом, она выглядела поистине роскошно – как и положено столичному магазину. Стоило мне войти, как меня немедленно окутал сладкий и свежий аромат цветов, и я начала мурлыкать под нос какую-то мелодию, присматриваясь к ассортименту. Я искала нарциссы, любимые цветы Луана.

– Госпожа, наверное, едет на праздник? – улыбаясь, спросила меня пожилая цветочница.

– О да! – отозвалась я. – На церемонию посвящения. Мой младший брат поступил в военную академию!

– Ох, какой же ваш брат молодец! – восхитилась она. – Я слышала, туда не так-то просто попасть.

– Да, – торжествующе согласилась я. – У нас дома он лучше всех фехтует на мечах! А голова у него знаете какая светлая!

Я готова была бесконечно хвастать успехами Луана, будто молодая мать достижениями своего первенца. В отличие от меня, которая не могла бы похвалиться ничем, кроме взрывного нрава, Луан всегда был настоящим умницей. Я знала, что вскоре он станет подростком и слегка слетит с катушек, но это все равно не отменяло того факта, что он был большой молодец.

Дружелюбие цветочницы придало мне смелости, и я купила не только нарциссы, но и маленький горшочек с цветком, который Луан мог бы растить в своей комнате в казарме. Это была первая спонтанная покупка в моей жизни, но, в конце концов, я же решила жить в столице на широкую ногу, не так ли?! Роскошная Ларриет! Транжира Ларриет! Не правда ли, звучит аристократично?

– Ну и ну, – восхищалась тем временем цветочница, упаковывая мои приобретения. – И красавчик-то у вас брат, и мечом владеет, да и умник к тому же! Вот это да!

– А откуда вы знаете, что Луан красавчик? Я ведь не говорила об этом, – засмеялась я. – Но он действительно очень симпатичный парень. У нас в округе все так считают!

По правде говоря, Луан был еще маловат для того, чтобы называться красавчиком. С другой стороны, когда он вырастет, то уж точно станет самым красивым мужчиной в Белуа. Да что там – даже в столице!

Перед моими глазами вдруг как живой возник Руперт с его магнетической красотой. Заставив себя отогнать видение, я радостно улыбнулась цветочнице, энергично кивая в ответ на ее дифирамбы в адрес Луана.

– Так ведь вы, госпожа, и сама уж такая ладная красавица! – заметила она. – Вот мне и ясно стало, глядючи на вас, что и брат такой же.

Я даже покраснела от этого неожиданного комплимента. Цветочница явно была профессионалом своего дела! Никто никогда не хвалил меня так, разве что члены семьи да слуги. А тут меня назвали красивой, и я словно вознеслась на вершину блаженства. Руперт-то считает, что я похожа на пельмень из-за моих пухлых щек!

– Спасибо вам большое! – поблагодарила я добрую женщину.

– Уж такая вы милая, что я вам еще три цветочка просто так добавлю, – засмеялась она в ответ. – Какого цвета ленточкой перевяжем?

Она вытянула из-под прилавка ящичек с разноцветными лентами и поставила передо мной. Я выбрала темно-коричневую. Коричневый цвет – цвет де Белуа! Он очень подойдет Луану.

– Уверены, госпожа? – с сомнением спросила цветочница. – Это ведь церемония посвящения. Не надо ль чего поярче?

– Это под цвет волос и глаз брата, – пояснила я.

Цветочница с уважением покрутила головой:

– Какая же вы заботливая сестрица, таких поискать!

Улыбнувшись, она перевязала букет лентой по моему выбору.

Одной рукой я уже прижимала к себе горшочек с растением для Луана. Теперь к нему добавился букет во второй руке, и передвигаться стало нелегко. Я спросила цветочницу, не знает ли она, где можно взять карету подешевле. Многие цветочные лавки занимались доставкой цветов – может, и в этой найдется что-то подобное?

Ответ последовал незамедлительно:

– Недорогая карета? – переспросила цветочница. – Так вам будет лучше всего, госпожа, взять магирету с лягушками-прао! Сами ею и будете управлять.

– С магиретами разве любой управится? – засомневалась я.

– А вы на них раньше не ездили?

– Ездить-то ездила, да управлять не доводилось, – созналась я.

– Я вам так скажу, госпожа, – заявила цветочница. – Ездить, положим, и я не ездила! Но мой сынок на такой катается и говорит, что оно не сложнее велосипеда.

Я кивнула, благодаря добрую женщину за совет, и вышла из магазина. Сразу вспомнилось, как Беатрис управляла магиретой. Что ж, если судить по тому, что я видела, то дело это и впрямь нетрудное. Размышляя об этом, я подняла глаза и увидела стоянку магирет прямо напротив цветочной лавки. Решив, что это знак свыше, я без колебаний направилась к ближайшей магирете.

– Я возьму эту, – заявила я хозяину стоянки.

– Всего тридцать серебряков, госпожа, – обрадовался он.

– Сколько?! – возмутилась я. – Вы, верно, хотели сказать – тридцать медяков?

У меня не было подходящей одежды для выхода в город, поэтому я попросила Трисс прислать мне чепчик и летнее платье с желтыми кружевами. Судя по моему виду, каретчик, вероятно, решил, что я не знающая жизни аристократка, и без зазрения совести заломил цену. Тем не менее пусть я и в самом деле была аристократкой и никогда прежде не ездила на магиретах, но уж о стоимости цветочницу расспросила! Я была дворянкой, но отнюдь не дурой. И аристократка я или нет, но лишних денег никогда не тратила – и теперь не собиралась.

Я мрачно уставилась на каретчика, и его улыбка стала слегка натянутой.

– Ох, сударыня, – взмолился он, – магиреты-то нынче нарасхват, потому и цена такая!

– Магиреты – это те, что ездят на магии и лягушках? – надменно спросила я. – Даже без нормальных лошадей?

– Да-да-да, – закивал он. – И все нарасхват, все забронированы!

– Хм, – сказала я. – Ну, на нет и суда нет. Пойду пешком.

Я подобрала отложенный было в сторонку букет и решительно двинулась прочь. Увидев это, хозяин стоянки поменялся в лице и кинулся за мной.

