Я открыла глаза.

Первым, что я увидела, было окно, выбеленное стужей до такой степени, что пробирал озноб от одного только взгляда на него. Заиндевелое, оно словно скрывало от меня какую-то тайну. За стеклом танцевали снежные вихри. Полумрак комнаты пронизывал одинокий солнечный луч, проникший сквозь крошечную щель в стене вместе со струйкой ледяного воздуха. Тонкий, словно нить, он был очень ярким. Зимы в Бельфернийской империи всегда жестокие, но при этом не менее солнечные, чем лето.

Свет. Яркий луч света. Стоило мне чуть повернуть голову, как я увидела снег за стеклом. Тонкая струйка морозного воздуха, попавшая внутрь вместе с солнечным лучом. Снег. Зима.

Зима!..

Я бездумно всматривалась в белый пейзаж за окном, но мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что именно я видела. Я даже не понимала, что открыла глаза, потому что это было лишено всякого смысла.

Я ведь умерла.

Я зажмурилась, призывая проклятия на голову императора. До последней своей минуты я смеялась ему в лицо, а он лишь хмурился, выслушивая мои дерзкие оскорбления. Но вот что странно: в день моей смерти стоял жаркий летний полдень. Сейчас же за окном со всей определенностью раскинулся зимний пейзаж.

Мне вдруг показалось, что я уже видела когда-то это окно, и я удивленно подняла брови. Да и эта комнатка в оливково-зеленых тонах мне явно знакома!

– Госпожа Ларриет!

Пока я пыталась собраться с мыслями, дверь с громким стуком распахнулась, и в комнату торопливо вошла какая-то женщина. Едва заслышав ее голос, я резко села на кровати:

– Няня?

– Проснулись уже?

Виконтесса Коэн, моя добрая няня! Она погибла прошлой осенью, когда их с супругом карета разбилась в дороге. Что же это такое?.. Получается, я в раю? Я, конечно, не заслуживала своей смертной казни, однако и такой праведной жизнью, как няня, тоже не жила.

– Нянюшка! – Я бросилась к ней, смеясь от счастья.

– Ну-ну! – отвечала она мне. – Да что это с вами сегодня? И поднялись-то так рано! День рождения у вас – вот, верно, и не спалось!

– День рождения?.. – переспросила я.

Разве на небесах бывают дни рождения? Да и умерла я летом, а день рождения у меня зимой. Разве что, пока я была на небе, не заметила, как пролетели остаток лета и осень. Я повторила свой вопрос, но няня только вздохнула:

– Да одевайтесь уже поскорее. Не холодно вам было ночью?

– Нет, не холодно!

– А то я уж велела Бойду принести дров побольше, чтобы нашей госпоже не замерзнуть, – добавила она.

– Бойд? – поразилась я. – И он тоже здесь?

Неужели мерзавец-император не пощадил даже нашего Бойда, графского управляющего, который точно ни в чем не был виноват? Меня охватило чувство собственной беспомощности пополам с острой жалостью.

– Ох, ну конечно же, Бойд здесь, – ответила няня и взглянула на меня в замешательстве. – Или вы о чем, госпожа? О его отпуске? Так он его когда отгулял-то!

– Отпуск? – переспросила я.

– Ну свадебный, – объяснила нянюшка. – Они с супругой ездили в путешествие – вы уж поймите, госпожа, дело-то молодое.

Но Бойд женился семь лет назад. Что еще за супруга? Он что, на небесах нашел себе другую? А ведь с Эмили они, бывало, ворковали, словно два голубка! Вот ведь и вправду, человеческая душа – потемки!

– Ну что ж. – Я фыркнула. Мужчинам, как видно, верить нельзя! – Свадьба так свадьба!

Не знаю, расслышала няня мои последние слова или нет – она уже заправляла кровать, бормоча:

– Его светлость-то уж тоже… ну проштрафилась юная госпожа в учебе, так что ж ее теперь – накануне самого дня рождения запирать в эдакую комнатенку?..

Слушая недовольное, но такое ласковое и родное ворчание няни, я начала глупо улыбаться. Как же сильно мне не хватало этой доброй, заботливой женщины! Нянюшка как раз наклонилась, застилая мою постель. Я обняла ее со спины и крепко-крепко прижалась. Как тепло! До чего же мне повезло, что она тоже здесь, на небе!

– Нянечка, – сказала я, пряча лицо в ее одежде. – Я так по тебе соскучилась!

– Ну-ну-ну, – с притворной строгостью сказала она. – Что это вы у нас, госпожа: чем дальше, тем ребячливее!

– Впадаю в детство! – засмеялась я, продолжая крепко обнимать ее.

Нянюшка, в свою очередь, как ни в чем не бывало продолжила застилать постель, не пытаясь избавиться от моих объятий. А я просто боялась разжать руки, боялась, что стоит мне отпустить ее, как она исчезнет.

Закончив с постелью, няня ловко повернулась, оставаясь внутри кольца моих рук.

– Ну что такое, госпожа? – ласково спросила она. – Не сон ли дурной вам приснился?

– Нет, – сказала я. – Не сон. А что, похоже, что мне снились кошмары?

– Ой, да что ж, с чего бы! А только ведь и молодому хозяину нынче дурные сны снятся.

– Какому молодому хозяину? – растерянно спросила я.

– Как это какому? – в свою очередь поразилась няня. – Ну какой тут у нас есть еще молодой хозяин – братец ваш младший, мастер Луан!

Мои глаза стали совсем круглыми от удивления. Не может быть! Вот Луану на небе точно не место! Я не могла поверить, что мой брат попал в рай, хотя в том, что мы сейчас на небесах, не сомневалась.

– Так Луан здесь? – спросила я няню.

– Ну что за глупые вопросы, госпожа! Конечно, он здесь. Где же еще быть молодому господину, как не в графском поместье!

– Да как он смог попасть на небо? – пробормотала я и вдруг осеклась, осознавая, что только что сказала няня. – Где, ты сказала, мы находимся? – медленно переспросила я.

– Как где? В Бельфернийской империи, вестимо! В имении графа де Белуа, вашего батюшки. А это вот место, где мы с вами сейчас, – чердак во флигеле имения. – Нянюшка ласково провела указательным пальцем по моим нахмуренным бровям, разглаживая их. – Да что с вами, милая моя? Не проснулись еще, что ли?

– Так мы… в имении?

Наше имение сгорело до основания – кто-то его поджег – месяц тому назад, в тот самый день, когда схватили отца и брата. Я своими глазами видела дочерна обугленные руины на месте дома.

Невозможно. Я положила руку на грудь, пытаясь успокоить колотящееся сердце, и оглядела комнату. Да, я определенно ее узнала. Это была «комната для наказаний», в которой меня и Луана иногда запирал отец, когда нам случалось в чем-нибудь провиниться, – старый, пыльный чердак отдельно стоявшего флигеля в нашем имении. Я всегда боялась оставаться здесь одна, в темноте. Вот только мне не случалось бывать в этой комнате с тех самых пор, как мне исполнилось двенадцать.

– Госпожа Ларриет? – Голос няни вывел меня из задумчивости.

– А какой сегодня… нет, – оборвала я себя. – Няня! Сколько мне лет?

– Как же! Сегодня день вашего рождения, стало быть, уже двенадцать.

– Двенадцать?! – Я замерла, побледнев.

Няня с тревогой всматривалась в мое лицо.

Нет, нет, нет! Не может быть, что мы сейчас в нашем поместье и мне двенадцать лет. Я ведь умерла в восемнадцать!

Не отвечая на тревожный нянин взгляд, я бросилась к дверям. Если мы действительно в поместье, если это «комната для наказаний», то рядом должна находиться еще одна, в которой спал Луан. В детстве мы с ним дружили, и он всегда ночевал в соседней комнате, когда меня за какую-либо провинность отсылали во флигель. Луан знал, как сильно я боялась оставаться одна в этом мрачном месте.

– Луан! – срывающимся от волнения голосом позвала я.

Соседняя комната была заперта. Охваченная страхом, я беспорядочно заколотила кулаками по массивной двери из красного дерева. Будь там! Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, окажись там!

– Луан! – кричала я. – Луан, это я, Ларриет! Открой! Луан, ты там?!

Меня душили подступающие рыдания. Я хотела снова увидеть младшего брата. Рай это или ад, мне было все равно, я просто хотела еще раз увидеть своего Луана, с которым даже не успела попрощаться, перед тем как его отправили на гильотину.

– Луан!

– Что такое?

Тяжелая дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился заспанный, наспех одетый мальчик. Он отличался от того крепко сложенного юноши, каким я запомнила брата, но детские черты его, без сомнения, напоминали Луана. Да нет, конечно же, это и был Луан. Лицо мальчика почти до половины скрывали растрепанные кудри – не такие, как у меня, легкие и светло-каштановые, а густые, темно-шоколадные фамильные локоны де Белуа.

Я порывисто обняла брата. Он с недетской серьезностью посмотрел на меня снизу вверх, слегка озадаченный такой внезапной нежностью.

– Сестрица, вам что, приснился дурной сон?

С тех пор как мне исполнилось десять, брат обращался ко мне исключительно на «вы». Я пыталась с ним спорить, запрещать ему, злилась, даже скандалила – все без толку. Он не изменял этой несчастной привычке до самого последнего дня своей жизни. И кто бы мог подумать, как сильно меня однажды обрадует это его «вы»! Смеясь и плача, я поцеловала его:

– Доброе утро, Луан!

– С днем рождения, сестрица! – серьезно ответил он, вытирая мои слезы своей тоненькой, будто веточка, рукой.

* * *

На постели меня ожидало платье, аккуратно разложенное кем-то из горничных, – зимнее, из тяжелого зеленого бархата. С ним хорошо сочеталась светло-зеленая лента, тоже бархатная, с помощью которой я забрала волосы в высокий хвост. До этого момента я не чувствовала холода, но стоило мне взять в руки этот теплый, красиво расшитый золотыми нитями наряд, как я внезапно осознала, насколько раздета, ведь на мне сейчас была лишь тонкая сорочка-неглиже, которую я надевала на время сна. И тут же я поняла, почему няня не возражала против объятий, хотя мне стукнуло уже двенадцать и я была вовсе не маленькой. Я всегда страшно мерзла.

Трясясь и стуча зубами от холода, я торопливо продела голову в горловину платья. Конечно, графской дочери подобало дождаться личной горничной, а потом с надутым лицом позволить себя одевать. Вот только из-за сурового нрава отца, не признававшего никакой роскоши, собственных горничных у меня отродясь не водилось.

Няня, которая как раз вернулась с водой для умывания, хотела было помочь, но к тому моменту я уже натянула платье.

– Ох, госпожа, – вздохнула няня. – И когда вы научились сами одеваться?

– Так ведь мне уже двенадцать! – заявила я.

Вообще-то, я начала управляться со своей одеждой, когда мне исполнилось четырнадцать – через два года от времени, в котором я находилась сейчас. До того, разумеется, я тоже умела одеваться сама, но именно в четырнадцать впервые ощутила, что мне уже не нужна чужая помощь. Однако сейчас для няни я решила сделать вид, что просто отчаянно стремлюсь к самостоятельности. Глядя на ее озадаченное лицо, я пожала плечами:

– Нянечка, я ведь уже взрослая!

– Да уж, – проговорила няня. – Пожалуй, наша госпожа и впрямь стала совсем взрослой…

Я думала, что она будет рада за меня, но ее лицо стало печальным – даже печальнее, чем прежде. Она заставила себя улыбнуться. Мне невыносимо было видеть ее грусть и эту вымученную улыбку, поэтому я шагнула к няне и потребовала:

– Обними меня!

– Что? – растерялась она.

– Мне холодно! – заявила я. – А ну-ка, обними меня, няня!

Несмотря на мой командирский тон, няня, казалось, была растрогана этим безапелляционным требованием. Стоило ей без лишних вопросов прижать меня к своей груди, как я дернула за ленту в волосах и распустила самостоятельно сделанный хвост.

– А теперь, – скомандовала я, – раз уж я сама оделась, расчеши-ка меня как следует и надень туфли!

– Вот оно как! – удивилась няня. – А кто это тут недавно говорил, что уже совсем взрослый?

– И умой меня, – напомнила я.

– Ладно уж, – проворчала она. – Только сегодня. Ради вашего дня рождения.

Несмотря на это ворчание, когда няня усадила меня за туалетный столик перед зеркалом, я заметила в его отражении, что ее лицо немного прояснилось. Мы с Луаном день ото дня становились старше, и наша няня не могла скрыть своей печали, хотя мы, как и все дети, только и мечтали поскорее вырасти. Чем чаще отец напоминал нам о долге и обязанностях аристократов, тем сильнее я мечтала о том времени, когда стану взрослой леди и сама буду управлять своей жизнью. Но лишь теперь я поняла: когда стану взрослой, моя няня уже не сможет быть со мною рядом, как прежде.

– А что, может, мне и заплести вас? – поинтересовалась няня.

– Да, пожалуйста! – попросила я. – У тебя косы получаются куда красивее, чем у Дороти.

Несмотря на то что этим сравнением я просто хотела сделать няне приятное, я не покривила душой. Дороти частенько не удавалось справиться с моими локонами, она лишь еще больше их запутывала. Я украдкой взглянула в зеркало, замечая довольное выражение лица няни, и улыбнулась: мои слова, которые, вероятно, немало огорчили бы бедняжку Дороти, явно согрели ей сердце.

– Нянюшка, – сказала я. – Когда я вырасту и ты уедешь к себе домой, приезжай к нам в гости часто-часто!

Она тихо засмеялась в ответ на мою просьбу, и я опустила веки, слушая, как ее смех мягко наполняет комнату. Няня ласково прочесывала мои волосы щеткой, и мне было так хорошо! Как же давно моей головы не касались добрые нянины руки! Она ведь вернулась к себе на родину, в Коэн, когда мне исполнилось пятнадцать. А потом погибла. Я крепко зажмурилась, поклявшись себе, что теперь не разрешу няне и близко подходить к запряженным экипажам.

– Когда это случится, моя хорошая, то и вы уже в графском имении жить не будете, – помолчав, ответила она.

Я тихо фыркнула. Я-то знала, что не выйду замуж. Несмотря на то что де Белуа были весьма знатным родом, ко мне попросту не сватались. Это было так странно, что на этот счет даже судачили: не нашлось ни одного мужчины, который пожелал бы вступить в союз с родом де Белуа через брак со мной.

Даже сейчас, когда я об этом вспоминала, такое положение казалось непонятным и унизительным. На Луана, который был младше меня на год и которого как мужчину вообще меньше торопили с браком, с пятнадцати лет под всевозможными предлогами вешались поклонницы из самых разных семейств. Венцом моих успехов на этом поприще было предложение руки и сердца от какого-то захудалого баронишки из дальних краев, чьего имени при дворе никто слыхом не слыхивал.

Я была предельно обыкновенной. Высокородная наследница светлейшего графа де Белуа, снискавшего уважение аристократии и простого люда. Единственная дочь в роду, в котором даже в побочных ветвях рождались одни сыновья. Ни в моем облике, ни в моем нраве не было ровным счетом ничего необычного, не считая разве что некоторой вспыльчивости.

Я была жесткой, упрямой и довольно неласковой – во многом точь-в-точь отец по характеру. Разумеется, это отвращало от меня мужчин. Однако подобные несущественные мелочи никак не могли препятствовать аристократическому браку. Любые мои недостатки должно было с лихвой покрыть имя отца, графа де Белуа. В конце концов, почти у всех молодых избалованных аристократок нрав был далеко не сахар!

Отчего же в таком случае я столь низко оценивалась на рынке невест? Этого я не могла понять ни тогда, ни сейчас. Впрочем, теперь, в отличие от прошлого, меня это не волновало. Отныне главной целью моей жизни стало выживание. Если я не выйду замуж – ничего страшного. Чем выплакивать глаза оттого, что никто не желает взять меня в жены, я лучше брошу силы на защиту семьи де Белуа.

Подвязав красиво заплетенную няней косу с помощью ленты, которую до этого крепко стискивала в кулаке, я взглянула на свое отражение в зеркале. Детские черты моего лица не вязались с застывшим выражением, которое оно приняло.

Добрый супруг? Без надобности. Пышные платья? Не впечатляли меня и прежде, а теперь и подавно.

Я никогда не интересовалась политикой. И понятия не имела, каков статус моего отца среди прочих аристократов или какие у него отношения с императором – тем самым, кто погубил нашу семью, а ныне был еще только принцем. Теперь мне жизненно необходимо предстать в хорошем свете перед безумным правителем, которого я до сих пор видела только издали на балах. Следовательно, настала пора разобраться в политике.

«Проклятый ублюдок, – подумала я. – Что такого мог совершить мой отец, что ты посмел обвинить его в позорнейшей измене?!»

Услышь няня мои мысли, она, вероятно, упала бы без чувств, поэтому я прикусила язык, скрипнув зубами. Как бы сильно я ни ненавидела его, я намеревалась говорить этому ублюдку именно такие сладкие речи, которые он хотел слышать. При помощи лести, щедро сдобренной медом и патокой, я вместо своего отца собиралась защитить семью де Белуа.

Кстати, сколько императору сейчас лет?

Я стала вспоминать. Кажется, он был старше меня на год или два. Стояла осень, а ему было шестнадцать, когда его публично именовали наследником трона и впервые показали народу. Это уже потом, после коронации, будучи императором, он будто с цепи сорвался, а пока еще даже не был наследным принцем и, видимо, берег силы. Яви он сейчас свою жестокость, как сделает потом, – об этом ходили бы слухи, которые волей-неволей услышала бы и я. Но слухов не было. И мне сейчас только двенадцать. Значит, он еще даже не наследный принц.

– Няня, – сказала я. – А сколько сейчас лет принцу Руперту?

Я никогда не думала о наследном принце, обитавшем в Шампани, столице нашей империи. Хотя для девушки из знатного рода вполне естественно мечтать о том, чтобы однажды, будто в сказке, стать принцессой, особенно когда глаза загораются при упоминании кого-нибудь из принцев. Но я обходилась общим знанием генеалогии императорского рода, да и то лишь потому, что этого требовал домашний учитель. Разумеется, ни о какой особенной преданности императорской семье речи не шло. И тем не менее возненавидеть меня до такой степени, чтобы казнить за равнодушие, было вопиющей несправедливостью!

Я стиснула зубы, сглатывая подступающую к горлу горечь, и стала ждать ответа няни. Ее, однако, озадачил мой вопрос. Я уже собиралась повторить его, когда няня меня опередила.

– Принцу Руперту? – переспросила она.

– Ну да, – ответила я. – Руперту Эдгару Расперу Вельнеруму. Единственному сыну ее величества.

Император Расперих Первый – так его назовут при коронации. Имя, которое войдет в историю Бельфернийской империи как имя свирепого и порочного тирана.

Няня, однако, покачала головой, словно слышала его впервые.

– Вы, может, имеете в виду принцессу Лаперту? – спросила она. – Единственную дочку императрицы?

Это еще что такое?..

– Дочку?! – Я нахмурилась.

– Ну да, дочку, – повторила няня. – Принцессе Лаперте в этом году исполняется тринадцать. Видеть ее мне не довелось, но, говорят, она раскрасавица.

– То есть других детей у императрицы нет?

– Насколько мне известно, нет. – Няня пожала плечами.

Внезапно я вспомнила, почему ничего не знала об императоре прежде, чем он стал наследным принцем. Принц Руперт, человек, впоследствии ставший императором Расперихом Первым, ранее был вынужден скрываться под видом принцессы. То была уловка императрицы Ардель: у нее не имелось родственников, которые могли бы выступить в поддержку принца, и, чтобы защитить его в притязаниях за трон, она придумала для него женскую личину.

И как я могла об этом забыть! Я вспомнила, в каком шоке пребывали все, когда это открылось. В особенности принц Арнульф, который уже поверил, что титул наследного принца у него в кармане, и весьма болезненно рухнул с небес на землю. Я с силой прикусила себе палец, злясь на собственную безголовость, и няня с испугом схватила меня за запястье:

– Ох, госпожа, да что же вы!

– Это я сержусь на себя, что не смогла запомнить имя нашей единственной принцессы! – выкрутилась я.

– Ничего удивительного, – возразила няня. – Откуда ж? Ваш батюшка, граф, большую политику не жалует, а вы сами еще только начали брать уроки у мадам Крисси.

Ох, эта мадам Крисси…

Я непроизвольно нахмурилась, стоило только услышать это имя. Оно было мне неприятно. Крисси Остин была нашей домашней учительницей. Строгая и требовательная, она вместе с ласковой няней отвечала за мое образование. Мадам Крисси, образец истинной бельфернийской леди, свято верила, что мягкость, абсолютная покорность своему супругу, а также почитание императорской семьи – главные добродетели всякой женщины.

Ласково постучав пальцем по моему нахмуренному лбу, нянюшка широко улыбнулась и сообщила, что мой утренний туалет окончен. Я не могла не улыбнуться в ответ, а затем, вскочив с места, закружилась по комнате.

– Наша госпожа – просто глаз не отвести! – сказала няня, любуясь мной.

– Я-то? – Мне оставалось только удивиться.

– Само собой, – ответствовала няня. – Да вы у нас лучше принцессы Лаперты, даром что та первая красавица во всей империи!

В голосе няни прозвучали нотки почти материнской гордости. Ее собственная дочь умерла от болезни совсем маленькой, когда ей не было и годика, и уже после этого виконтесса стала моей няней. Немудрено, что она относилась ко мне практически как к родной дочери. Что ж, как говорится, и ежихе ее ежата милее всего кажутся!^[1] Вот и в глазах няни я выглядела самой красивой девочкой на свете.

В детстве я, конечно, отчасти верила ее словам, но даже тогда понимала, что все-таки не отличаюсь особенной красотой. Вероятно, моя внешность как раз и была одной из причин, по которой ко мне не сватались.

– Это неправда! – заявила я. – Ничего я не красивая!

– Да честное слово! – возразила нянюшка, глядя на меня с обожанием. – Вы ведь прехорошенькая! Вот гляньте-ка в зеркало!

Я знала, конечно, что была некрасива, но кому не понравятся комплименты! Смущенно улыбнувшись, я взглянула на свое отражение.

Сейчас, будучи еще ребенком, я выглядела значительно лучше, чем Ларриет из будущего. Мои щеки были нежно-розовыми, словно персик, и чуть припухшими, что добавляло мне очарования, а взгляд темно-карих глаз искрился той непосредственностью, которая свойственна одним лишь детям. Нет, я была далеко не красавицей, но из зеркала на меня смотрела весьма милая девочка, и очаровательное платье с лентами очень ей шло. Неловко было признавать, но, пожалуй, вид у меня был довольно-таки кукольный. Я глупо улыбнулась и разгладила свои красиво заплетенные няней косы.

– Ну что? – торжествующе спросила няня. – Ведь хороша же моя госпожа?

– Ну… пожалуй, да, – вынуждена была признать я.

Во взрослом возрасте я стала далеко не красавицей. Я была худой и мрачной – весь мой характер отражался на лице. Благодаря спартанскому воспитанию отца я даже пудрой никогда не пользовалась. В детстве я еще упорствовала в таких девичьих уловках, как повязывание ленточек или вплетение в волосы цветов, но потом решила носить безыскусную взрослую прическу, а одеваться стала в простые коричневые платья прямого кроя и без единого украшения. Я считала, что именно так следует одеваться девушке, которая воплощает собой образец аристократки. Просто убранные каштановые волосы, карие глаза, ничем особенно не примечательные черты лица – неудивительно, что молодые люди на меня не заглядывались.

И при этом в списке смехотворных обвинений, которые были предъявлены мне перед казнью, самое смехотворное – расточительность – стояло на первом месте! Полагаю, это обвинение извлекли исключительно из тех двух фактов, что я была аристократкой и женщиной. Раз я женщина, значит, люблю блеск драгоценностей; раз я аристократка, то наверняка мотовка. В самом деле, зачем обращать внимание на мой подлинный образ жизни! Подписать приговор не глядя – и ладно. С бессмысленной жестокостью император одним махом растоптал и доброе имя моего рода, и мое собственное, пусть и скромное, но все же человеческое достоинство.

О, мерзавец!

Я с ненавистью выдохнула сквозь зубы, сдерживая ругательства, которые сами собой приходили на ум при одной мысли о моем палаче. Расточительство?.. Ну, я покажу ему, что такое расточительство. Мои глаза засветились предвкушением, когда я представила, как сойдусь с ним ближе и заставлю его тратить деньги без счета. Ведь за исключением нынешнего императора, императрицы и их приближенных, похоже, только мне известно, что принцесса Лаперта на самом деле принц Руперт, наш будущий правитель.

В голову пришла было идея пустить слух о тайне «принцессы Лаперты» в стане принца Арнульфа, чтобы заранее устранить Руперта, но вряд ли мать Арнульфа, урожденная герцогиня Арнбах, поверит словам ребенка, которым я сейчас, увы, являюсь. К тому же амбициозная и опытная герцогиня хотя бы раз сама должна была задуматься, не переодетый ли юноша Лаперта.

Герцогиня и принц Арнульф проиграли в той подковерной, но жестокой игре, которая велась вокруг императорского престола в Бельфернийской империи, и ценой их поражения стала смерть. Герцогиня задохнулась во время пожара. На первый взгляд все выглядело как несчастный случай – но я, испытавшая жестокость императора на себе, не сомневалась: ее гибель неслучайна. Принц Арнульф последовал за матерью: его лично гильотинировал император, после того как жестоко расправился со всеми родственниками Арнульфа по материнской линии.

Принц Руперт – вот кто стал… нет, еще только станет! – новым императором. Когда на карту был поставлен императорский престол, Руперт вначале тихо, как змея, залег на дно, чтобы никто не сумел его тронуть, а потом, когда настало время действовать, ни перед чем не остановился, чтобы выжить. Ныне он пока скрывается под унизительной личиной девицы. Но придет время – и он пойдет к трону с огнем и мечом, и меч его будет разить, словно жесточайшая из ледяных зим нашей империи.

Я не могла придумать ни одного способа избавиться от этого жестокого зверя, прежде чем он превратится в безумного императора. А если он все-таки доживет до своего воцарения, то и мне нужно каким-то образом избежать кровавой резни, которая ждет мою семью. Но как?

По всей видимости, единственный для меня способ уберечь отца от гнева императора – не уповать на совесть, которой у этого подлеца отроду не бывало, и не говорить ничего прямо, а, напротив, буквально утопить его в водопадах сладчайшей лести.

* * *

Вроде бы справляли день рождения двенадцатилетней девочки, но количество гостей, наводнивших графское поместье, поражало воображение. Вероятно, на самом деле это были люди из разных политических партий, пришедшие заручиться благосклонностью моего отца, который сохранял нейтралитет в политике – и сохранил его до самой смерти. Будучи ребенком, я не замечала всего этого и просто хлопала в ладоши от радости, что столько людей собралось отпраздновать мой день рождения. Дурочка!

Я проклинала свою наивность. Двенадцать лет – это, конечно, совсем мало, и все-таки я могла быть немного проницательнее! Мне следовало понимать, что есть какая-то причина для того, чтобы множество стариков-аристократов, которых я никогда не видала, вдруг накупили кучу подарков и все разом приехали на детский праздник в поместье Белуа.

Интересуйся я хотя бы немного политикой, может, осознала бы, что наш император – жестокий безумец. Вместо того чтобы гордиться непреклонностью отца, мне следовало обеспокоиться, к каким последствиям приведет его упрямое нежелание гнуть спину перед кем бы то ни было.

Ничего этого я не делала. Считая, что аристократ в первую очередь должен заботиться о своем поместье и подавать окружающим нравственный пример, я не задумывалась, каково положение моего отца в свете и какая ответственность на нем лежит. Граф де Белуа, возможно, и не собирался выходить на политическую арену; но отец не понимал, что, несмотря на его собственную позицию, ни император, ни другие аристократы с этой арены сходить не намерены.

Мой отец мог быть замечательным человеком, но в мире не существует людей без недостатков. Я этого не понимала. Я слишком доверяла ему, считала, что он защитит нашу семью от любой напасти – забывая при этом, что он всего лишь человек, и не осознавая, насколько тяжела ноша на его плечах.

Я отыскала отца в толпе, заполнявшей зал. Его лицо показалось мне застывшим: вероятно, его раздражал бесконечный хоровод аристократов вокруг. Мой дорогой отец сейчас был куда моложе, чем в день своей казни, и я усилием воли подавила подступающие к горлу слезы. Волосы у него были точно такого же оттенка, что и кудри Луана, – темно-каштанового, теплого, самого моего любимого цвета.

Прими отец в свое время сторону нашей идеальной императрицы – выжил бы тогда род де Белуа? В ответ на эту глупую мысль я только покачала головой. Де Белуа с давних времен служили опорой старой аристократии, но граф де Белуа, мой отец, ценил свой нейтралитет едва ли не больше жизни. Честный и прямой от рождения, он никогда бы так легко не изменил своим принципам.

Нет. Единственный человек, который может, вернувшись в прошлое, изменить в нем что-либо, – это я сама. Император родился жестоким зверем – таковым он и останется; и мой отец тоже будет таким, каким появился на свет, и не поменяется ни на йоту. Отец не станет подчиняться безумным приказам императора, даже если его детям будет грозить гибель. А значит, меняться придется мне.

Это я буду защищать род де Белуа.

Подобрав подол платья, я бросилась к отцу.

– Папа!

Мое появление первым заметил телохранитель отца, сэр Герман. Он коснулся его плеча, прерывая беседу с незнакомым мужчиной, и указал на меня. Отец обернулся и нахмурился – он явно собирался отчитать меня за то, что я посмела прервать взрослый разговор. Весело кивнув Герману, я бросилась в объятия папы, игнорируя суровое выражение его лица.

– Ларриет, – сухо сказал отец. – Подходя ко взрослым, следует поздороваться.

– Здравствуйте, – быстро бросила я папиному собеседнику, который, казалось, застыл при звуках резкого голоса отца, и снова обернулась к папе, порывисто целуя его в щеки, в жесткую бороду – всюду, куда могла дотянуться.

– Отец, папочка, я так по вам соскучилась! Вы здоровы? С вами все хорошо? – засыпала я его вопросами. – Вы выглядите уставшим!

Отец, кажется, был слегка ошарашен таким неожиданным приливом нежности с моей стороны, и немудрено: я по натуре была не очень-то ласкова.

– Вижу, ты весьма рада своему дню рождения, – наконец сказал он значительно более мягким тоном, гладя меня по голове.

Я спрятала лицо у отца на груди, украдкой вытирая выступившие слезы.

– Отец, живите долго-долго, – прошептала я.

– Ваша светлость, похоже, дочь к вам весьма привязана.

Я обернулась к говорившему. Это был мужчина, с которым отец беседовал до моего появления, – с прямой осанкой, будто проглотивший палку. Криво усмехаясь, он наблюдал за излиянием дочерних чувств. При ближайшем рассмотрении он показался мне знакомым. Я нахмурилась. Кто бы это мог быть?

– С днем рождения, леди Ларриет. Луис Баден к вашим услугам, – вежливо поклонился мне мужчина.