– Сорок медяков! – Он буквально всунул мне в ладонь ключ от магиреты, когда догнал. – И ни монетой меньше! Себе в ущерб отдаю!

Я прикинула, не поторговаться ли еще, но решила, что цена приемлемая, и отсчитала ему нужное количество монет.

– Сдачи не нужно, – надменно сообщила я. О, мне давно уже мечталось это сказать кому-нибудь!

Не слушая дальнейшей воркотни хозяина, я решительно вставила ключ в отверстие на стене кареты, вокруг которого была выгравирована лягушка-прао. Стоило ключу попасть в широко разинутую пасть лягушки, как магирета тихонько затарахтела и начала медленно катиться вперед сама по себе.

– Справа – ускорение, слева – тормоз, верно? – уточнила я, забираясь в нее на ходу.

– Вы что ж, никогда раньше на такой не ездили? – ужаснулся каретчик, семеня следом.

– Не ездила, – подтвердила я уже изнутри.

– Так ведь, небось, не справитесь, госпожа! – охнул он. – И потом, это же просто опас…

Я опустилась на сиденье, вдавила педаль в пол, и его голос быстро затих где-то позади.

Управлять магиретой оказалось даже проще, чем я думала. Подражая Трисс, я крутила штурвал, и карета поворачивала, послушная моей воле.

Мне уже случалось бывать в военной академии, поэтому найти дорогу было несложно. Крыша кареты скрывала меня от жаркого летнего солнца, создавая тень, а ветерок, обвевавший по мере движения, приятно холодил щеки. Карета покачивалась, и при каждом ее движении я ощущала тонкий аромат нарциссов из моего букета. Я увлеченно жала на педали, представляя, как смущенно заулыбается Луан, когда получит цветы. Как же необычайно просто было управлять этой вашей магиретой! И чего только боялся глупый каретчик? Я развеселилась, вспоминая его растерянное лицо, и на радостях едва не протаранила какой-то конный экипаж, ехавший мне навстречу.

К тому моменту, когда мне удалось добраться до военной академии, я уже вполне овладела искусством управления этим экипажем. Сама я, по крайней мере, считала именно так! Раза три или четыре, правда, я почти врезалась в другие кареты, но для начинающего водителя это все равно был отличный результат – куда лучше, чем я ожидала. В конце концов, какая вообще разница, как ты ездишь, главное, что доехал куда надо! С этой мыслью, торжествующе улыбаясь, я направила свою магирету в конец длинной очереди экипажей. Начало этой очереди медленно втягивалось в ворота академии.

Единственная военная академия Бельфернийской империи славилась тем, что принимала в свои ряды новичков исключительно на основе их личных качеств, а не по статусу или достатку. Таким образом, академия была настоящей кузницей талантов, а также кратчайшим путем построения карьеры на военном поприще. Конечно, нельзя было сказать, что академии совсем уж чужды вопросы светской политики. Но, так или иначе, наш отец не был военным, равно как и все де Белуа никогда не имели отношения к этой профессии – и потому можно было смело утверждать, что Луан поступил туда без всякой протекции. Иными словами, это означало, что мой брат – грандиозный умница, попавший в военную академию исключительно благодаря своим выдающимся талантам.

О, мой любимый братик! Я нетерпеливо постукивала каблучком по полу кареты: мне уже не терпелось посмотреть на Луана в форме курсанта академии. Конечно, я видела его в ней несколько раз в прошлой жизни, когда он стал старше, но совсем юным курсантом – нет. Как, должно быть, ему сейчас к лицу мундир! В первый год обучения, припомнила я, курсантам запрещалось ездить домой на каникулы, поэтому в свое первое лето в военной академии Луан не приезжал в Белуа.

Очередь из карет продвигалась быстрее, чем я думала, и вскоре я уже подводила свою магирету к массивным кованым воротам. В этот момент какой-то человек в мундире махнул мне рукой, приказывая остановиться. Внешность у него была довольно заурядная, но – из-за формы или чего-то еще – выглядел он просто блестяще. Этот черный мундир простого и строгого кроя, похоже, мог сделать красавцем даже обычного парня!

Внешне я была всего лишь ребенком, но внутри скрывалась восемнадцатилетняя девушка. И эта девушка с большим трудом отвела взгляд от широких, обтянутых мундиром плеч офицера. Обычно мужчины не слишком меня волновали, но в последнее время я удивительно часто видела сны об одном из них, чьего лица никак не могла рассмотреть.

– Прошу простить, сударыня, – дежурно произнес офицер, наклоняясь к окну моей кареты. – Могу я взглянуть на ваше удостоверение личности?

Я торопливо зарылась в сумочку в поисках своего фамильного кулона и таблички-пропуска фрейлины Красного дворца, а затем протянула их ему. Офицер тщательнейшим образом рассмотрел кулон, словно пытаясь убедиться, что он не поддельный, а затем внимательно взглянул мне в лицо.

Наша фамильная ель тяжело поддавалась гравировке, и сымитировать ее было нелегко – тем не менее он рассматривал фамильный кулон так пристально, словно всерьез сомневался в его подлинности. Я знала, что не сделала ничего противозаконного, но под пристальным взглядом офицера мне стало неуютно. Я не привыкла, чтобы меня не узнавали. Пусть отец и не жил на широкую ногу, но никто не усомнился бы в том, что он дворянин: папа высоко ставил честь аристократов и тщательно соблюдал все необходимые ритуалы. Когда мы с мамой выезжали куда-либо, на нашей карете всегда красовался герб де Белуа, а фамильные цвета одежды слуг были моей лучшей верительной грамотой. Никто не посмел бы не узнать де Белуа!

Офицер наконец вернул мне кулон и пропуск, после чего поинтересовался:

– Вы, вероятно, родственница курсанта Луана Дитриха де Белуа?

– А вы знаете нашего Луана? – обрадовалась я.

– Да. – Он тоже улыбнулся. – Я буду первым инструктором курсанта Дитриха. Вот только нам писали из Белуа, что никто из его родных не собирается на церемонию посвящения.

– Я его старшая сестра, – объяснила я, указывая на свои каштановые волосы. – Буду на церемонии и за отца, и за мать.

Фамильный каштан де Белуа – такой темный, что кажется почти черным, редкий в империи цвет волос! Но вряд ли тот, кто не был уроженцем наших мест, сумел бы распознать его.