Едва услышав имя, я вспомнила, что знаю этого человека. Луис Баден. Верный пес императора, без единого унаследованного титула ставший во главе имперских рыцарей. Именно он бросил моего отца и Луана в тюрьму, не потрудившись даже объяснить им хоть что-нибудь.

Я безмятежно улыбнулась, укрывая в складках платья сжатые до белых костяшек кулаки. Ублюдок! Я еще не забыла, как проклинала тебя!

– Благодарю вас, сэр Баден!

В ответ на мои слова его лицо вдруг потемнело.

– А как вы поняли, что я рыцарь, юная леди? – поинтересовался он, медленно поглаживая свою бородку.

Хороший вопрос! Мы встретились в первый раз, а у него нет при себе меча. Откуда я могла знать, что он рыцарь, и почему назвала сэром? Вернусь в свою комнату – нужно будет еще раз укусить себя за палец! Ругая себя на чем свет стоит за неосторожность, я широко раскрыла глаза, изображая наивное удивление:

– Вы такой благородный! А раз благородный – значит, наверняка рыцарь!

Луис добродушно рассмеялся. Похоже, мой детский комплимент пришелся ему по душе.

– Вы тоже, юная леди, весьма милы, – любезно сообщил он.

– Знаю! – заявила я и высоко задрала нос, чтобы показать, что не желаю с ним слишком уж любезничать.

Ох… Но, кажется, теперь я выглядела невоспитанной. Я оглянулась на отца, ожидая, что он отругает меня за дерзость, но тот все еще улыбался. Похоже, так подействовал мой прилив нежности к нему. Вот это да!

– Папа, я голодна, – капризно заявила я, закрепляя успех.

– Да, конечно, – мягко сказал отец, приобнимая меня за плечи. – Давай-ка поедим. Луис, вы нас извините?

Выскочка из низов и верный пес императора Баден осклабился, словно не уловил прямого намека:

– Кстати сказать, пожалуй, я тоже проголодался. Юная леди разрешит мне составить вам компанию?

Вопрос был задан тоном, который всерьез не предполагал отказа. Сэр Баден пока еще не стал значительной фигурой на доске, ему еще не пожаловали рыцарства, но он уже готовился превратиться в разящий меч его величества Распериха Первого. Люди любили сэра Бадена за его обходительный нрав – что там, он был приятен даже моему недоверчивому отцу. И уж конечно, он верил, что ему не составит труда понравиться ребенку вроде меня.

Вот только я, услышав его вопрос, громко фыркнула. Я не могла забыть, как он, послушный приказу своего императора, предал доверие отца и отправил его вместе с моим братом на смерть.

– Леди не разрешит, – сказала я ему.

Лицо Бадена омрачилось, он не ожидал подобного ответа. Испытывая удовольствие оттого, что сумела задеть его, я, однако, добавила извиняющимся тоном, избегая встречаться с ним взглядом:

– Я просто хочу поесть наедине с отцом. Надеюсь, вы меня извините.

Отец ничего не сказал, но, похоже, почувствовал мою неприязнь к Бадену. Когда тот отошел, сухо и довольно небрежно поклонившись нам на прощание, я стиснула отворот отцовского камзола:

– Папа!

– Он что, тебе не по нраву? – прямо спросил отец.

– Да… Пожалуйста, будьте осторожны с этим человеком! – пробормотала я. – У меня… у меня очень-преочень нехорошее предчувствие на его счет.

Мой отец был не из тех, кто отмахнулся бы от чужих слов только потому, что это были слова ребенка, но и выслушивать необоснованные обвинения он определенно не желал. Решив на будущее, что мне нужно хорошенько присматривать за отцом, я вывернулась из его рук и шагнула к столу, который ломился от разнообразных яств.

– Ого! – восхищенно сказала я. – Марсель, как видно, постарался на славу!

Брови отца поползли вверх.

– Марсель? – удивленно переспросил он.

Ох, точно. Марсель пока еще был всего лишь помощником повара. Я торопливо помотала головой:

– Не Марсель, конечно же, а наш главный повар, Вернер! Марсель, наверное, я не знаю… резал салаты.

Кусая себя за язык, я заняла место во главе стола. Больше всего на свете мне хотелось пообедать с отцом вдвоем – я сто лет, казалось, не сидела с ним за обедом, – но он велел мне присоединиться к подругам, а сам куда-то ушел. Увы, для него не прошло столько времени, сколько для меня!

За столом уже сидело множество юных аристократок, моих ровесниц. Все они болтали и смеялись, а стоило мне приблизиться – наперебой поприветствовали меня. Я улыбнулась той, с кем была на короткой ноге:

– Трисс! Давно не виделись!

Она засмеялась, вставая, чтобы пересесть ко мне поближе:

– Так уж и давно!

Когда Беатрис двигалась, ее вьющиеся голубые кудри мягко подпрыгивали на плечах, будто это были морские волны. Глядя на эти небесного цвета волосы, я вспомнила ее отца, маркиза де Гортена.

Де Гортен был далеко не так родовит, как мой отец, зато умен, словно старая лиса. Благодаря своему уму он сумел оказаться в числе тех, кто избежал гнева императора. Маркиз был давним другом отца, я считала его все равно что родным дядей. Но когда пришло время, он в одночасье отрекся от былой дружбы и отвернулся от нас.

Как наяву видела его застывшее, жестокое лицо. Я стояла перед ним на коленях, обливаясь слезами, умоляя помочь моему отцу. Он оттолкнул меня, презрительно выплюнув:

– Глупая девка!

Это было жестоко. Невыносимо жестоко! Я стиснула зубы. Знала ли Беатрис, которая была такой же обыкновенной девушкой, как я, о том, как подло ее отец предал моего? О, вряд ли! И все же я чувствовала, что теперь не смогу испытывать к ней прежнюю нежность.

Горюя о нашей утраченной дружбе, я тихонько сжала ее пальцы.

– Что ты? – спросила она меня.

– Да так, ничего, – ответила я.

В отличие от моей пухлой ладошки, рука Трисс была изящной до хрупкости. Трисс вообще всегда была такой стройной, что казалось, подуй ветер, и она улетит. Глядя на ее тонкие, будто птичьи, запястья, я строго спросила:

– Эй, ты вообще ела сегодня что-нибудь?

– Так ведь это ты у нас сегодня виновница торжества, – засмеялась Трисс, будто я сказала глупость. – Кто же осмелится набрасываться на еду раньше именинницы?

Я заставила ее опуститься на стул подле себя и торопливо взялась за приборы, взглядом здороваясь с соседками по столу. Те отвечали мне улыбками.

По девушкам, сидевшим за столом, я могла судить о том, кто из их родителей сейчас наиболее близок с моим отцом. Те аристократы, что не просто сами прибыли на этот праздник, но и взяли с собой семьи, определенно либо уже имели какие-то связи с графом де Белуа, либо стремились заручиться его расположением.

Маркиз де Гортен, граф де Венсан и виконт Хаммель были друзьями моего отца, о которых знала даже я. А ведь, кроме этой троицы, наверняка заводились иные знакомства – люди, которым отец доверял, но о которых я не имела понятия. Теперь у меня была цель: отыскать этих людей и убедить их в будущем замолвить за отца доброе слово перед императором.

Рядом со мной сидела Беатрис, старшая дочь маркиза де Гортена. Рядом с ней – Марианна, вторая дочь графа де Венсана, а напротив нее – Саша, родственница виконта Хаммеля. Я хорошо помнила, что в прошлой жизни именно эти девушки в основном составляли мой ближний круг.

Я оглянулась в поисках новых лиц, но большинство гостей вокруг были мне знакомы – увы, именно их семьи отвернулись от графа де Белуа в день его падения. Я горько улыбнулась. Если все эти люди сегодня так сильно нуждались в моем отце, что даже потратили свое драгоценное время на визит к его малолетней дочери, то почему ни один из них не защитил папу, когда на него обрушился гнев императора?

Лишь на дальнем конце стола мне удалось разглядеть незнакомку. Новенькая девочка, кажется, не встречавшаяся мне ни в прошлом, ни в будущем, ютилась у самого края стола, словно стремясь остаться незаметной. Какое-то время я пыталась поймать ее взгляд. Наконец она робко посмотрела на меня в ответ. Ее кругленькое, покрытое веснушками личико было мне абсолютно незнакомо. Кто это такая?

– Простите, леди! – позвала я ее. – Мне кажется, я вас раньше не встречала… Как ваше имя?

Девочка посмотрела на меня с таким испугом, словно боялась, что я ее сейчас ударю.

– Ох… н-не зовите меня так, госпожа! – умоляюще проговорила она. – Я вовсе не такая высокородная. Я не… я н-не леди.

Стоило девочке заявить, что она не леди, как за столом немедленно начали шептаться. Марианна де Венсан, поморщившись, грациозно прикрыла ладонью нос.

– Кажется, здесь дурно пахнет! – проговорила она. – Кто пустил простолюдинку за графский стол?

Теперь на девочку были устремлены все высокомерные, пронзительные взгляды присутствующих. О, я хорошо знала эту врожденную аристократическую гордыню благородных девиц, сидевших за моим столом! Вот только на собственном опыте убедилась, как безжалостно могут предавать эти благородные аристократы, еще вчера призывавшие к морали и справедливости.

Когда отец умер, яростнее всех за него вступились простые люди его графства. Бесправные, не имевшие никакого политического веса, вассалы графа де Белуа дошли до самой столицы, чтобы выступить против бесчинств императора. Они были вооружены лишь лопатами и вилами – и все до одного пали от меча Луиса Бадена, командовавшего обороной столицы.

Император был тираном и с презрением относился к простому люду. Но если даже этот простой народ, ничего не понимавший в государственных делах, и то восстал против убийства моего отца, называя его несправедливым, – не означало ли это, что отца действительно казнили напрасно?

Мои кулаки сжались под низко свисавшей скатертью. Я чувствовала эти холодные, презрительные взгляды, обращенные сейчас к бедной девочке, словно они были нацелены на меня. Точно так же, сверху вниз, смотрели эти люди и на вассалов моего отца, вместе со мной скорбевших о его кончине.

Взгляд девочки растерянно метался от одного лица к другому, пока наконец не встретился с моим. Я ободряюще улыбнулась ей – улыбка, правда, вышла немного кривой, потому что у меня спазмом сдавило горло.

– Леди де Венсан! – позвала я.

Марианна все еще прикрывала нос своей узкой, изящной ладонью. Она повернула ко мне голову, видимо рассчитывая на поддержку с моей стороны.

– Да, графиня де Белуа, – улыбнулась она. – Вы что-то хотели мне сказать?

Марианна говорила мягко, как подобает образованной девушке из благородного семейства. Тон ее выражал приличествующее почтение к статусу собеседницы, то есть меня. И тем не менее я не удержалась от усмешки, отлично зная, что все наше с ней образование суть бесполезная ложь и тщеславие, и ничего более.

– Вы ведь сегодня не купались, не так ли? – сказала я. – Только нанесли духи.

Лицо Марианны застыло.

– Да, – медленно ответила она. – И что же?

– От вас часто пахнет потом, – объяснила я. – Вот почему вы используете так много духов. Но когда жуткий запах парфюма смешивается с запахом пота, вонь получается невыносимая.

– Что?! – ахнула Марианна.

Я продолжала:

– Знаете, леди де Венсан, я… немного брезглива. А от вас просто воняет. Прямо невозможно терпеть.

– Это не от меня! – Лицо Марианны покраснело от гнева.

– От вас! – возразила я. – Совершенно точно пахнет с вашей стороны, леди де Венсан! Ух, как же ужасно пахнет!

Я состроила гримаску, будто меня вот-вот вырвет, и отвернулась от Марианны. Остальные девушки переглядывались, посматривая на нас и округляя глаза, но никто не пришел Марианне на помощь. Сегодня я была главным лицом на этом празднике, и всем дочкам аристократов наверняка было строго-настрого велено показаться мне, дочери графа де Белуа, с самой лучшей стороны. Таковы они были – девушки, которых я считала своими подругами и которым верила.

– Ларриет! – все-таки шепнула мне одна из них. – Ты грубишь!

– Ох, извините за гру… – не договорив, я зажала рот, притворяясь, что меня снова мутит.

Беатрис вдруг хихикнула и сочувственно похлопала меня по спине. Марианна де Венсан вскочила, прожигая меня и Трисс взглядом. Вслед за ней, повинуясь еще одному гневному взгляду, поднялись две ее подруги. Все три выбежали из-за стола, даже не попрощавшись, – что было, между прочим, весьма невежливо. Но, разумеется, я не стала их останавливать!

Когда они ушли, я заявила, радостно улыбаясь:

– Ну, кажется, теперь мне гораздо лучше!

Остальные девочки, многие из которых так и не поняли, что произошло, вынужденно засмеялись.

– Давайте есть! – сказала я. – Умираю от голода.

Отрезав кусочек мяса, лежавший на тарелке передо мной, я быстро отправила его в рот. Девочка, которую я защитила, все еще не дотрагивалась до своих приборов – вероятно, думала, что Марианну выгнали из-за нее. Прожевав кусочек нежной говядины, я помахала ей рукой.

– Ваше имя, – сказала я. – Как, вы говорите, вас зовут?

– Мое имя – Тори Фассбендер, госпожа высокородная графиня, – осторожно ответила та.

Я сморщила нос от такой церемонности.

– Все в порядке. Можете говорить проще.

От удивления девочка широко раскрыла глаза: видимо, она не ожидала такого дружелюбия в свой адрес. Оставив ее в замешательстве, я тем временем пыталась вспомнить, где же раньше слышала ее фамилию – не так много простолюдинов вообще их имели. Фассбендер, Фассбендер…

Я тихо охнула, наконец сообразив. Тори Фассбендер! Я знала ее как Тори Фассбендер-Вельнерум. Титул ее был самым высоким в империи – и совсем не соответствовал робкой простолюдинке, сидевшей сейчас за моим столом. Тори Фассбендер была женщиной, которую император сделал своей императрицей, несмотря на все возражения дворянства… и которую убил собственными руками на следующий день после свадьбы. Неужели это она?..

Я едва могла поверить своим глазам. Одежда на девочке была настолько бедной, что выглядела она практически нищенкой. Дурно сшитое платье из самой простой материи висело на ней мешком, словно она регулярно недоедала. Более того, по всей видимости опасаясь, что платье и вправду с нее свалится, она еще и подвязала его каким-то дешевым шнурочком. На лице ее ясно читались робость и даже страх. И она-то станет императрицей?..

Стоило в это верить или нет, но я ведь, в сущности, даже не помнила, как она выглядела: императрице довелось пробыть на троне всего лишь сутки. Я сама видела ее только раз, и то издали, в день коронации, когда она ехала в открытой карете по улицам столицы. Ее имя и черты лица, весьма смутно запечатлевшиеся в памяти, – вот и все, что мне от нее осталось.

Так вот, значит, какой она была!

Я смотрела, как худая словно щепка Тори Фассбендер торопливо и почти не жуя заглатывает кусочки мяса, низко склонившись над тарелкой. Со своими жесткими, бледно-золотыми волосами, похожими на золотые кудри императора, только гораздо более непокорными и затянутыми в небрежный хвост, она выглядела гораздо младше меня.

Сколько же ей сейчас – лет восемь, девять? Скорее всего, она моложе императора… Когда тот женился на ней, она, будто в сказке, в одно мгновение превратилась из простолюдинки в императрицу – и умерла, не пробыв в этом тяжелом и высоком статусе и дня. Когда по столице поползли слухи, что супруга императора умерла от его руки на следующий день после свадьбы, люди, еще не знавшие, насколько наш император безумен, предполагали, что она, вероятно, совершила прелюбодеяние. Ненавидевшие ее представители знати немедленно выдали необоснованные слухи за факты: мол, она была шпионкой, а то и давней любовницей принца Арнульфа, замышлявшей убийство императора. Вот так императрицу, пробывшую на троне меньше суток, посмертно осудили – и она канула в Лету.

Я сама отчасти верила в эти ничем не подкрепленные обвинения. Поведение императора, конечно, было непозволительным, но не мог же он убить собственную жену без причины. Вот только была ли она действительно виновата? Император отыскал ее неизвестно где; ее происхождение оставалось настолько туманным, словно она упала с неба, – но правитель тем не менее настоял, чтобы именно она стала его императрицей. Большинство аристократов и без того относились к простолюдинам как к животным, здесь же недовольными остались даже самые снисходительные представители бельфернийской знати. Надо полагать, между императором и дворянами произошла нешуточная схватка по поводу этого брака.

Отец тоже осуждал сына. Правда, его больше беспокоило не происхождение жены императора, а ее непроверенные моральные качества. Фассбендеры были довольно крупными торговцами для того времени, но ни о главе семьи, ни о его дочери Тори ничего толком не было известно. Отец сомневался, способна ли Тори Фассбендер стать настоящей императрицей, сможет ли она как следует служить своей стране. Однако, прежде чем у нее появилась возможность как-либо послужить империи, она погибла от рук собственного мужа.

Я ничего не знала об отношениях императорской четы. Отчасти потому, что меня это не интересовало, отчасти потому, что об отношениях между безумным императором и однодневной императрицей ходило огромное количество слухов, но практически ничего нельзя было сказать наверняка. Согласно этим слухам, императрица была то ничтожной женщиной, которая вертела высшими слоями общества, то виллетанской шпионкой, а то и вовсе бывшей любовницей принца Арнульфа, которого, как известно, император убил еще раньше. Правитель использовал жену, любил ее или был к ней равнодушен – все это определял конкретный слух. Я лично склонялась к мысли, что он ее использовал, потому что император, которого я знала, никого любить был не способен.

Я не имела понятия, когда император познакомился с Тори Фассбендер, но подумала, что отношения между ним и моим отцом должны были ухудшиться именно после ее появления. Отец вообще никогда не проявлял особенного интереса к делам правящей семьи. Ему не нужна была власть, поэтому он жил тихо, не посещая дворец, если только его туда не вызывали. Но отцу не нравилось, что император погубил принца Арнульфа, своего единокровного брата, за то, чего тот еще даже не совершил. И скорее всего, именно после гибели однодневной императрицы началось его скрытое противостояние правителю. Ведь, вместо того чтобы жить с Тори Фассбендер долго и счастливо, раз уж он сделал ее своей женой против воли всех придворных, император казнил ее в собственной спальне без суда и следствия. И погибла она не от рыцарского меча, а была застрелена из охотничьего ружья императора, словно добыча на охоте. Моего отца глубоко потрясла эта драма.

Именно тогда он, прежде всегда сторонившийся дел правителя, впервые сам обратился к нему. Графа де Белуа многие уважали, к его мнению прислушивались, и вслед за отцом немало дворян начали осуждать безумную выходку императора. Но, увы, именно на отца в результате обратился весь императорский гнев. Его столичный особняк и все имущество конфисковали, а сам он был унизительно лишен титула. Но даже после этого граф де Белуа не перестал высказывать свое мнение – и в конце концов был казнен.

Теперь же я была совершенно беспомощна перед этой девушкой, ставшей причиной гибели моей семьи, хотя она и не была в этом виновата. Разве могла я помешать Тори стать женой императора? Хотя, если бы тот не заставил ее стать своей императрицей, мой отец, вероятно, не оказался бы в оппозиции к власти. Теперь мне оставалось только молиться, чтобы Тори и Руперт никогда не узнали друг друга.

Вероятность, что Тори пока еще не встретила своего будущего супруга, была отнюдь не нулевой – учитывая, насколько плохо она выглядела. Судя по ее внешности, «Торговый дом Фассбендера» еще не существовал или был основан совсем недавно. Сейчас, не имея ни гроша за душой, познакомиться с принцем Рупертом (пока еще принцессой Лапертой) для Тори Фассбендер было равносильно чуду.

Минутку. А как же она тогда попала на мой день рождения?

Я нерешительно окликнула Тори, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что отрываю ее от еды, которую она так жадно поглощала:

– Леди Фассбендер!

– Да, госпожа? – Она испуганно подняла голову, глядя на меня своими ясными зелеными глазами.

– А как вы оказались на моем празднике?

– П-п-простите меня, госпожа! – Она окончательно испугалась.

– Да нет же! Я вас не обвиняю, мне просто интересно!

– Я – с-служанка ее высочества принцессы Лаперты, – объяснила Тори, слегка заикаясь. – И ее высочество велела мне… она отправила меня…

Я тускло улыбнулась. Итак, они все-таки уже встретились! Подумать только, императрица когда-то была фрейлиной нашего императора! Такого уж точно никто предположить не мог.

– Так, значит, – сказала я, – это ее высочество прислала вас ко мне на день рождения?

– Да, госпожа, – прошептала Тори.

Я ничего не ответила, а она вскочила на ноги, глядя на меня с тревогой и считая, видимо, что я разгневалась. Взгляды гостий, успевших уже углубиться в свои тарелки, вновь обратились к ней. Побелев от испуга, она прикусила костяшки своих тоненьких пальцев:

– Прошу прощения, леди графиня! Простите меня, простите! Ее высочество отдала мне приказ не подумав, и я посмела сесть туда, где мне не место! – Она сделала шаг назад, явно собираясь обратиться в бегство.

Я торопливо вскинула руку, удерживая ее на месте:

– Я вас не прогоняю! Просто удивилась, что вас прислала сюда принцесса Лаперта, а не принцесса Найджел, вот и все. Пожалуйста, останьтесь и пообедайте с нами!

Разумеется, императорской семье было отправлено приглашение на мой двенадцатый день рождения, ведь это был такой важный праздник для нашей семьи. Но вообще-то и моя матушка, которая этот праздник организовывала, и я сама имели лишь весьма условное отношение к правящей императрице. Пока дом де Белуа не пал, он не был заметно связан с императорским дворцом, а когда дворец обратил на де Белуа свой взор, то принес семье смерть.

Я и понятия не имела, что принцесса Лаперта – нет, точнее, император Расперих Первый! – когда-то присылала свою фрейлину на мой день рождения. Само собой, в свои двенадцать лет я не заметила ее, жавшуюся у самого краешка стола, среди прочих знатных девиц. К тому же фальшивую принцессу мне тоже не довелось увидеть. Впервые мы встретились лицом к лицу, равно как и вообще осознали существование друг друга, уже после того, как Руперт стал наследным принцем.

Я вспомнила свою первую встречу с ним. Императорский бал, на который меня пригласили в шестнадцать лет, и единственный и неповторимый наследный принц Бельфернийской империи, сиявший ярче любой драгоценности на этом балу.

Беатрис при виде него буквально затрепетала от восхищения, и я тоже зачарованно смотрела на нашего наследного принца, пока не замечая жестокости, уже проступавшей в его чертах. Он поздравил меня с дебютом и представился так непринужденно, словно в самом деле только что узнал о моем существовании. Однако он уже присылал свою фрейлину на мое двенадцатилетие – а это означало, что он знал о моем существовании задолго до падения дома де Белуа.

Он знал. Император знал обо мне!

Я стиснула руки, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Нет, конечно же, не было ничего странного в том, что будущий наследный принц стремился заручиться поддержкой графа де Белуа и потому знал о существовании его единственной дочери, то есть меня. Странным выглядело не это – а то, что позднее он притворился, будто ему не известно о моем существовании. Он присылал свою служанку на мой день рождения, когда мне было двенадцать, а четыре года спустя сделал вид, что впервые слышит мое имя.

– Госпожа, – робко позвала Тори. – Вы… вы точно не сердитесь?

Думая о скрытых мотивах императора, я хмурилась, сама того не замечая, но, услышав вопрос девочки, быстро взяла себя в руки и кивнула. Весь стол замер, отложив в сторону приборы и слушая наш разговор. Я взглянула на Тори, которая жалко горбилась у своего места, не смея ни толком сесть, ни выпрямиться, и обратилась к ней ласковым голосом:

– Я в самом деле не сержусь! Я просто счастлива, что ее высочество ко мне так внимательна. Вы ведь передадите ей мою глубочайшую благодарность?

– Да-да-да! – торопливо подтвердила Тори. – Как пить дать, обязательно передам, госпожа графиня!

Я улыбнулась оттого, как она сбилась с высокопарного языка придворных на живую простонародную речь. Было ясно, что она еще недолго пробыла во дворце. И поношенное платье, и простые манеры – все с головой выдавало, что Тори стала фрейлиной совсем недавно. Но как могла императорская семья взять этого нелепого ребенка во фрейлины к своей принцессе, какой бы политически слабой эта принцесса ни была?

– Тори, – сказала я, – а вы, наверное, недавно служите Лаперте?

– Тому уж неделя, как я у ее высочества, – ответила она.

– Да, и впрямь совсем недавно!

Я собиралась расспросить ее подробнее, как она стала фрейлиной, но вдруг осознала, что мы с ней привлекаем к себе слишком много внимания. Даже Беатрис уже странно смотрела на меня, удивляясь моему интересу к простолюдинке. Делая вид, что не замечаю ее взгляда, я продолжала есть как ни в чем не бывало – благо самые вкусные блюда на столе располагались ближе к месту именинницы, то есть ко мне.

На длинном столе, покрытом тончайшей кружевной скатертью, вперемешку были расставлены розетки с малиновым и вишневым вареньем, кнели из баранины, супницы с крем-супом, стоял торт-медовик, истекавший свежайшим пчелиным медом, и горой на блюде лежали пирожные с густым шоколадом внутри. Сладостей было так много, что с первого взгляда и не поймешь, что здесь десерт, а что – основное блюдо. А все потому, что в детстве я обожала сладкое. Вернер, главный графский повар, редко готовил что-то подобное, заботясь о моем здоровье, – но сегодня, похоже, изменил собственному правилу ради моего дня рождения. Вот только мне, взрослой, на этом детском столе есть было практически нечего: с возрастом мои вкусовые предпочтения поменялись, и теперь все эти сладости были мне в тягость.

Беатрис с тревогой смотрела, как я вяло ковыряю десертной вилочкой пирожное, которое в свои двенадцать смела бы с тарелки в мгновение ока. Наклонившись в мою сторону, она легко коснулась своей маленькой рукой моего лба и спросила, глядя на меня с искренним беспокойством:

– С тобой все хорошо? Не заболела ли?

– Нет, а что? – отозвалась я, чувствуя себя довольно глупо.

Беатрис вздохнула:

– Ты даже не притронулась к шоколадному пирожному. А оно ведь твое любимое!

– Да просто что-то аппетита нет, – объяснила я, для убедительности покачав головой. – Все в порядке.

Но Трисс продолжала смотреть на меня с подозрением.

– Неправда! – сказала она. – Когда ты однажды приболела и не могла доесть свой суп, ты и тогда уплела целый сладкий пудинг вместо него. Точно хорошо себя чувствуешь?

Я неловко рассмеялась в ответ. Неужели я и правда когда-то настолько любила сладкое? Похоже, так и есть – теперь я припомнила, как ругался повар Вернер, утверждая, что «если так пойдет дальше, то у нашей барышни от сластей начнется ожирение».

– Ну, – сказала я, – теперь после твоего вопроса мне и в самом деле кажется, что меня немного лихорадит.

Чтобы усыпить бдительность Трисс, я слегка закашлялась и постаралась принять вид больной. Мне хотелось спокойно подумать об императоре и Тори, поэтому возможность под таким предлогом покинуть стол была мне, пожалуй, на руку.

Трисс подозвала к нам Бойда. На ее лице при этом отразилось мрачное удовлетворение врача, поставившего тяжелый, но верный диагноз. Бойд, ранее поглощенный обслуживанием гостей, немедленно оставил все и быстро подошел к нам, тревожно всматриваясь в мое лицо:

– Вам плохо, миледи?

– Нет-нет, – ответила я. – Просто немного болит голова.

– О небо! – тихо сказал он, глядя на мою тарелку. – Вы что же, даже торта не попробовали?!

Ничего более не говоря, он подхватил меня на руки, как ребенка. Ну нет, я ведь не собиралась притворяться, что мне до такой степени плохо и я не способна идти сама!

– Вы, похоже, серьезно больны, леди, – озабоченно сказал Бойд. – Возможно, подхватили какую-нибудь инфлюэнцу. Сейчас позовем доктора Эйли.

– Что? Нет! – возразила я. – Бойд, в этом нет необходимости!

– И то верно. Если наша барышня так разболелась, что даже и шоколад не жалует, одного доктора Эйли может быть недостаточно.

– Что? – ужаснулась я.

– Доложу его светлости и немедленно вызову из столицы опытного врача, – сообщил он. – Что-то наша леди часто стала болеть…

Да не больна я! Стремясь показать Бойду, что мне вовсе не так уж плохо, я всплеснула руками, но тот, похоже, решил, что я корчусь от боли, поэтому ускорил шаг, прижимая меня к груди.

– Ох, леди! – горько причитал он на ходу. – Как же так – захворали в свой день рождения!

– Да мне не так уж… – попыталась возразить я, но он бесцеремонно перебил меня, окликая Луана, стоявшего в дальнем конце коридора:

– Молодой господин! Где сейчас его светлость граф?

Я не могла даже представить, что одно несчастное пирожное, которое я не съела, вызовет такую панику. Вместо того чтобы ответить Бойду, Луан бросился к нам со всех ног, впиваясь в меня тревожным взглядом:

– Что с ней, Бойд?!

– Миледи очень плохо, – замогильным тоном сказал Бойд.

– Да нет же, Луан! – попыталась было вмешаться я. – Я вовсе не…

– Они не съели ни крошки шоколадного пирожного, – ужасным голосом доложил Бойд. – Медовик изволили ковырять вилочкой. А ведь только вчера мадам Крисси их ругали за то, что они схватили пирожное обеими руками с тарелки и затолкали в рот!

– Сестрица! – воскликнул Луан, вслед за дворецким меняясь в лице. – Вам очень плохо?!

От этой искренней тревоги в голосе брата мне стало не по себе. Я всего лишь не съела свой десерт, а они уже решили, что я смертельно больна. Что же я была за сладкоежка такая?! Даже отец, услышав слова Бойда о том, что меня едва не стошнило при виде любимого лакомства, побледнел как полотно! Они с Луаном лишь качали головами с одинаково мрачным выражением на похожих лицах, хотя я продолжала настаивать, что не так уж плохо себя чувствую и мне не нужен наш семейный доктор.

Успокоились они только после того, как доктор Эйли осматривал меня три часа кряду, прежде чем объявить, что я здорова. Впрочем, нет, не успокоились, а лишь притворились успокоенными. Стоило доктору Эйли, вежливо поклонившись на прощание, выйти из моей комнаты, как отец обернулся к сэру Герману.

– Похоже, – сказал он, – ни доктор Эйли, ни сама Ларриет не могут нам сказать, что именно произошло. Отправляйтесь в столицу, привезите лучшего лекаря из тех, кого сумеете найти.

– Отец! – Я была возмущена этой нелепой решимостью папы во что бы то ни стало меня вылечить. Доктор Эйли был весьма опытным врачом, за чьи услуги мама платила немалые деньги. Отец же всегда недолюбливал его, потому что Эйли был уроженцем Виллетана, и вот теперь дошел даже до того, чтобы усомниться в поставленном им диагнозе. Узнай мама, что отец так отнесся к этому врачу, она была бы страшно огорчена.