– Вот оно что, – вежливо кивнул офицер, предлагая мне руку. – Прошу вас, сударыня. О вашей карете я позабочусь.

Оперевшись на руку офицера, я вышла наружу и с легким испугом оглядела толпу, заполнявшую поле перед академией. Церемония посвящения курсантов была большим праздником, на который традиционно съезжались друзья и члены семьи, поэтому поле казалось почти черным от бесконечного количества форменных мундиров. Как же мне отыскать Луана в этой толчее? Тревожась, я последовала за распорядителем и поднялась на галерею, где должны были располагаться семьи курсантов. Это место не было мне незнакомо, поскольку я уже бывала здесь в прошлой жизни, когда мы навещали Луана.

Императорская семья благоволила академии, поэтому здание изнутри выглядело не менее роскошно, чем дворец. Стены цвета слоновой кости пестрели изображениями синего орла, и такой же орел красовался на кафедре ректора, с которой тот должен был сказать речь.

Синие орлы были символами Королевства Виллетан, когда-то поглощенного Бельфернийской империей. В самом Виллетане орлы считались магическими защитниками государства. Когда Бельфернийская империя вторглась в Виллетан и подмяла его под себя, этим могучим птицам подрезали крылья, принудив покориться внешней силе. Желая похвастаться победой, император сделал синего орла символом военной академии. Дикая хищная птица Виллетана отныне стала покорным домашним питомцем, охранявшим Бельфернийскую империю.

Виллетан был завоеван довольно жестоко – на грани того, чтобы назвать это не завоеванием, а уничтожением, – и потому его оппозицию следовало воспринимать всерьез. Однако наш император был весьма самоуверен в этом вопросе. Я вспомнила Руперта, потом Арнульфа и подумала: может, такая самоуверенность у них в крови?

Прикованный невидимыми цепями, виллетанский синий орел смотрел, казалось, прямо на меня. Я встретилась с ним глазами – и слегка поклонилась, выражая сочувствие гордой птице.

Солнце нещадно палило с небес, и я раскрыла свой кружевной зонтик, пытаясь укрыться от его лучей. В этот же момент послышался громкий звук горна. Началось!

На трибуну поднялся высокий мужчина со шрамом через все лицо. По площади разнесся его звучный голос:

– Уважаемые гости! Мы благодарим вас за то, что вы почтили своим присутствием церемонию посвящения курсантов военной академии Бельфернийской империи! Сегодня знаменательный для всех нас день. Мы с гордостью приветствуем курсантов-новобранцев, которые после долгой и трудной подготовки сумели вступить в наши ряды. Теперь вы – часть военной академии. Вам предстоит стать офицерами, которые определят будущее нашей страны. Добро пожаловать!

Он все говорил и говорил, и в конце концов я украдкой подавила зевок, принявшись рассматривать курсантов, ровными рядами навытяжку стоявших перед трибуной. В академию принимали независимо от возраста, поэтому все новобранцы были разного роста, но застывшее выражение лиц роднило их, словно солдатиков на витрине магазина.

Я напряженно всматривалась, ища среди них лицо Луана, но брата нигде не было. Как же так? Неужели он расстроился, что ни отец, ни матушка не смогли его навестить, и вовсе не пришел на церемонию? Нет. Он мог приуныть, это правда, но не явиться не посмел бы. Луан ни за что не поступил бы так безответственно. Уж не случилось ли с ним чего? Я нахмурилась, тревожась об этом, и уже собиралась встать со своего места и тихонько отправиться на поиски брата, когда мужчина за кафедрой повысил голос, заканчивая свою речь:

– А теперь перед вами выступит староста первого курса, курсант Луан Дитрих де Белуа!

Голос офицера эхом разнесся по полю – вероятно, он пользовался артефактом, усиливающим звук. Я подняла глаза на сцену и замерла. Луан, затянутый в новенький, с иголочки мундир, уже поднимался по ступеням. Как и остальные курсанты, он держал лицо – вот только, в отличие от прочих, у него за бесстрастной маской не чувствовалось ни напряжения, ни тревожности. Я успокоенно улыбнулась. О, наш Луан умел оставаться невозмутимым!

– Здравствуйте! – звонко сказал он, выйдя на трибуну. – Мое имя – Луан Дитрих де Белуа. Дорогие первокурсники! Нас всех привели сюда разные дороги. Но так или иначе, теперь все мы – курсанты Императорской военной академии, и мы с гордостью пронесем это звание…

Я и мечтать не могла, что мой братик будет выступать с речью перед всеми первокурсниками в день посвящения, да еще и в качестве старосты первого курса. Как только он скрыл от меня такую честь?! А может, это я виновата – просто была слишком слепа и глуха к тому, что происходило в его жизни?

Я стала протискиваться сквозь толпу ближе к перилам, чтобы не пропустить ни звука из речи Луана. К моему огорчению, в какой-то момент мне пришлось остановиться, но, по крайней мере, теперь я стояла вплотную к перилам и хотя бы хорошо видела его лицо. Счастливо потрясая одновременно и букетом, и цветочным горшком, которые прижимала к груди, я тихонько сказала:

– Мой братец – самый лучший на свете!

Вокруг шумела толпа – разумеется, Луан не мог меня услышать. Но мне было все равно: меня так переполняла гордость за него, что я просто не могла молчать.

Но что это? Я вдруг заметила, что взгляд брата на невозмутимом лице заметался по толпе, словно высматривая кого-то среди гостей. Не может быть. Неужели он ищет меня?! Я замерла, не смея в это поверить, однако в этот момент глаза Луана широко раскрылись: он наконец-то разглядел меня.

– Пронесем… это звание… до конца, – медленно сказал он, не отрывая от меня глаз. – В общем, удачи нам всем в новом учебном году. Спасибо за внимание!

По толпе пробежал шепоток. Я видела, как недоуменно хмурились гости: речь старосты-первокурсника оказалась непозволительно краткой даже по меркам военной академии! Мужчина, приглашавший Луана на сцену, со сложным выражением лица вновь поднялся на трибуну. Он обернулся было к Луану, но тот проигнорировал его и быстро сбежал со сцены по ступеням. Затем он принялся проталкиваться в мою сторону, не опуская головы и ни на мгновение не отрывая от меня взгляда. Теперь я уже не сомневалась: он искал меня и только меня.

Я смотрела вниз, наблюдая, как он протискивается сквозь толпу к моему балкону. За время, пока мы были в разлуке, Луан сильно возмужал. Он был почти на два года моложе Руперта, но сейчас казался мне выше и старше, чем принц. Вдруг я ощутила беспричинную горечь. Какой же он упрямый и смелый, мой умница-братец, как уверенно движется к своей цели!

Офицер, стоявший на трибуне, какое-то время смотрел Луану вслед, а потом слегка пожал плечами. Раздались жидкие аплодисменты. Но Луан не обращал на них никакого внимания: он пробирался вперед, пока не оказался под самым моим балконом. Там он остановился, запрокинув голову, – и вдруг вытянул руки, будто примериваясь, и весь словно подобрался. Это что же, сообразила я, он собирается взлететь на второй этаж без лестницы?!

Луан вдруг прыгнул, оттолкнувшись от стены под балконом, словно она была полом. Мгновение, другое – и вот он уже оседлал те самые перила, к которым меня прижала толпа. Я подавилась вдохом, осознавая, что он только что сделал и насколько это было опасно. Не рассчитай он сил – переломался бы!

– Луан!.. – сдавленно воскликнула я. – Ты что, с ума сошел? Разве можно так рисковать?!

Луан смотрел на меня непонимающе, будто поверить не мог, что я его отчитываю. Потом его взгляд сфокусировался. Он нахмурился, всматриваясь в мое лицо, словно хотел убедиться, что это действительно я.

Я глубоко заглянула в темно-карие бархатные глаза брата и протянула к нему руки.

– Давно не виделись, братец!

Он замер, не двигаясь мне навстречу. Тогда я потянулась к нему первой.

Он был коротко острижен, как и все кадеты, и это очень ему шло – придавало мужественности. Кожу Луана чуть тронул загар, вероятно от регулярных тренировок под палящим солнцем. Я обняла его. Оказывается, он и впрямь вытянулся, так что сейчас был уже выше меня!

– Поздравляю с поступлением, – шепнула я, прижимаясь к его груди.

– Это… действительно вы, сестрица? – хрипло проговорил он. Плечи Луана под моими ладонями словно закаменели.

– А ты не ожидал? – засмеялась я.

– Это вы, – выдохнул он. – Это… и правда вы?

– Нет, – съязвила я. – Это не я, а твой старший брат!

– Вы шутите, – догадался Луан.

Я сощурилась. Да что не так?.. Луан был до странности напряжен и будто даже не рад мне. А ведь он всегда оставался добрым малым – мы с ним даже никогда не ссорились, пока он окончательно не превратился в подростка.

– Ты что, злишься? – спросила я.

– Я? Нет. – Он сбился. – Но… матушка…

Его голос прервался, словно он не мог говорить. Я погладила его по спине, все еще обнимая, – и тогда он вдруг порывисто притянул меня к себе.

– Да вы хоть знаете, как мы волновались? – хрипло пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы.

– Я ведь оставила вам письмо, – смущенно проговорила я.

– Письмо?! – Он вскинулся, как от удара. – Вы что же, считаете, что для такого достаточно… простого письма?!

Он оттолкнул меня – и вдруг всхлипнул. Я застыла, пораженная тем, как исказилось всегда спокойное лицо брата.

– Вы сбежали из дома, – сдавленно сказал он. – Оставили письмо. И думаете, что все в порядке?! Да вы хоть понимаете, как опасно в столице?!

– Ты злишься, – изумилась я.

– Красный дворец – жуткое место! – воскликнул Луан. – А вы… ты сунулась туда… в самое пекло!

– Луан… – Я попыталась вставить хоть слово.

– Что плохого тебе сделало Белуа, что ты сбежала ночью, как вор? – сжав зубы, выпалил он, глядя на меня в упор. – Как ты только посмела? Почему не сказала хотя бы мне?! Ты можешь бояться отца или матушку – но не меня!

Он повысил голос впервые в жизни. Я смотрела на него во все глаза – и Луан вдруг с силой прикусил нижнюю губу, словно пытаясь взять себя в руки.

– Ты… должна была сказать мне, – хрипло проговорил он.

Я вдруг поняла, что натворила. Наши родители были взрослыми людьми, и, с их точки зрения, мой побег выглядел просто подростковым бунтом. Но Луан! Луан не понял, что произошло. И решил, что я его бросила!

Я стиснула руку брата, не зная, как выразить охватившее меня раскаяние.

– Прости меня, – прошептала я.

Он промолчал, дыша быстро и тяжело и ничего не отвечая на это торопливое извинение. Я снова обняла его.

– Прости меня, Луан, – прошептала я. – Прости. Я не подумала о тебе. Клянусь, я больше никуда не пропаду, никогда…

– Это ты меня прости, – тихо выдохнул он, обнимая в ответ. – Я… накричал на тебя.

У меня сжало горло. Каким же добрым он все-таки был, мой братец! Второго такого еще поискать.

Луан быстро вернул себе привычную невозмутимость. Я улыбнулась, глядя, как вновь разглаживается его лоб – словно он вовсе не волновался. Пусть я вернулась в прошлое и многое в нем теперь шло иначе, но кое-что, к счастью, оставалось прежним: мой братик изменился столь же мало, как старые деревья в парке у нас дома. Как же хорошо он умел держать себя в руках!

Я наконец осознала, что вижу сейчас то, что пропустила в прошлой жизни. Церемония посвящения Луана, сам Луан-первокурсник – все это мне не удалось увидеть прежде, и все это было для меня драгоценно.

Я твердо намерена была это защищать.

Будто теплая волна, меня вновь накрыло огромное облегчение, которое я впервые ощутила, когда очнулась в свой двенадцатый день рождения и снова обняла брата. Луан был моей путеводной звездой, тем единственным, кто поддерживал и согревал меня, пока я металась в тревоге и суете. И сейчас, неожиданно для себя, я ощутила, что камень, все еще лежавший у меня на сердце, словно стал немного легче. Пусть Руперт по-прежнему мне не доверял и пусть я понятия не имела, что мне делать, чтобы заслужить его доверие, – встреча с Луаном напомнила, ради чего я все это делала. И осознание само по себе добавило мне уверенности.