Отец тем временем успокаивал меня, мягко забрав мою ладонь в свою:

– Ларриет, потерпи еще немного, хорошо? Я отыщу для тебя настоящего врача, а не этого шарлатана. – На его лице не было и тени сомнения в собственной правоте.

– Отец, может быть, мне следует поговорить с мамой и попросить ее нанять нам нового семейного доктора? – вмешался Луан. Он выглядел не по возрасту серьезным и сосредоточенным.

Я в недоумении уставилась на своего младшего брата, чье лицо сейчас застыло, словно у солдата, уходящего на войну. Они с отцом прямо-таки упорствовали в своем желании сделать из меня тяжелобольную!

– Луан, – сказала я, – доктор Эйли – отличный врач!

Он меня даже не слушал. Я надулась, возмущенная тем, что ни отец, ни брат, похоже, вовсе не прислушиваются к моим словам. Отец серьезно кивнул Луану, делая вид, что не замечает моего кислого лица, и всецело соглашаясь с тем, что мама неудачно выбрала семейного эскулапа.

– Беда вашей матушки в том, что она не разбирается в людях, – сказал он. – А я ведь говорил ей, что не следует нанимать на службу виллетанца, который к тому же увлекается магией!

Пообещав себе, что обязательно расскажу маме о папиных предрассудках относительно виллетанцев, я попыталась еще раз воззвать к его благоразумию:

– Папочка, клянусь вам, я в самом деле здорова!

– Это виллетанский шарлатан утверждает, что ты здорова, – отрезал отец. – Но о каком здоровье может идти речь, если моя девочка даже не съела свой торт!

Появилось ощущение, что я разговариваю со стеной. Было невыносимо стыдно перед доктором Эйли, в одночасье превратившимся в шарлатана. Мысленно попросив прощения у человека, который проведывал меня всякий раз, когда мне случалось занемочь или простудиться, я приподнялась на кровати, куда меня уложили. Но – ох! – Луан, бдивший у изголовья, тут же ощутимо нажал на мое плечо, заставляя упасть обратно в подушки. Вот поросенок!

Я сурово взглянула на него, приподняв одну бровь. Он смотрел на меня с улыбкой. Похоже, я слишком его разбаловала.

– Сестрица, лежите, пожалуйста, – вежливо сказал он.

– Я не больна!

Все без толку. Даже не притворяясь, что он меня слушает, Луан сунул мне под мышку градусник. Он повторил эту процедуру несколько раз, но моя температура оставалась нормальной. Тогда он распорядился принести другой градусник, предположив, что этот неисправен. Я чувствовала себя как в ловушке. Надо было просто съесть несчастное пирожное! Да знай я только, что мое пренебрежение шоколадом вызовет такое беспокойство, – не оставила бы ни крошки на тарелке.

– Луан! – взмолилась я, стряхивая руку брата с плеча и чуть не плача. – Мне в самом деле не плохо. Я совершенно здорова, разве что голова слегка побаливает!

Вызывать столичного доктора – сколько же это будет стоить! Из-за отцовской экономии живя в спартанских условиях, я заранее тосковала от необходимости платить стороннему врачу, к тому же за лечение несуществующей болезни.

– Столичный доктор обойдется нам в целое состояние! – попыталась я урезонить брата. – Особенно если он даже не нужен…

– Это не вопрос денег, сестрица, – хмурясь, отрезал Луан.

Я сдалась. Да зовите кого хотите: хоть доктора, хоть шамана – кого угодно!

– Только маме ни слова, – мрачно сказала я. – Ладно?

Что бы там ни считали отец и Луан, я совершенно точно не хотела причинять лишнее беспокойство нашей хрупкой матушке. Ей и без того хватало забот. Тем более что в детстве у меня было довольно слабое здоровье, поэтому мама нередко сиживала у моей постели во время болезней. А уж после того, как я переболела корью, проведя несколько дней на пороге жизни и смерти, она начала и вовсе патологически тревожиться обо мне. Если сейчас ей донесут, что я заболела, она этого не вынесет.

Правильно поняв причину моей тревоги, отец вздохнул и погладил меня по голове.

– Хорошо, – примирительно сказал он. – Аманда ничего не узнает.

Только тогда я успокоилась. Ладно, в конце концов, все было не так уж скверно – полежать в постели в одиночестве, дожидаясь врача, и собраться с мыслями. Ведь минуло всего несколько часов с тех пор, как я вернулась в свои двенадцать лет, и в моей голове все еще царил хаос. Просто чудо, что я не тронулась умом от всего этого. Я не была больна так, как того боялись отец и Луан, но внутренне совершенно вымоталась.

Я отчетливо помнила последние мгновения своей жизни. И неудивительно, ведь меня казнили буквально вчера. Я помнила, как мне нанесли смертельный удар, помнила во всех деталях, как именно умирала. Я так хорошо помнила все это, что даже сейчас, будучи живой, не могла перестать внутренне содрогаться. Я совершенно точно погибла на той гильотине, и мне было восемнадцать. Мне отрубили голову, словно скотине, предназначенной на убой, – таков был бесславный конец всех подлых преступников в нашей империи вне зависимости от того, насколько благородная кровь текла в их жилах!

Сейчас, посреди холодного зимнего дня, я вспоминала, как в жаркий летний полдень лезвие гильотины рассекло мое горло. Я помнила леденящий душу хруст, когда оно упало с высоты, – и… всё. Не было ни ужасной боли, ни моей окровавленной головы, вприпрыжку катящейся по помосту: моя смерть оказалась совсем беззвучной.

Я помнила свою гибель слишком отчетливо, чтобы не удивляться сейчас, почему все еще дышу. Но когда я открыла глаза, мне вновь было двенадцать и мой отец, моя матушка и мой брат вновь были со мной, словно так распорядились высшие силы. Я боялась, что все это лишь мои предсмертные видения. Что, если, попусту обрадовавшись, я вновь очнусь под палящими лучами? А император издалека будет наблюдать за моей агонией.

– Сестрица, – тихо позвал Луан, сжимая мою ладонь. Он почувствовал мой страх, хотя я ничего не говорила.

Я медленно успокаивалась, держа его теплую руку в своей. Какой бы реальной ни была моя смерть, живое тепло в ладони было еще реальнее. Я встретилась глазами с обеспокоенным взглядом Луана и улыбнулась. Мой маленький братец был ответственным не по годам – таким я его и помнила. Может быть, он стал серьезным из-за такой старшей сестры, как я, – зажатой, постоянно болеющей, на которую ему ни в чем нельзя было положиться? Впрочем, в качестве компенсации он пустился во все тяжкие, когда сам повзрослел.

– Не волнуйтесь, сестрица, – сказал он. – Вы наверняка не так уж тяжело больны.

Стало быть, когда я твердила ему, что не больна, он пугал меня тем, что это что-то опасное, а теперь вдруг принялся уверять, что ничего страшного со мной не происходит! Я расхохоталась от такой непоследовательности.

– Ты ведь говорил, что я очень больна! – напомнила я ему со смехом.

– Ну, доктор Эйли не нашел ничего серьезного, – смутился братец. – Но мы сейчас вызовем доктора из столицы, и тогда уж вы быстро поправитесь.

Ну да, ну да. Особенно если учесть, что я вообще не болею.

Я шумно вздохнула и посмотрела на отца: он успел сесть по другую сторону моей постели, напротив Луана. Теперь левой рукой я держалась за брата, а правой – за папу, и оба смотрели на меня с одинаково тревожным выражением карих глаз. Может быть, я выглядела сейчас смешно, но мне было так хорошо держать их обоих за руки! Ощущая тепло их ладоней, я наконец-то осознала, что в самом деле вернулась к жизни, и на мои глаза немедленно навернулись слезы. Я-то думала, что уже выплакала их все утром, когда увидела няню и Луана в первый раз, ан нет – кое-что еще, оказывается, осталось!

Стоило мне зашмыгать носом, как отец и брат, и без того встревоженные, окончательно заволновались и стали торопить сэра Германа.

– Вы еще здесь?! – резко сказал ему отец. – Ларриет плохо, разве вы не видите?

– Пожалуйста, сэр Герман, отправляйтесь в путь скорее! – Луан нахмурился вслед за ним. – Почему вы медлите? Торопитесь, я сообщу вашей супруге, что вам пришлось уехать.

Как будто телохранителю мало было папиных приказов! Ему и так предстояло срочно отправиться в далекую столицу, даже не попрощавшись с женой! Я подняла руку, пытаясь заставить Луана замолчать, но тот упрямо смотрел только на телохранителя. Сэр Герман, в свою очередь, быстро ходил по спальне, складывая в дорожную сумку деньги, карту дорог, верительные грамоты де Белуа и прочее, что могло понадобиться в пути. Закончив, он молча вышел из комнаты, повинуясь приказу. На его лице при этом читалось огорчение из-за того, что ни отец, ни Луан даже не заметили его стараний.

«О, простите меня, добрый рыцарь!» – мысленно воскликнула я и немедленно поклялась себе позже отблагодарить и доктора Эйли, и сэра Германа за их труды.

Я продолжала плакать. Все это время отец беспомощно сидел подле моей кровати: он совершенно не умел успокаивать плачущих детей. Наконец, наплакавшись, я притворилась, что сплю, и только тогда он позволил себе крадучись выйти из комнаты.

Я ждала, что Луан последует за ним, но братец, видимо, понял, что я просто притворялась, чтобы отец поскорее ушел. Когда он вышел, Луан с размаху сел обратно на кровать, потеснив меня, и я медленно подняла веки.

Луан смотрел на меня сверху вниз не мигая. В вечерних сумерках его глаза казались почти бархатно-черными. Мои были такого же цвета, только оттенок иной: у Луана это был глубокий ореховый, безумно красивый и теплый, а мои глаза были куда светлее и невыразительнее.

Протянув руку, я легонько дернула его за кудри. Луан послушно закрыл глаза, не уклоняясь от этой ласки, словно был к ней привычен. Я улыбнулась: уже давно он не подчинялся мне столь охотно.

– Вот бы ты и впредь не избегал моих рук, братик, – пробормотала я.

– Не буду, – тихо ответил он.

О, будет!

Я убрала руку, с тоской предвидя будущее, которого Луан еще не ведал.

– Утром вы говорили мне, что будете любить меня, кем бы я ни стал, – вдруг сказал он.

– Да, – просто ответила я.

От этого моего признания Луан вдруг широко распахнул глаза. На его лице, как обычно, ничего не отражалось, но я готова была поклясться, что в его взгляде на мгновение промелькнула улыбка.

– Я тоже, – сказал он, – буду любить вас, сестрица. Кем бы вы ни стали.

– Что? – растерянно спросила я.

– Не болейте, – шепнул Луан.

И прежде чем я успела удержать его, чтобы узнать, что он имел в виду, брат поднялся и быстро вышел из комнаты. Провожая глазами его затылок, я тихо усмехнулась.

Слезы у меня все текли и текли, не останавливаясь, но я решительно вытерла их рукой, и после этого зрение слегка прояснилось.

Моя комната в двенадцать лет выглядела точно так же, как и за день до моей смерти. Разве что сейчас, благодаря плотным шторам из красного бархата, которые отец задернул перед уходом, здесь царил полумрак.

Я любовалась изящными очертаниями мебели в полутьме своей спальни, словно до боли знакомым пейзажем. Я любила весь наш прекрасный старинный дом, но особенно свою комнату, которую дедушка, как мне говорили, спроектировал сам. Та весна, когда родился Луан; то лето, в которое мы выезжали в столицу на прогулки; и осень, которую так любила моя матушка; наконец, зима, когда поместье Белуа было прекраснее всего, – эта комната стала свидетелем всех времен года в моей жизни, в ней я выросла.

Деревянная панель на стене, где с моих лет семи золотыми чернилами отмечали мой рост, тоже была на месте. Подойдя к ней, я провела ладонью по золотистым отметинам, пока что не покрывшим и половины пути наверх, – и с ужасом осознала, что уменьшилась в росте. Нет, по меркам двенадцатилетнего ребенка я все еще не была коротышкой, но сейчас стала на целую голову ниже, чем в мои восемнадцать. А это значило, что когда я стану взрослой, то прибавлю в росте не так уж и много.

Я перестала расти, когда мне было четырнадцать – чуть раньше, чем остальные дети. Помнится, меня так злил мой маленький рост, что однажды при очередном измерении я даже нарочно привстала на цыпочки, чтобы быть повыше. Луан всегда был высоким и худым – он пошел в нашу маму. Когда он увидел, как я, стоя на цыпочках, старательно рисую над головой золотую отметину, то страшно развеселился, за что потом и был наказан отцом.

Я начала мерить комнату шагами, страшно недовольная своим маленьким – чуть меньше, чем у прочих! – ростом. Не следует ли мне включить в рацион побольше овощей или чего-нибудь такого? Смогу ли я стать выше, если с сегодняшнего дня начну правильно питаться и заниматься спортом?

У дворян было принято менять комнаты вместе со сменой сезона, но я не любила перемен и поэтому год за годом упрямо оставалась в своей опочивальне. Матушка несколько раз предлагала мне переехать в другую комнату, попросторнее, но я ни за что не хотела покидать своей любимой спальни. Мне нравилась романтичная история ее появления: говорили, что дедушка когда-то своими руками спроектировал ее для бабушки. Поэтому, за исключением установки новых оконных рам взамен старых рассохшихся, да еще перекладки пары скрипучих половиц, я не позволяла заменить в ней даже дверную ручку.

Тем не менее сейчас некоторые уголки спальни выглядели иначе по сравнению с тем, какими я запомнила их в свои восемнадцать. Осмотревшись внимательнее, я обнаружила на прикроватном столике музыкальную шкатулку и улыбнулась. Осторожно стерев с лаковой поверхности пыль, я завела ее – и в воздухе разлилась нежная мелодия, очень подходившая к этому зимнему дню: то была оркестровая увертюра к одной из моих любимых сказок.

Эту шкатулку, выточенную из дерева, очень качественно и надежно сделанную, Луан подарил мне на день рождения несколько лет тому назад. Я хмыкнула, представив, как этот застенчивый и неловкий мальчик выбирает мне подарок в магазине игрушек для девочек, среди кукол и чайных сервизов. А потом я вспомнила, как хоронила эту шкатулку вместе с его холодным телом, и улыбка сошла с моего лица.

Вскоре после того, как отца и брата арестовали за измену, кто-то намеренно поджег наше поместье. Пожар был таким яростным, что, когда его наконец потушили, от поместья остались лишь обугленные руины. Музыкальная шкатулка Луана была одной из немногих вещей, которые мне удалось спасти с пепелища. Я положила ее Луану в гроб, когда хоронила его.

Словно наяву, я вновь увидела перед глазами мертвое, застывшее лицо брата, и меня пробрала дрожь. Смерть отца и матери была для меня ужасным горем, но смерть Луана оказалась горем и вовсе невыносимым. Я и представить не могла, что мой младший брат умрет раньше меня.

Я была совершенно не готова к этому. И все же из нас двоих он взошел на эшафот первым – просто потому, что был мужчиной. Я умоляла казнить меня раньше него, но император, словно желая причинить мне еще больше страданий, приказал гильотинировать меня в последнюю очередь.

Ни за что на свете я не согласилась бы снова пережить этот нескончаемый кошмар, когда на моих глазах одного за другим казнили всех членов моей семьи, а я была совершенно беспомощна что-либо сделать.

Крепко сцепив трясущиеся руки, я глубоко вдохнула. В моих силах сделать так, чтобы этот кошмар не повторился. И я приму меры, чтобы этого не произошло. Бормоча эти слова как заклинание, я сбросила своих кукол на пол – прежде они лежали аккуратно укрытые одеялом, словно и впрямь спали, – и сама упала на кровать ничком.