Бремя заботы о тех, кого любишь, тяжело, но отнюдь не болезненно. Я хорошо усвоила урок: пока у меня есть родные люди, я бесконечно богата.

Церемония посвящения продолжалась, и на нас многие оборачивались. Луан решительно потянул меня из толпы. Я уперлась. На сегодня у меня была официальная увольнительная из дворца, и я специально пришла, чтобы посмотреть на это торжество, но Луан продолжал упрямо тянуть меня в сторону. Ему явно хотелось скрыться от посторонних глаз.

– Луан! – строго сказала я, поднимая брови и впервые за долгое время обращаясь к своему авторитету старшей сестры. Луан помрачнел и остановился.

В прошлой жизни ему было четырнадцать, когда он сорвался и начал яростно бунтовать против академии и ее строгих порядков. Теперь же я видела, как именно это начнется. Я прикусила язык, предвидя будущее и ругая себя за то, что в прошлый раз не сумела ни предусмотреть, ни предотвратить его подростковый бунт.

Луан тем временем напустился на меня с подробнейшими расспросами – как мне живется во дворце, все ли у меня в порядке, хорошо ли я себя чувствую, – словно он был не моим младшим братом, а заботливой тетушкой. Церемония подходила к концу, и мне удалось-таки прогнать Луана обратно на сцену, чтобы он успел на последнюю часть посвящения. Все курсанты выстроились в ряд, и им торжественно надели на головы форменные фуражки.

Я смотрела на Луана, который стоял в ней, страдальчески хмурясь и всячески изнывая, и вдруг увидела, как его грубо схватил за руку какой-то высокий плечистый парень. Он тоже был одет в форму академии, и она, нельзя было не признать, очень ему шла, пусть лицо у него и было довольно мрачным.

Незнакомый курсант осуждающе ткнул в Луана пальцем, видимо выговаривая ему за что-то. Луан в ответ вдруг схватил обидчика за палец и резко вывернул. Курсант взвыл и шарахнулся прочь. Я открыла рот от удивления. Мне было неведомо, в каких отношениях Луан состоял с этим человеком, но могла поспорить, что он только что сделал ему очень больно, если только вообще не сломал палец. Судя по всему, так оно и было: на лице противника Луана читались одновременно гнев и изумление. Я встревожилась: не будет ли у Луана неприятностей из-за этой выходки?

Тем временем высокий курсант, покраснев до корней волос, вдруг замахнулся на Луана здоровой рукой. Шум толпы скрадывал все звуки, но я готова была биться об заклад, что услышала шлепок. Пощечина! Этот краснолицый боров посмел поднять руку на моего брата! Кулак у него был размером с мою голову – и он посмел ударить моего Луана!

Я с ненавистью уставилась на мерзавца, чей мундир в моих глазах сразу растерял все очарование. Почувствовав мой взгляд, он посмотрел на меня и неловко усмехнулся. Вот же дрянь! Бьет младших и еще смеет потом скалиться!

Моим взглядом можно было убивать. Высокий курсант, видимо, ощутил себя не в своей тарелке и, все еще посмеиваясь, неловко погладил Луана по голове, после чего торопливо нахлобучил ему слетевшую фуражку на самые глаза. Луан тоже засмеялся и, обернувшись в мою сторону, успокаивающе помахал рукой.

Похоже, он не особо пострадал, но я все еще была встревожена. Мне не нравилось, что старшие курсанты этой академии могли вот так безнаказанно поднимать руку на младших.

Луан по-прежнему сжимал в руках подаренный мной букет нарциссов. Оглядевшись, я заметила, что он был единственным первокурсником, кому преподнесли цветы, но его самого это, похоже, совершенно не смущало. Стоило только закончиться речи старосты старших курсов, как Луан вновь кинулся ко мне. Когда он приблизился, я схватила его за плечи:

– Что это было? Почему он тебя ударил?

– Этот боров ко всем пристает. – Луан беспечно пожал плечами. – Не волнуйтесь, сестрица. Это обычное дело.

– Как я могу не волноваться, если у вас обычное дело старшим бить младших? – возмутилась я.

– Да я ведь первый к нему полез, – заметил Луан.

– Ну и зачем, скажи на милость, ты это сделал?!

Луан только рассмеялся, а потом прикрыл ладонью глаза. Эта забавная привычка появилась у него после одного моего замечания, которое я сделала, когда он был еще маленьким. Меня тогда отругала мама из-за того, что я смеялась не прикрывая рот. Младшему брату, в свою очередь, я заявила, что рот при смехе должны прикрывать только девочки, а мальчикам следует смеяться открыто. Луан воспринял этот абсурд всерьез и с тех пор, смеясь, в самом деле никогда не прикрывал рта – только иногда глаза.

Я осознала все это намного позже – в тот день, когда брата и отца уводили на плаху, когда я рыдала, обнимая Луана за шею, а он жалко улыбался в попытке меня успокоить. Я помнила, как дрожали его губы, какой вымученной была его улыбка, – но даже тогда он не посмел прикрыть ее рукой.

Луан погиб в семнадцать лет. Пал жертвой политических интриг, в которых я до сих пор не разобралась; умер прежде меня – и только потому, что был наследником именитого рода. Он даже не дожил до совершеннолетия.

Я поклялась себе: на сей раз он останется жив, на сей раз я еще увижу, как он заведет детей.

– Дайте-ка мне это, сестрица. – Он отобрал у меня горшочек с цветком, который я все еще держала в руках.

– Да мне не тяжело, – запротестовала я.

– Нет, так нельзя, – серьезно возразил он.

Разумеется, по правилам дворянского этикета женщине рядом с мужчиной и впрямь не следовало носить ничего тяжелее сумочки. С другой стороны, предполагалось, что дама вручит весь свой багаж слугам, прежде чем составит компанию своему рыцарю. В любом случае правило это было в большей степени направлено на поддержание хрупкого мужского эго, нежели на реальную заботу о женщинах.

Луан, однако, был еще слишком молод для подобных игр. Я улыбнулась его серьезности:

– Не рано ли тебе становиться рыцарем, братец?

– Мужчине никогда не рано быть мужчиной, – без улыбки возразил он.

– Как ты хорошо говоришь, – удивилась я, покорно отдавая ему горшочек. – По крайней мере, если это не речь перед курсантами на кафедре!

И когда Луан успел так поднатореть в этикете? Впрочем, он всегда был вежливым мальчиком.

Мы вышли в сад академии и медленно пошли бок о бок по тропинке.

– Расскажи-ка ты лучше о себе, – потребовала я. – Как вообще твои дела?

– У меня все в порядке, – сдержанно ответил он.

Этот осторожный ответ завел меня в тупик. Что бы мне еще у него спросить? Луан никогда не был особенно разговорчивым, но и я тоже не умела поддерживать светскую беседу. Тем более что чувствовала себя с ним неловко – мы с братом слишком давно не виделись. Я словно говорила с незнакомцем, ведь в прошлой жизни первые два года его обучения в академии прошли мимо меня. А потом… потом Луан вообще меня целенаправленно избегал.

Я предприняла вторую попытку:

– Ты хорошо кушаешь?

Не переставая идти рядом, Луан чуть приподнял брови:

– Да.

– Не тяжело на тренировках? – не сдавалась я.

– Терпимо.

– А друзей у тебя здесь много?

– Пока что нет, – коротко ответил он.

Я не могла не усмехнуться этому честному ответу. Луан заглянул мне в лицо, потом шагнул к ближайшей скамье и, стянув с плеч форменный сюртук, расстелил его на ней:

– Садитесь, сестрица!

– Надень обратно, – запротестовала я. – Простынешь еще!

– Да ведь лето же! – возразил Луан.

Вообще-то, сегодня и впрямь было жарковато для того, чтобы носить такую плотную форму. Я посмотрела на Луана, чей лоб был покрыт бисеринками пота, и без дальнейших возражений опустилась на расстеленный им сюртук. Я была бельфернийской аристократкой, а для нас, аристократов, очень важно всегда сидеть на чистом! Луан сел на скамейку подле меня.

– Скажи, – обратилась я к нему, помолчав, – мама с папой сильно волновались?

Луан испустил глубокий, осуждающий вздох.

– О да, – с чувством ответил он.

Я надула губы. Маленький брат, кажется, собирался меня отчитывать, будто это он был здесь старшим, а не я!

– У меня был план, и я его придерживалась, – строго сказала я.

– План молча сбежать из дома посреди ночи? – парировал Луан.

Крыть мне было нечем, и я покаянно опустила голову:

– Луан, я не могу объяснить тебе всего. Но у меня в самом деле были причины сделать так, как я сделала.

– Да я знаю, вообще-то, – после паузы сказал он.

– Знаешь что? – растерялась я.

– Что не такой вы человек, сестрица, чтобы сбежать из дома ни с того ни с сего, – объяснил Луан.

Я счастливо улыбнулась, сжимая его руку. Какой же юный Луан молодец! К счастью, он пока еще мне доверяет. Это доверие было особенно отрадным после холодного душа, который мне регулярно устраивал Руперт.

Так что следовало ковать железо, пока горячо.

– Слушай, – сказала я, – а отец тебе, случайно, не рассказывал… чего-нибудь об императорской семье?

– А почему вы спрашиваете? – внезапно насторожился Луан.

– Ну надо, – парировала я, умоляюще глядя на него широко распахнутыми глазами.

Брат вдруг покраснел и смешался.

– Отец мне… практически ничего не говорил, – пробормотал он.

– Но что все-таки говорил? – вкрадчиво спросила я.

– Почему бы вам не спросить об этом самой? – вывернулся Луан.

Я помотала головой:

– Ты же понимаешь, если я поеду в Белуа – обратно мне уже не вернуться.

Луан задумчиво поджал губы. Я нетерпеливо дернула его за рукав, и он нехотя отозвался:

– Ну… я слышал однажды, как отец говорил, мол, из нынешних наследников некому у нас быть новым императором, не тот материал. И говорил он это не мне, а матушке.

– Когда это было?

– Года два тому назад.

Некому быть новым императором! Значит, отцу не нравились ни Арнульф, ни Руперт. Однако как смел скромный граф, каким был наш отец, вообще рассуждать о качестве наследников правителя? Я покачала головой – настолько эти дерзкие рассуждения не вязались у меня с образом нашего вечно сдержанного отца.

– И больше ты ничего не слышал? – спросила я.

– Об императорской семье – только это, – твердо сказал Луан.

По тону его было ясно, что он что-то недоговаривает. Тем не менее Луан плотно сжал губы, всем своим видом показывая, что будет молчать, и я отступила. Так или иначе, сегодня я приехала в первую очередь чтобы просто с ним повидаться!

– Спасибо тебе, братик, – нежно сказала я.

– Что это вы задумали, сестрица? – подозрительно спросил он.

– Я тебе все расскажу. Только немного позже, – пообещала я и сменила тему: – В любом случае, дорогой мой, от всего сердца поздравляю тебя с поступлением! Обязательно напиши матушке и отцу, что тебя выбрали старостой первокурсников. Они будут в восторге.

– Да чего уж там, – покраснел Луан.

Зная, что он совершенно не умеет принимать комплименты, я собиралась поддразнить его, но заметила, как алеет небо, и поднялась со скамьи. Близились сумерки. Луану нужно было идти на вечерние тренировки, а мне – возвращаться во дворец.

– Я приду к тебе снова, как только смогу, – пообещала я. – Но если что-нибудь случится – пожалуйста, сразу дай знать, хорошо?

– Вы уже уходите? – заволновался Луан.

– Тебе ведь тоже нужно на тренировку, – напомнила я.

– Можно и прогулять, – дерзко заявил он.

Я подняла брови:

– Вот, значит, как? С первого дня в академии нарушаешь правила? Ты что, хочешь нарваться на неприятности?

– О, не хочу, – усмехнулся братец. Похоже, перспектива возможных неприятностей, равно как и моя воркотня, его вовсе не беспокоила.

Я пыталась сохранять строгое выражение лица, но не выдержала и тоже улыбнулась. Закатное солнце запуталось в коротко стриженных темно-каштановых волосах брата, подсвечивая их пылающим ореолом. Я дотянулась до его чудесных локонов и погладила по голове, а потом вдруг произнесла то, о чем до сих пор смела лишь думать:

– Я тебя обязательно уберегу.