Зарывшись лицом в подушку, я не глядя протянула руку, нащупывая в укромном местечке в изголовье небольшой блокнот. То был мой секретный дневник – я хранила его в этом тайнике, пока однажды его не нашла мама. Он был розовым, с милыми принцессами и звездочками на обложке: такие вещи нравятся детям, такие вещи любила моя двенадцатилетняя сущность. Открыв дневник, я начала торопливо описывать текущее положение дел. То, что я писала, было настолько невероятно, что, даже прочитай кто-либо случайно эти страницы, верно, подумал бы, что я описываю сны или какие-нибудь детские фантазии. Для меня же, к сожалению, все это было суровой реальностью.

291 год империума^[2], восьмая луна

Моя смерть.

285 год империума, первая луна

Возвращение. Император меня знает. Тори Фассбендер – фрейлина принцессы Лаперты.

Когда я писала слово «император», кончик моего карандаша слегка дрогнул. Я вновь подумала о сегодняшней встрече с Тори. Эта нищая, оборванная девчонка через несколько лет превратится в императрицу, и тогда противостояние моего отца и императора будет неизбежным. Значит, необходимо этому помешать. Конечно, лучше всего было бы, если бы Тори и император вовсе не встречались, но, в конце концов, они оба пока еще дети, так что у меня есть время отыскать способ помешать их браку. Решительно кивнув себе, я обвела имя Тори в кружок.

287 год империума, девятая луна

Назван наследный принц.

289 год империума, пятая луна

Смерть предыдущего императора.

289 год империума, шестая луна

Коронация Руперта.

289 год империума, девятая луна

Пожар во дворце императрицы? Ее смерть.

289 год империума, одиннадцатая луна

Казнь принца Арнульфа.

290 год империума, девятая луна

Смерть Тори Фассбендер-Вельнерум.

290 год империума, девятая луна

Казнены все члены графской семьи Гончаровых.

Два офицера столичной охраны казнены императором.

Изгнание и казнь эрцгерцога Вентибальда, брата первого императора.

Смерть сэра Мальволио, кузена императора.

Изгнание из страны троих представителей дворянства, выступавших против Руперта. Затем – их смерть.

Мне было всего двенадцать, поэтому для детского дневника, полного подробных рассказов о том, что я ела или с кем виделась, я выбрала нейтральное слово «смерть», но вообще-то все произошедшее куда больше напоминало бойню. Став императором, Руперт немедленно начал чистки среди дворян, уничтожив в общей сложности около тридцати человек. То была его политика запугивания. Будучи законным наследником и правителем, Руперт тем не менее оказался крайне чувствителен к той власти, которая концентрировалась не в его руках, пусть даже у него пока не было наследников. Вероятно, именно поэтому он не мог вынести, что изрядная доля политического влияния в стране принадлежала не императору, а дворянским семьям.

Но такова уж человеческая натура: чем больше ее подавляют, тем упорнее она будет стремиться восстать против своего обидчика. К тому же наша империя всегда была страной, где власть в изрядной мере принадлежала аристократам, и подобная реакция с их стороны оказалась вполне естественной. Император, однако, называл государственной изменой абсолютно все возражения в свой адрес, как в большом, так и в малом. Я могла не вспомнить всего, но попытайся я перечислить его злодеяния – мне, боюсь, не хватило бы бумаги. Даже сейчас, пока он был еще далеко, я боялась его, поэтому покрепче перехватила задрожавший было в моей руке карандаш, чтобы написать еще одну строчку:

291 год империума, третья луна

Падение дома де Белуа.

Весна – время, когда оживает даже то, что казалось мертвым. Но для моей семьи весна стала временем краха. Я выводила последнюю строку в дневнике чуть ли не десять минут – так трудно дались мне эти четыре коротких слова.

Когда все наконец было изложено на бумаге, в голове немного прояснилось. Всего несколько листков – но как же много смертей! Казалось, даже сам дневник стал невыносимо тяжелым: он словно впитал в себя все то горе, что пришлось перенести моей бедной семье в третью луну 291 года империума.

Будучи записанными на бумаге, все деяния императора яснее ясного говорили о том, что он был очевидно безумен. Допустим, де Белуа имели весьма отдаленное родство с императорской семьей, но тот же эрцгерцог Вентибальд приходился императору родным дядей. С другой стороны, император не остановился даже перед тем, чтобы казнить собственного единокровного брата, принца Арнульфа, так что вряд ли можно было ожидать, что с дядей он обойдется мягче. Вероятно, последним жестом милосердия с его стороны – если, конечно, император вообще был способен на подобные чувства, – стало то, что он пощадил принцессу Найджел, которая не состояла с ним в кровном родстве.

Я понятия не имела, через что прошел император, чтобы в конце концов превратиться в такое чудовище. И я совершенно точно не надеялась, что, вернувшись в прошлое, смогу что-нибудь с этим поделать. У меня не было ни малейшего намерения мечтать, что я-де сумею сделать императора другим человеком: это было бы фатальной ошибкой с моей стороны, поскольку люди так легко не меняются. А я лишь чудом сумела вернуться к жизни.

Конечно, я предпочла бы и в новой жизни остаться для императора совершенно чужим человеком. Но тогда отец вновь выступил бы против него и император снова погубил бы семью де Белуа. А значит, мне остается только одно: сойтись с императором как можно ближе и держать руку на пульсе их отношений с моим отцом.

Я вновь взяла карандаш и в самом низу страницы дописала еще одно предложение:

285 год империума, первая луна

Я стану фрейлиной принцессы Лаперты.

* * *

Вопреки ожиданиям, человеком, который прямо-таки в штыки воспринял мое желание поступить на службу к принцессе, оказалась матушка. Отец с Луаном, похоже, тоже были не в восторге от этой затеи, но мама… мама зашлась в таком гневе, что в конечном счете им обоим оставалось лишь неодобрительно качать головами.

Слушая, как отец поддакивает возмущенным репликам мамы, я ощутила, как во мне тоже поднимается ярость. Мне-то папа ничем не возразил, когда услышал о моих планах! Я попыталась украдкой поймать его взгляд, но мама это заметила.

– И не смей смотреть на отца! – воскликнула она. – Какой тебе еще дворец?! Какая еще фрейлина?!

Ее голос поднялся до верхних нот – так высоко, что, казалось, еще немного, и треснуло бы стекло в окне. До замужества мать была певицей Абада и до сих пор прекрасно умела управлять своим дыханием. Теперь это умение позволяло ей быстро и громко ругать меня на чем свет стоит и при этом даже не запыхаться. Не стань я нынче единственной жертвой ее гнева, была бы восхищена и даже, пожалуй, зааплодировала бы такому мастерству. Вот только именно меня сейчас отчитывали словно ребенка – а я при этом и впрямь была ребенком!

Мама сидела в инвалидном кресле. Она потеряла способность ходить давно, когда я была еще маленькой: перевернулась в своей карете, и ей отдавило ноги. Сейчас ее голова находилась ниже моего роста, и все же мне казалось, что она смотрит на меня сверху вниз.

– Фрейлина! – восклицала она. – Ты! Фрейлина! Да как это возможно?! Да почему?..

– Матушка, – попыталась было вклиниться я, – поймите, я считаю…

– Да мне наплевать, что ты там считаешь! – перебила она. – Это же просто бред! Сама-то хоть понимаешь насколько?!

Честно сказать, я совершенно этого не понимала. С моей точки зрения, мама просто была чересчур чувствительной особой.

– Матушка, да вы меня даже не слушаете! – попыталась я вновь объясниться. – И перестаньте же кричать, в самом деле…

– Да как ты смеешь?! – крикнула она в ответ. – Как тебе только в голову это пришло – пойти на службу во дворец?!

– А Беатрис, между прочим, тоже фрейлина у принцессы Найджел! – воскликнула я. – И Марианна де Венсан, и Саша – все они хоть раз, да служили чем-то ее высочеству!

– Неужели? – разозлилась мать. – Значит, это твоя Беатрис тебя туда завлекает? Мне с самого начала не нравилась эта девица!

Вот уж неправда! Я даже засмеялась такой быстрой смене курса. Мама всю жизнь говорила, что Трисс – самая милая из всех моих подружек, такая она, мол, веселая и жизнерадостная, а теперь, оказывается, не нравилась маме с самого начала!..

– Нет, – сказала я, все еще веселясь. – Беатрис меня туда не завлекала!

– Да какая разница! – воскликнула мама в ответ. – Тебе что, дома не сидится? Ларриет, да ты попросту не знаешь жизни – вот дворец и кажется тебе таким прекрасным и удивительным местом!

Когда мама запальчиво выкрикивала свои предостережения о том, как ужасен на самом деле дворец и какие страшные вещи могут произойти в нем с благородными леди, из ее рта вылетела капелька слюны и попала мне на щеку. Стирая ее, я непроизвольно поморщилась, и матушка, видимо, разглядела в моей гримасе недовольство ее словами. Строго зыркнув на меня, она ткнула пальцем в Луана, который молча стоял в стороне.

– Твоя сестра, как видно, вовсе не желает меня слушать! – резко сказала она. – Поди принеси розги!

– Розги? – ужаснулся Луан.

Я вспыхнула. Меня давным-давно не пороли, ведь я была уже взрослой. Но, как видно, для моей матери это не было аргументом!

– Дорогая, – вмешался отец, примирительно касаясь маминого плеча, – Ларриет, безусловно, может быть упрямой, однако вряд ли ее вина так велика, что она заслуживает…

Оставаясь непреклонной, мать резко кивнула Луану, который колебался в дверях. Он перевел взгляд с меня на нее и… медленно вышел из комнаты. Я почувствовала, что сейчас расплачусь. Маленький подлец! Луан всегда подчинялся нашей маменьке, когда та приказывала ему нести розги, – вот в чем беда.

– Нет, ты только посмотри на нее! – тем временем зло сказала мать отцу. – Она меня совершенно не слушает!

– Прошу вас, дорогая, успокойтесь! – отвечал он.

Я провожала глазами Луана, пока он не исчез в конце коридора, а потом решительно взяла маму за руку. Достаточно! Я не знала, что именно так напугало мать в перспективе отослать меня во дворец, но меня буквально тошнило от необходимости играть роль двенадцатилетней, ничего не понимающей в жизни девочки. Если оставить все как есть, «принцесса Лаперта» окажется наследным принцем Рупертом, а тот, в свою очередь, превратится в императора, и тогда к нему будет не подобраться. Род де Белуа, конечно, пользовался уважением и дворян, и народа, но простой девушке вроде меня – не мужчине-графу, каким был мой отец, или военному, как мой брат в будущем, – пришлось бы ждать аудиенции месяцами.

Сейчас принцесса Лаперта всего лишь относительно бесправная родственница нынешнего правителя. Разумеется, многие мечтают служить императорской семье, но желательно только тем ее членам, чье будущее гарантировано. А служить принцессе Лаперте, с ее амбициозной, но шаткой позицией, нынче значит, чего доброго, попасться на глаза императрице, на чьей шее восседает герцогиня Арнбах, мать принца Арнульфа. Вероятнее всего, фальшивой принцессы сторонятся. Я же – дочь благородного, но скромного дворянского рода – рассчитываю на должность, на которую и так никто особо не претендует. Да и род де Белуа, который за мною стоит, политически довольно нейтрален и никому не угрожает. Словом, если я попрошусь во фрейлины к ее высочеству Лаперте, то вряд ли получу отказ.

Для меня стать фрейлиной мнимой принцессы – кратчайший путь в ближний круг будущего императора. Если я стану его наперсницей, то буду следить за каждым шагом и вздохом и сумею легко понять, каковы его намерения относительно моего отца.

Я была страшно горда своим планом, вот только не ожидала, что он встретит столь яростное сопротивление с маминой стороны. А объяснять ей, что я пришла из будущего, я тоже, конечно же, никак не могла, и это сводило с ума.

Взглянув на маму, в чьем взгляде ясно читалось: «Ну посмотрим, что ты еще попытаешься придумать!» – я заговорила, держа ее за руку, четко и с расстановкой:

– Во-первых, принцесса Лаперта стоит далеко от всякой реальной власти, а значит, служить ей вполне безопасно. Куда безопаснее, чем, скажем, принцу Арнульфу.

(О том, что принцесса Лаперта в скором времени станет наследным принцем Рупертом, я, разумеется, тактично умолчала.)

– Во-вторых, – продолжала я, – в окружении принцессы я точно сумею обрести все те изысканные манеры, о которых мне всегда твердила мадам Крисси.

Когда я загнула уже второй палец, мамины губы чуть вздрогнули: похоже, она вдруг осознала, что я веду себя отнюдь не как ребенок.

– В-третьих, – проговорила я, – во дворце будет множество родовитых дворян. А у многих из них есть сыновья примерно моего возраста.

– Сыновья? – переспросила мама.

– Я уже скоро стану девушкой, – объяснила я. – Пора искать жениха!

– Какого еще жениха! – буркнул отец. – Ты еще маленькая.

Игнорируя ворчание папы, я смотрела только на мать, чьи глаза становились все шире.

– Матушка, – проникновенно сказала я, – пусть мне всего двенадцать, но я старшая и законная дочь графского рода де Белуа. И при этом нет никаких разговоров о моей возможной помолвке, даже неофициальных. Что это означает, как вы полагаете?

– Что ты еще маленькая? – предположила мать.

– Нет, – мрачно сказала я. – Это означает, что я буду точно так же непопулярна, когда стану старше!

Сказанное мною было хоть и горькой, но чистой правдой, и это позволило придать моему голосу больше натуральности. Мамино лицо чуть-чуть расслабилось.

– Каждой женщине однажды наступает пора отыскать своего мужчину, – заявила я. – А лучшего места, чем дворец, для этого не придумаешь!

– Ну, с этим-то, конечно, не поспоришь… – медленно проговорила мама.

Ободренная ее колебаниями, я энергично кивнула и продолжила ковать железо, пока горячо:

– Во дворце всегда будет Беатрис. Уверена, она сумеет мне помочь, если понадобится. И ведь тетя Амелия тоже живет в Шампани, не так ли? Вот видишь, как много у меня будет связей! – Я говорила с большим апломбом, хотя на деле эти двое – Трисс и тетя Амелия – едва ли были даже знакомы друг с другом.

Обычно мне несвойственно вот так настаивать на своем. Пораженная моим внезапным напором, мама замешкалась с ответом. Замерев, я ждала, что она скажет. Логика моя была здравой: в нашем мире и в самом деле полно родителей девушек-дворянок, мечтающих пристроить свое чадо во дворец. Мои глаза блестели от нетерпения, пока я ожидала маминого ответа.

– Хм, – наконец проговорила мама. – Нет, все равно не разрешаю.

Нет! Как всегда, мама была против. Ну, если уж на нее не подействовали мои логичные доводы, то в запасе оставался лишь один способ.

Горько всхлипнув, я широко раскрыла глаза, принуждая себя не моргать. Почти сразу же в них появилась резь, и навернулись слезы. В конце концов, как будто мне самой было приятно становиться фрейлиной! Но я собиралась сделать это ради собственной семьи – а семья еще и вставляла мне палки в колеса. Негодование мое при этой мысли было вполне натуральным, и по щекам покатились уже настоящие слезы. Кап, кап, кап!

Отец вздрогнул: похоже, ему было слишком тяжело так часто видеть меня плачущей. Шагнув к ни в чем не повинному Луану, он вырвал у него из рук принесенные розги и отшвырнул их в угол, бросив брату сквозь зубы:

– Сердца у тебя нет, что ли?