Луан, казалось, вовсе не удивился моим словам. Коротко кивнув, он взял мою руку в свои ладони:

– Так вы уходите, сестрица?

– Я должна идти, – сказала я.

– Конечно, идите, – эхом отозвался он.

– Тогда, пожалуйста, отпусти мою руку, – мягко напомнила я.

– Да, – послушно сказал он, но даже не шевельнулся.

Я посмотрела на свою кисть, захваченную в плен ладонями Луана, а потом заглянула ему в глаза. Луан решительно встретил мой взгляд. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом в его лице словно что-то расслабилось. Тем не менее он продолжал удерживать меня – без напряжения, будто для него не было ничего естественнее, чем баюкать мою руку в своих ладонях. Чего же он хочет от меня, в конце концов?

– Идите же, – наконец шепнул он, не отводя глаз от моего лица.

Отлично, но что насчет моей руки?..

В горле вдруг встал ком, и я испустила неловкий смешок. Следовало, пожалуй, напомнить ему, что старшую сестру нужно слушаться. Но я смотрела на Луана, и в груди теплело. Он ведь впервые в жизни уехал так далеко от родных. Стоит ли удивляться, что ему сейчас одиноко!

На щеках Луана играл румянец – вероятно, это были отсветы заката. С этой короткой стрижкой он выглядел совсем юным, и у меня снова защемило сердце. Я протянула свободную руку и вновь ласково коснулась его волос:

– Отпустишь, так пойду.

– А я отпустил, – тихо сказал он, не двигаясь.

– Врать нехорошо, – шепнула я.

Он было начал медленно разжимать пальцы, выпуская мою ладонь, и вдруг снова с силой сжал ее. Я вздохнула:

– Ну как же я уйду, если ты такой?

– Прошу меня простить, – послушно отозвался он.

Это прозвучало так церемонно-забавно, что я невольно улыбнулась, а потом свободной рукой пожала его запястье:

– Эй, я ведь приду еще!

Луан отпустил меня лишь после того, как я несколько раз поклялась приходить к нему хотя бы два раза в месяц. Я смотрела, как он уходит, по-военному чеканя шаг и то и дело оборачиваясь, и в конце концов ушла первой – иначе он так бы и смотрел мне вслед.

Когда я добралась до стоянки экипажей, она была уже совсем пустой – все давно разъехались. Я села в свою магирету и медленно повела ее вдоль улиц Шампани, любуясь открывающимися видами. В закатных лучах столица выглядела особенно элегантной. Нет, вечерами здесь не пахло сдобой, как у нас дома в Белуа, но тем не менее у столичных вечеров был свой особенный аромат. Ярко-оранжевое солнце медленно садилось за красные крыши старинных зданий. Еще немного – и окончательно стемнеет, небо усеют звезды. На улицах уже зажглись фонари, разгоняя мрак, – и все же, увы, они не становились безопаснее оттого, что были ярко освещены.

Прибавив скорость, я заторопилась на рынок неподалеку от Пятой авеню, где когда-то впервые повстречала Руперта. Отыскать ту самую улочку, на которой мы с ним чуть не подрались из-за пирожка, было несложно, но доброго торговца, давшего нам второй пирожок, я нигде не приметила. Впрочем, прилавки с горячими пирожками встречались на рынке там и тут, и вся стряпня на них была довольно аппетитной, пусть и немного отличалась по вкусу от лавки к лавке. Выбрав самого прилично выглядящего торговца с необычной бородкой клинышком, я купила у него три мясных пирожка в кульке.

Безусловно, для меня по-прежнему оставалось загадкой, почему императорской семье милы уличные пирожки. Будь у меня так много денег, как у Руперта, я бы ни за что на свете не стала их покупать! Но, с другой стороны, десять монет (а именно столько стоил купленный мной кулек) – не такая уж большая цена за расположение Руперта.

Сжимая в руках аккуратно перевязанный бечевкой сверток, я огляделась по сторонам. Стоял поздний вечер, и большинство торговцев закрывали свои лавки. Кому из них удастся пережить террор и продолжить торговать после того, как Руперт развернется во всю силу? Нет, император Расперих Первый не преследовал простых лавочников, но у многих из них были покровители среди дворянских семей, уничтоженных Рупертом. А если разорялись и гибли покровители – то банкротились и их вассалы.

Увы, я знала будущее. Знала, что в скором времени улицы этого города утонут в крови. Именно поэтому до смешного тихая и слабая наружность юного Руперта пугала меня еще больше. Что же так разительно изменит его?..

Вид пустых и гулких мощеных улиц действовал на нервы. Не нравился мне и с каждой минутой пустеющий городской рынок – полная противоположность нашим шумным, вечно оживленным рынкам на юге. Спешно вернувшись в ожидавшую меня магирету, я выехала на главную дорогу и, лихо повернув руль, направила ее в сторону шикарного проспекта, похожего на Пятую авеню, чтобы затем остановиться перед богато украшенным фасадом дома, где мне уже довелось побывать несколько месяцев назад.

Я очень хотела повидать Трисс перед возвращением во дворец, но, похоже, моим надеждам не суждено было сбыться.

– Трисс! – позвала я, стуча тяжелым дверным кольцом. Никто не отозвался. Я постояла еще немного, но за дверями царила тишина. Однако стоило мне, огорченно опустив плечи, начать спускаться по лестнице, как дверь распахнулась. На пороге стояла знакомая служанка.

– Госпожа де Белуа! – окликнула она.

Я обернулась:

– А, так ты дома. Трисс здесь?

– Нет, – замялась она. – Леди Беатрис сейчас нет, но… она скоро вернется. Не желаете ли войти и подождать ее?

Я молча кивнула и поднялась по ступеням.

День сегодня был жаркий, поэтому даже вечерний воздух на улице оставался совсем теплым. Тем не менее в доме Беатрис гулял прохладный ветерок, несомненно, магического происхождения. Что и говорить – в столице и впрямь любили побаловаться магией! Трисс была урожденной де Гортен, такой же южанкой, как и я, но вполне себе адаптировалась к столичным нововведениям.

Я подняла голову и обнаружила над самой люстрой какое-то колесо. Оно медленно вращалось, разгоняя по комнате прохладу.

– Как эта штука работает? – спросила я горничную.

– На магической энергии от сожженных прао, миледи, – ответила та.

Мне стало жаль бедных лягушек. Похоже, в столице их уничтожали в огромных количествах, ведь на энергии от их горения работали все магические штучки – даже магиреты. Лягушки-прао, случайное увлечение прежнего императора, были завезены им в столицу лет десять назад, а потом бесконтрольно расплодились и изрядно досаждали людям – вот их и жгли, где только могли.

Я стянула с плеч болеро, сняла чепец, положила их рядом на диван и стала ждать Трисс. Горничная принесла мне чаю и тарталеток. Я доедала уже третью тарталетку, когда послышались шаги: вернулась Беатрис. Войдя в комнату, она увидела меня, и ее глаза расширились от изумления, словно она никак не ожидала меня увидеть.

– Лари? – удивленно произнесла она.

– Давно не виделись, – улыбнулась я, поднимаясь ей навстречу.

Мы не встречались около полугода, но Беатрис была все так же прекрасна и утонченна. Аккуратно сняв с головы великолепную широкополую шляпку, украшенную разноцветными перьями, она передала ее служанке, а потом легкими шагами пошла мне навстречу. Ее талия, стянутая корсетом, была тонкой, как у муравья, и она двигалась грациозно, будто балерина. Мы с Беатрис были ровесницами, но, без сомнения, она уже стала настоящей леди.

Подойдя, она прищурила свои небесно-голубые глаза и оглядела меня с ног до головы, словно оценивая. Когда я вопросительно взглянула на нее в ответ, Трисс лишь беззвучно вздохнула и опустилась в кресло напротив.

– Так ты сегодня не во дворце? – спросила она.

– Нет, – сказала я. – В военной академии была церемония посвящения, и я… понимаешь ли, там Луан…

– О, я знаю, – перебила она.

Откуда она могла узнать, что Луан стал курсантом, если я никогда ей этого не говорила? Я нахмурилась, пытаясь разгадать загадку, а Трисс изящно прижала ко лбу узкую белую ладонь. Стало очевидно, что она очень утомлена, и я вдруг подумала: а стоило ли вообще приходить?

– Я видела тебя, – наконец проронила Трисс.

– Где? – не поняла я.

– На церемонии посвящения, – пояснила она. – Я тоже была там.

– Ты? Почему?

Вместо ответа она прикусила губу, отводя глаза, и что-то тихо пробормотала. Я разобрала лишь: «…сказал же, что никого больше не будет… так хоть я…»

Ее тонкие, будто восковые пальцы выстукивали по столешнице нервную дробь. Она замолчала, так и не окончив фразу, и резко спросила:

– Так чем я обязана твоему визиту?

– Ну, из-за Луана мне наконец дали увольнительную. – Я недоуменно пожала плечами. – Вот я и… заодно решила тебя… навестить.

Я запнулась, потому что, как ни рада была увидеть Трисс, она, похоже, отнюдь не воодушевилась моим визитом. И это при том, что Трисс много для меня сделала, была так добра ко мне, пока я не поступила на службу во дворец! Ее нынешний холодный прием сбил меня с толку. Я припомнила, что Трисс даже ни разу не навестила меня с тех пор, как я стала фрейлиной, хоть мы обе и служили в Красном дворце! И ладно я – в первые месяцы я привыкала к новой для себя обстановке, голова шла кругом, и мне было не до встреч с подругой. Но почему Трисс не сделала первого шага, ведь она-то уже давно на службе?..

– Вот оно что, – обронила Трисс в ответ на мое сбивчивое объяснение. – Так или иначе, прошу меня извинить. Как видишь, я немного устала.

Старательно избегая моего взгляда, она поднялась со своего места. Это было прямым предложением убираться, и я торопливо встала вслед за ней, подхватывая с дивана свои вещи.

– Кстати, верну тебе чепец, – смущенно сказала я.

– О, оставь себе, – мягко, но холодно отозвалась она.

Внезапно у меня возникло дежавю. В прошлой жизни тоже был момент, когда Трисс стала так же беспричинно холодна со мной. Тогда я даже не успела понять, что случилось, или расспросить о причинах – вскоре она вновь стала моей милой, веселой Трисс, и все забылось. Вот только нам обеим тогда было не по двенадцать-тринадцать лет, как сейчас, а четырнадцать… нет, пятнадцать. В общем, тогда я точно была старше, чем теперь.

Нахмурившись, я попыталась припомнить, при каких обстоятельствах между нами произошел прошлый разрыв и что послужило его причиной.

– Трисс, – позвала я, – что-то не так?

– Нет, – сухо ответила она.

– Ты злишься, что я служу принцессе Лаперте, а не Найджел? – задала я прямой вопрос. – Тебе это не нравится?

Трисс медленно повернулась ко мне. Ее изящный подбородок дрогнул. Ну конечно, она же доверенное лицо принцессы Найджел, а происхождение матери Руперта во дворце – секрет Полишинеля. Даже если Трисс ничего не знает наверняка, уж точно слышала пересуды.

Трисс вдруг протянула руку и с неожиданной силой сжала мое плечо.

– Лари, – ласково сказала она. – Лари, запомни: мне все равно, кому ты служишь.

– Тогда почему ты злишься? – в отчаянии спросила я.

– Я не злюсь! – с жаром возразила Трисс. – Я просто… не ожидала…

– Чего?

– Что Луан в самом деле… Нет-нет, – перебила она себя. – Тебя все это не касается. Прости…

Как меня не могло касаться что-то, в чем замешан Луан? Растерянная, я было схватила Беатрис за руку, но она, резко отшатнувшись, выбежала из гостиной и метнулась вверх по лестнице, ведущей в дальние комнаты, – только каблучки застучали по ступеням. Она так спешила, что даже не попрощалась.

Я постояла посреди пустой гостиной, глядя туда, где только что была Беатрис, а потом медленно вышла из особняка. На глаза наворачивались слезы. Оставалось только надеяться, что, как и прежде, моя Трисс вернется ко мне сама. И что на сей раз я хоть что-нибудь пойму.