– Н-ну п-по-ж-жа-алуйста! – тем временем выдавливала я сквозь рыдания. – Н-ну м-ма-атушка!..

– Ларриет, – взмолился отец, – перестань плакать и слушайся маму!

– Н-не бу-д-у-у! – прорыдала я, стиснув кулаки и просительно глядя на отца сквозь слезы. Он покачал головой, уставившись на меня с сомнением.

– Аманда, послушай, – проговорил он, – может, раз уж она так хочет…

Да, папа, да! Продолжай!

Я внутренне улыбнулась, сквозь пелену слез наблюдая, как мой строгий отец пытается уговорить маму пойти мне навстречу. Но она оставалась непреклонна к его мольбам. На ее лице ясно читалось: «Реви не реви – я не поменяю своего решения». Да что ж такое! Ведь это отец вечно все запрещал нам с Луаном, а не мама! Я и не знала, что она настолько ненавидит императорский дворец.

– Нет, – отрезала она, хмурясь и даже не глядя на отца. Затем, слегка поморщившись от моего зареванного вида, матушка достала платочек и решительно вытерла мне слезы, вдобавок заставив меня высморкаться.

– Во дворец – никогда, – ласково, но твердо повторила она. – Смирись с этим, Лари, потому что я своей позиции не изменю.

Я ошеломленно кивнула, пораженная силой ее сопротивления. Мама вообще-то была тихой женщиной – настолько тихой, что даже никогда не ссорилась с нашим отцом. Но вместе с тем она была крайне упряма и, раз приняв решение, обычно его уже не меняла. Так что теперь мне оставалось лишь притвориться, что я подчиняюсь, чтобы она, по крайней мере, оставила меня в покое.

Сделав вид, что размышляю над ее словами, я наконец сообщила, что теперь, мол, припоминаю: Беатрис, кажется, жаловалась, что житье во дворце вовсе не такое уж веселое. Затем я притворилась, что соглашаюсь с мамиными доводами. Матушка, отец и даже Луан заметно расслабились после этого заявления, и вскоре мы уже все вместе смеялись над моими безумными планами.

На следующий день я собрала вещи и сбежала.

Это было несложно. Выскользнув из своей комнаты, как только рассвело, я осторожно прокралась по коридору, освещая себе путь фонарем, который заблаговременно стянула на кухне. Отец установил для всех слуг жесткое расписание, и благодаря ему я знала, что в этот час мне в графском поместье никто не встретится.

Графство Белуа по своей сути было тихой, удаленной от столицы и никак особенно не охраняемой деревней, поэтому и ночная стража в поместье тоже была чисто символической. Это не означало, конечно, что на страже вообще никто не стоял, но график ночных смен стражников все прекрасно знали. И потому, добравшись до конца коридора, я застыла не дыша и ждала, пока караул не сменится. Когда одни стражники ушли, чтобы уступить место следующим, мой путь был свободен, и я сумела выскользнуть из поместья ровно так, как и планировала. За его пределами стало еще проще, ведь там был лаз в стене, сделанный Луаном, когда тот однажды заскучал дома.

Пройдя через сад с любимыми мамиными малиновыми бегониями, я подошла к старой желтой стене, которую с таким упорством когда-то восстанавливал дедушка. Нынче она вся заросла плющом. Наклонившись, я раздвинула заросли у основания, и моему взгляду открылся лаз, достаточный, чтобы туда мог протиснуться ребенок. Его Луан проделал, по всей видимости, не испытывая ни малейшего пиетета по отношению к трудам собственного дедушки по облагораживанию поместья. Вот поэтому-то я и считала, что Луану в раю не бывать! Осуждающе поцокав языком, я подобрала юбку и с большим удовольствием воспользовалась делом рук своего младшего брата.

Оказавшись на другой стороне, я колобком скатилась по мягкому, покрытому пушистым снегом склону холма. Поднявшись, я увидела поодаль карету, ожидавшую меня, – ее наняла для меня на свое имя одна из наших служанок, не отличавшаяся большой принципиальностью. Я вздохнула, представив, в каком ужасе будут мама и папа, когда обнаружат поутру мою пропажу. Они, пожалуй, не могли себе представить, что их дочь способна сама нанять карету и тайком сбежать из поместья! В мои настоящие двенадцать лет я и денег-то в руках не держала – а все потому, что никогда не выезжала из дома в одиночку, и, стало быть, мне ни разу не случалось покупать себе что-нибудь самой. Конечно, это не означало, что я жила совсем уж дурочкой вплоть до совершеннолетия, но по натуре я была девочкой тихой и не склонной к приключениям. Поэтому сейчас впервые в жизни самостоятельно ехала в столицу.

Тайно нанятый кучер был, похоже, удивлен моим юным видом. Пока я невозмутимо забиралась в карету, он даже переспросил, точно ли молодая леди едет одна. Я ответила со всем возможным апломбом, что это именно так, и его интерес угас. Должно быть, мой надменный вид убедил его, ведь стоило мне сесть, как экипаж немедленно тронулся. Правда, затем кучер засомневался, в самом ли деле я еду прямиком в Шампань, но я сообщила ему, что я дочь графа де Белуа, и тогда он покорно закивал в ответ.

Юг империи был провинцией с единственными дворянами де Белуа и, ниже их по статусу, бароном де Брони и маркизом де Гортеном. Наверняка кучер объяснил себе мое поведение, которого не понимал, моим происхождением, ведь простолюдины в империи считали аристократов чуть ли не представителями другой расы. «Юной леди лучше знать», – мирно согласился он, услышав, что я графская дочь. Судя по его улыбке, теперь он не видел ничего странного в том, что двенадцатилетняя девочка ехала в карете одна и эта карета везла ее в столицу нашей страны.

Я же, в свою очередь, возблагодарила небеса за его покладистость. Если бы отец обнаружил мое исчезновение прежде, чем мы выехали за границы графства, все мои планы о побеге на рассвете рассыпались бы в прах. Графство Белуа было вотчиной отца, и стоило ему сказать слово, как каждый из его людей бросился бы меня искать. Мои ноги были не столь проворны, чтобы унести меня от преследователей, – а значит, мне оставалось полагаться только на карету и ее скорость.

Меж тем экипаж, запряженный двумя крепкими, но, к счастью, не слишком дорогими лошадьми, мчался по ухабистой проселочной дороге. Пейзажи, проносившиеся мимо, были мне знакомы. Я не знала, удастся ли мне в самом деле стать фрейлиной принцессы, но понимала: если у меня все получится, то я нескоро вернусь в Белуа. Меня терзали сожаления. Если бы только мама не была такой противницей моей идеи, я сумела бы нормально попрощаться с родными!

Через открытое окно в карету проникал сырой и прелый запах пшеницы с убранных полей: расположенная на юго-западе страны, провинция Белуа была довольно теплым краем по меркам засушливой Бельфернийской империи. Несмотря на то что сейчас была зима, тут и там на полях виднелись желтые хризантемы вперемешку с диким шалфеем. Сухие луговые травы ловили первые лучи рассвета и кланялись на ветру, будто прощаясь со мной.

Солнце поднималось, мягко освещая своими лучами мою малую родину, и я сжала руки в кулаки.

Прощай, Белуа! Я покидаю тебя, чтобы защитить то, что мне дорого. И я обязательно справлюсь.

* * *

Было уже немного за полдень, когда я наконец оказалась у особняка на Пятой авеню – мне пришлось долго искать его, полагаясь лишь на собственную память. Особняк этот был, разумеется, не так велик, как наше графское поместье, но оставался самым большим и богато украшенным на этой улице. Его деревянные стены мятного цвета были сплошь увиты плющом.

Еще несколько шагов, и я подошла к воротам – таким огромным, что мне пришлось задрать голову, чтобы оглядеть их. Моя тетка уже не носила фамилию де Белуа, но на воротах по-прежнему красовались гербы нашего рода – ели, ощетинившиеся острыми иглами. Красиво, но чересчур претенциозно! Я усмехнулась, подумав, что этот безвкусный дом очень подходил тете Амелии. В отличие от своего бережливого, экономного отца, нашего деда, тетушка всегда была крайне тщеславна. Она вечно забирала волосы в густой пучок и украшала их диковинными перьями. Амбиции ее были столь же грандиозны, как эти перья, – так что в конце концов она стала пятой наложницей эрцгерцога Вентибальда, брата нынешнего императора.

Количество наших с тетей Амелией встреч можно было пересчитать по пальцам. В первый раз я видела ее еще девочкой – на балу дебютанток; затем – на ее свадьбе в столице, которая была обставлена с величайшей пышностью; и, наконец, последний раз – в день ее казни. Она, кстати, тоже проходила в столице.

Тетя Амелия была единственной сестрой моего отца, но он никогда не навещал ее, даже если ему случалось приезжать в Шампань. Должно быть, отец считал позором, что юная и красивая девушка из рода де Белуа стала пятой по счету наложницей немолодого эрцгерцога – пусть и императорского рода, но далекого от реальной власти человека. Тетя же пожертвовала расположением моего отца и не побоялась общественного презрения, чтобы стать наложницей Вентибальда. Почему-то она была уверена, что если нынешний император умрет, то правителем станет его брат. Что ж, за эту свою веру она и погибла, до конца оставшись его преданной подругой.

Возможно, ее самонадеянные мечты стать императрицей способствовали тому, что Руперт в конце концов взъелся на де Белуа. Но насколько я помнила, тетя не была плохим человеком – она просто слишком сентиментальничала, как это часто случалось со знатными дамами.

Надеясь, что тетя хотя бы вспомнит мое лицо, я позвонила в колокол у ворот. Бом, бом – звук колокола, пожалуй, слишком гулкий для такого особняка, эхом разнесся вдоль улицы. Никто, однако, не выглянул посмотреть, кто стоит у дверей. Похоже, в доме никого не было. Вероятно, они все уехали на свою загородную виллу? Поджав губы, я опустила на ступени тяжелый саквояж. Кошель с деньгами, висевший у меня на поясе, заметно похудел.

«Кажется, – подумала я, – у меня неприятности».

Путешествие, длившееся целую неделю, далось мне нелегко. В прошлой жизни я дожила до восемнадцати лет, но в столицу я всегда ездила только с семьей, и нынешний, первый мой самостоятельный визит в Шампань выдался довольно трудным. Чтобы дать отдых своему усталому телу, я ночевала на постоялых дворах, которые выбирал кучер, и почти в каждом из них слышала одно и то же: «Что здесь делает эта юная леди?» или «Почему вы одна в таком месте?» Я предъявляла свой кулон с фамильным гербом де Белуа, и меня оставляли в покое. Удивляла убежденность простых людей в том, что дворянский статус обладает некоей особой силой, но на всякий случай я все равно питалась всегда только в своей комнате и, разумеется, не могла и помыслить о том, чтобы сходить в общественную баню, вместо этого пользуясь водой для умывания.

После оплаты проезда, жилья для кучера и щедрого вознаграждения, выданного ему за то, что он так быстро и без ведома отца вывез меня из Белуа, денег у меня осталось совсем немного. И не ворвешься ведь во дворец просто так, с порога заявляя, мол, хочу быть фрейлиной принцессы!

Одним словом, я и правда оказалась в большом затруднении.

Отправиться сейчас к Беатрис тоже казалось делом непростым: я не знала точно, где она живет. Трисс была фрейлиной у принцессы Найджел, но не постоянно проживала во дворце, а приходила на службу. Я помнила, где находился столичный особняк де Гортенов в моей прошлой жизни, но не была уверена, живет ли там Трисс теперь.

– Как же быть? – пробормотала я себе под нос, лихорадочно размышляя. Тетя Амелия так любила свой столичный особняк и так редко бывала на родине, в Белуа, что, отправляясь к ней, я не допустила и мысли, что ее не окажется дома. Это было моей большой ошибкой.

В этот момент у меня заурчало в желудке. Улица была пуста, но я, покраснев, все равно порывисто наклонилась и подхватила свой саквояж, прижимая его к животу, словно он мог заглушить урчание – так сильно этот звук не подходил к фешенебельной Пятой авеню, на которой жили сплошь аристократы и богачи. Все эти дни я изо всех сил торопилась в столицу, стараясь не тратить время на лишние остановки даже ради еды. Вот и сегодня с самого утра у меня и маковой росинки во рту не было.

Что ж, значит, нужно начать с поисков пропитания.

Подтянув сползшие вниз ленты атласных розовых туфелек, я двинулась вдоль Пятой авеню. Улица эта не была мне вовсе не знакома: я уже посещала ее в прошлой жизни, когда отец приезжал в столицу по делам и брал меня с собой. И кроме того, я навещала Луана, когда он был кадетом столичной военной академии.

Но идти пешком там, где я раньше ездила в карете, оказалось довольно-таки утомительно! На углу улицы мне пришлось опереться на выступ стены и перевести дух. На мою удачу, в это время дня на Пятой авеню, улице аристократов, никого не было: в своем красном бархатном платье, помятом после долгой поездки, и чепчике, поглубже натянутом на голову, чтобы уберечься от холода, я была похожа на потерявшегося ребенка. Не то чтобы я привлекала внимание, но, пожалуй, увидь меня кто-нибудь сейчас – чего доброго, вызвал бы городскую стражу, а мне этого вовсе не хотелось.

Тихонько застонав, я заставила себя подняться. В это время дня все городские магазины обычно уже закрывались, но до рынка, который я видела из окна кареты, оставалось всего ничего. Соображая, что двенадцатилетнюю девочку вряд ли пустят даже в харчевню, я прибавила шагу. Денег у меня в любом случае мало, поэтому вся надежда на уличных торговцев. Но когда я добралась до рынка, то увидела, что большинство из них тоже сворачивают свои прилавки. К счастью, последний торговец все еще стоял в самом конце ряда, выкрикивая во всю мощь легких:

– Горячие пирожки! Подходи, налетай, последний пирожок – всего за полцены!

Вот это удача! Просияв, я стиснула в руке свой кошелек: в конце концов, дела делами, а обед – по расписанию! Поймав взгляд громкоголосого торговца, я красноречиво помахала в воздухе кошельком и поспешила к его прилавку. Он энергично кивнул мне, улыбаясь, когда я подошла. Расценив этот кивок как знак совершившейся сделки, я торопливо бросила на прилавок монету и протянула руку за последним пирожком.

Но когда добралась до него, то оказалось, что я держу не пирожок, а… чьи-то пальцы! Тоненькие, белые, они возникли, казалось, из ниоткуда – и сцапали мою покупку. Я резко обернулась, чтобы увидеть воришку, будучи до крайности разозленной, ведь я и без того устала и проголодалась, так еще кто-то смеет отнимать у меня еду!

Воришка оказался маленькой девочкой ниже меня ростом. Широкополая, довольно нелепая и совсем не подходящая для такого холодного дня шляпа полностью скрывала ее лицо, поэтому я могла видеть лишь неряшливо выбивавшиеся из-под нее длинные пряди волос. На мгновение я даже посочувствовала девочке: темно-русый, невзрачный цвет этих прядей был самым распространенным в империи – еще более некрасивый, чем мой собственный. Впрочем, возможно, она и не осознавала, насколько ей не повезло с волосами.

Так или иначе, будь она даже неказистее меня, это еще не значило, что я должна делиться с ней последним пирожком. Крепко держа ее за запястье, я свирепо сказала:

– Эй! Это мой пирожок!

Я ждала, что она выпустит добычу, но девочка лишь подняла голову и посмотрела на меня.

Ее зеленые глаза заставили меня на мгновение замереть. В них не читалось ни возмущения, ни сожаления – как, собственно, ничего вообще. Это были глаза фарфоровой куклы. И как кукле, ей, похоже, было совершенно безразлично, что я все еще сжимала ее запястье, – она словно не замечала, что ее кто-то держит.

Помедлив мгновение, я отпустила детскую руку и помахала ладонью перед ее лицом.

– Эй! – позвала я, гадая, не тронулась ли бедняжка умом – настолько застывшим и ничего не выражающим был ее взгляд.

В ответ на мои слова девочка вдруг нахмурилась, и в ее пустых глазах промелькнула… злость. Я поразилась этой перемене. Мало того что она беспардоннейшим образом украла чужую еду – она не только не испытывала ни малейшего раскаяния, но еще и смела злиться на ту, чью собственность присвоила! Просто нелепо. Ей следовало смутиться или раздосадоваться, но ошибки не было: теперь девчонка смотрела на меня с явно различимой злобой. Почти испугавшись, я шагнула было назад – и вдруг подумала: а почему, собственно, я должна уступить?

При взгляде на ее надменное негодующее лицо меня охватил гнев. В конце концов, это у меня украли пирожок, а не наоборот, – и на меня же теперь злятся?! Шагнув вперед, я снова схватила воровку за запястье. Она сморщилась от боли, но лишь крепче стиснула добычу. Я испугалась было, что она сейчас раздавит его – вот только у нее, похоже, не хватало сил, даже чтобы вырваться из моей хватки.

– Пусти! – потребовала она, переводя взгляд с моего лица на мою руку.

Ее тон, такой знакомо высокомерный, вдруг подсказал мне, кем она могла быть. От городского рынка было недалеко до Пятой авеню и до императорского дворца. Конечно же, передо мной стояла девочка-аристократка! Редко, однако, увидишь, как двое детей благородной крови дерутся на рынке за пирожок стоимостью менее одной серебряной монеты.

– А ну, руки прочь от моего пирожка! – грубо скомандовала я. У меня не было никакого желания вежливо разговаривать с человеком, который смотрел на меня словно на вошь. К тому же я была изрядно уязвлена всей этой ситуацией, потому что не привыкла, чтобы посторонние обращались со мной подобным образом. Все мои знакомые дворяне – даже те из них, кто был в несколько раз старше, – никогда не позволяли подобного поведения.

Похоже, моя соперница тоже не привыкла к грубости в свой адрес: в ответ на мои слова она уставилась на меня во все глаза и гневно наморщила нос, выглядывающий из намотанного на шею шарфа. В точности повторив ее гримаску, я возмущенно обернулась к торговцу:

– Разве не я заплатила за этот пирожок? Он мой!

Торговец, все это время с любопытством наблюдавший за нашей схваткой, растерянно кивнул в ответ. А у девчонки, похоже, и денег-то при себе не было. И как только наглости хватило при этом утаскивать чужие пирожки! Впрочем, она напоминала прежнюю меня: глупый ребенок из благородной семьи, который понятия не имеет о реальном мире. Досадливо цокнув языком, я назидательно помахала пальцем перед ее носом, игнорируя странный взгляд:

– Ты что же, решила, что у себя на кухне? Если хочешь что-нибудь съесть, то это следует сначала купить!

Похоже, этот ребенок просто не понимал, что такое деньги. Вот что значит родиться в благородной семье! Случись с этими аристократами какая-нибудь беда, они, пожалуй, не выживут в окружающем мире. Тут я вспомнила, что стало с моей семьей, и на мгновение выпала из реальности.

В чувство меня привели слова девочки.

– Ты в своем уме? – резко спросила она.

– Кто? – растерялась я.

– Ты! – зло ответила она, изящно подняв свою маленькую руку и весьма грубо ткнув пальцем мне в лицо.

Я вдруг поняла.

– Ты потерялась, да? – спросила я.

Мне было неприятно выслушивать грубости от этой малявки, но я заставила себя отрешиться от ее тона – уж слишком тревожило меня ее странное поведение. Эта маленькая грубиянка была на полголовы ниже, а значит, по возрасту даже младше Луана. Одежда ее выглядела не слишком-то богато. Я сначала все не могла понять, кто она такая, а теперь головоломка вдруг сложилась. Она была дворянкой, да, – но не аристократкой, а из семьи служилых людей.

Потомственные дворяне-аристократы поручали вести свои дела в поместье управляющим, а сами наслаждались роскошной жизнью в столице. Служилые дворяне не имели поместий, но у них была работа в столице, которую они нанимались выполнять. Список этих дворян я, пожалуй, могла бы смутно припомнить, следовательно, отвести эту девочку домой будет не так сложно. Бедняжка, как видно, хамила мне просто от испуга, впервые заблудившись в большом городе.

Забыв о собственных злоключениях, я ободряюще похлопала ее по плечу:

– Ну ничего, ничего. Вот сейчас съем пирожок – и отведу тебя домой!

– Жить надоело? – очень спокойно и зло спросила меня девочка.

Это был удар ниже пояса. О, жить мне, конечно же, не надоело! Собственно, я так хотела жить, что даже сбежала для этого из родного дома. И вот теперь эта пигалица говорила мне о жизни – причем так, словно сама хоть что-нибудь о ней знала! Я испустила неловкий смешок, не испуганная – о нет! – но немного удивленная тем холодным бешенством, которое читалось в глазах девочки.

– Кто же меня убьет – уж не ты ли?

В любом случае ребенку возрастом младше Луана меня было не испугать.

Девчонка, и без того хмурая, от моих слов еще сильнее наморщила нос, выражая этим свое крайнее презрение. Что за ослиное упрямство, поразилась я. Ей предлагают помощь в трудную минуту, а она еще морщится!

– Будешь часто кривить лицо – такой и останешься, – насмешливо предупредила я. Это были злые слова, но я вообще не очень-то любила детей. Девочку же моя насмешка неожиданно поразила: она даже приоткрыла рот, будто потеряла дар речи.

Увидев, что мы с ней стоим друг напротив друга, как бойцовые петушки, торговец замахал руками и, выйдя из-за прилавка, вклинился между нами:

– Ох, девчонки, не надо ссориться! Я сейчас испеку вам второй пирожок, да и все!

– Ой, спасибо, – обрадовалась я. А потом усмехнулась и сунула девочке ее пирожок, который за время нашей схватки уже успел остыть. Новый, с пылу с жару, будет, конечно, гораздо вкуснее! Широко улыбнувшись торговцу, я оперлась о прилавок в ожидании нового пирожка, но тут уже девчонка вдруг схватила меня за руку. Обернувшись, я почти заставила себя посмотреть ей в глаза – они были пустые и зеленые, как бутылочное стекло.

– Эй ты, – хрипло сказала она.

– Что такое? – нетерпеливо поинтересовалась я.

Девчонка молчала, нахмурившись.

– Да говори же! – Я начала раздражаться.

Даром что дворянка – воспитание совершенно отвратительное. Вот оно, современное образование! Какое будущее ждет империю, если все ее дворяне будут такими? Я передернула плечами: о каком вообще будущем может идти речь, если на троне окажется Руперт?..

– Имя! – потребовала от меня девчонка.

– Мое? – уточнила я.

– Да, – нетерпеливо отозвалась она. – Твое, разумеется. Как тебя зовут?

Я усмехнулась, видя ее нетерпение и досаду:

– А вот не скажу!

Как раз в этот момент подоспел мой пирожок. Я взяла его у торговца и оттолкнула девчонку со своего пути. Мое время было слишком дорого, чтобы и дальше тратить его на это невоспитанное, избалованное, несносное создание: до заката мне еще предстояло отыскать Беатрис. Немного неловко, конечно, было оставлять в одиночестве потерявшегося ребенка, но и мои дела тоже не терпели отлагательств. Я направилась к выходу с рынка, спиной чувствуя, как девочка смотрит мне вслед, прожигая дыру в затылке. Пожалуй, если бы взглядом было можно убивать, то я уже лежала бы бездыханной. Я всем сердцем понадеялась, что больше никогда не увижу этой маленькой поганки, и пробормотала на ходу:

– Невоспитанная мелюзга!

На мгновение я позабыла, что и сама сейчас была несильно старше.

* * *

Мне очень повезло: Трисс жила в том же самом особняке, что и раньше, в моей прошлой жизни. Денег на карету у меня уже не осталось, поэтому для того, чтобы добраться туда, я втиснулась в коляску рикши – и едва не вывалилась из нее на радостях, когда увидела подругу. Стоя на улице перед хорошо знакомым мне домом с темно-красным фасадом, Трисс как раз искала что-то в своей сумочке. Будучи глубоко поглощенной этим процессом, она не заметила, как я подъехала, и вскрикнула от неожиданности, когда я окликнула ее по имени. От удивления у нее с головы даже соскользнула модная шляпка клош^[3]. Я поймала эту шляпку в полете и воскликнула, озорно улыбаясь:

– Давно не виделись!

Вообще-то, минуло не так уж много времени с тех пор, как мы с Трисс встречались на приеме по случаю моего дня рождения. Но, вернувшись в свое прошлое, я так соскучилась, что была рада буквально каждому из своих старых знакомых.

У Беатрис даже рот открылся от удивления. Не в силах вымолвить ни слова, она молча потащила меня за собой. Не успела я и глазом моргнуть, как мы уже стояли на ее крыльце.

– В каком это смысле – давно не виделись? – воскликнула Трисс, наконец обретая дар речи.

– Не ожидала меня здесь повстречать? – засмеялась я.

– Да как же… как ты сюда попала? – продолжала расспрашивать она.

– Это долгая история, – предупредила я.

– Ты все равно обязана мне все рассказать! – заявила Трисс. – И почему ты так легко одета?!

Она бросилась поправлять мое пальто, и без того наглухо застегнутое на все пуговицы.

– В Белуа тепло, вот у меня и не нашлось подходящей одежды, – объяснила я, забавляясь ее неловкой заботой. – В общем, если коротко, то я приехала, чтобы напроситься в придворные фрейлины.

– А граф разрешил тебе?.. Нет, – перебила она себя, – не может быть. Если бы он разрешил, ты бы не явилась сюда в таком виде!

– Да что не так с моим видом? – возмутилась я, оглядывая себя. Если не считать чуть разорванного подола платья да запылившихся туфелек, я была в полном порядке. А уж по сравнению с тем, как выглядела после заключения в каменном мешке, где мне несколько дней не давали умываться, а потом и вовсе отвели на гильотину, – о, по сравнению с этим я выглядела просто замечательно!

Но Беатрис, похоже, так не считала. Морщась, она заявила:

– Ты выглядишь как нищенка. Я даже не узнала тебя! Подумала еще, что попрошайка осмелилась обратиться ко мне по имени…

– С каких это пор попрошайки носят бархатные платья? – возразила я.

– Это твое платье совершенно изношено! – заявила Трисс. – Его давно следовало бы выбросить!

– Зачем выбрасывать хорошую вещь?! – возмутилась я.

Папа сказал бы: «Ни к чему выбрасывать то, что еще вполне может послужить». Я покачала головой, осознавая, что только что бессознательно процитировала отца.

– Просто маркиз де Гортен живет слишком расточительно, – добавила я.

– О, только не начинай рассуждать, как ее светлость графиня, – отмахнулась Трисс. – Нет, в самом деле, Ларриет! Ты понимаешь, что путешествовать одной небезопасно?

– Но ты же живешь одна! – возразила я.

– У меня знаешь сколько прислуги! – возмутилась Трисс. – Одних охранников только четверо! Даже у моего отца в его поместье и то меньше охраны. А все потому, что столица – очень опасное место!

Я улыбалась, слушая ее нотации. Сейчас Беатрис была для меня ребенком. Она всегда выглядела немного взрослее, чем остальные наши сверстницы, а я, в свою очередь, оставалась несколько инфантильной, поэтому раньше, в прошлой жизни, Трисс относилась ко мне чуть ли не покровительственно, будто старшая сестра. Но тогда нам обеим было по двенадцать лет. Сейчас же я смотрела на возмущенно отчитывавшую меня Трисс и думала лишь о том, что она весьма мила.

– Да ладно тебе, – наконец сказала я, с невинным видом пожимая плечами. – Ничего ведь не случилось, и я добралась благополучно!

Трисс душераздирающе вздохнула, но ничего не сказала и принялась разыскивать в своей сумочке ключи. Преуспев в этом, она стремительно взлетела на самый верх крыльца и отперла дверь. Моим глазам открылся просторный холл, отделанный мрамором и обставленный просто, но дорого. Трисс радостно, совсем как девчонка, замахала рукой слугам, которые вышли нас встретить. Затем она заявила, внезапно оборачиваясь ко мне:

– А ты изменилась.

Это замечание попало точно в цель – я запоздало заставила себя сделать наивно-удивленное лицо. Мне не хотелось думать, что в прошлом я была совсем уж глупой, но не стоило забывать, что, когда мы были ровесницами, Беатрис все равно всегда была умнее и серьезнее меня – даже сейчас ей уже хватило проницательности заметить, что я веду себя необычно.

– Да? – пробормотала я.

– Ты выгнала Марианну де Венсан из-за стола, заступившись за незнакомую простолюдинку, – заметила Трисс. – Нет, разумеется, без Марианны стало легче дышать – я тоже ее не люблю! Но ты у нас всегда такая тихая, такая послушная… И вдруг выдала такой номер!

– Ах, это… – сказала я, пожимая плечами в попытке показать, что ничего особенного не произошло, но на самом деле крыть мне было нечем. Поэтому я просто промолчала.

– А теперь ты вдруг без всякой причины заявилась в столицу, – продолжила Трисс. – Одна!

– Ну уж не без причины! – запротестовала я. И, сглотнув, начала объяснять: – Вообще-то, я об этом думала с тех самых пор, как ты рассказала мне, что служишь во дворце.

Трисс покачала головой:

– Де Белуа всегда славились тем, что держались в стороне от политики. Не может быть, что ты пойдешь в этом против собственного отца!

Прервавшись, она с подозрением посмотрела на меня. Мне необходимо было срочно что-то придумать: Трисс всегда так умна и наблюдательна. Хотя сейчас она еще ребенок, так что обмануть ее не составит особого труда.

– Понимаешь, я… становлюсь взрослой, – прошептала я, нервно обнимая себя за плечи и низко склоняя голову.

Глаза Трисс стали круглыми от удивления.

– Что? – переспросила она.

Я была старым другом Трисс и поэтому хорошо знала, что вопросы взросления, замужества и всего, что с этим связано, начали волновать ее несколько раньше, чем остальных девочек. То, что я сказала дальше, было ее же словами, только сказанными мне в прошлой жизни:

– Я не могу дождаться весны. Смотрю на цветы, дрожащие на ветру, – и у меня почему-то щемит сердце. Я часто грущу без причины…

Она нахмурилась, словно не понимая, о чем я.

– В последнее время моя грудь болит, стоит мне ее коснуться, – прошептала я, пряча лицо. – А самое главное… О, Трисс! Мне так тесно в Белуа!

Она молчала, не сводя с меня неподвижного взгляда. Я продолжила с жаром:

– Неужели наше будущее предрешено с самого начала? Неужели мой долг – выйти замуж за хорошего человека из хорошей семьи, родить ему детей и вести себя так, как решат мои родители? Неужели это и есть вся жизнь?! Наверное, кто-нибудь скажет, что я заелась, но порой я так завидую рабочим людям или торговцам с их свободой!

Я попросту дословно воспроизвела для Беатрис те самые пламенные речи, которые она когда-то излагала мне в свои тринадцать лет. Для пущего эффекта я выдавила слезу и бессильно опустилась на стул, словно меня не держали ноги.

Беатрис смотрела на меня, и у нее дрожали губы. Ощущая легкие угрызения совести, я тем не менее не стала уклоняться, когда она порывисто сжала мои руки.

– О, Ларриет! – выдавила она. – Неужели и ты… и ты тоже чувствуешь это?!

– Что именно? – спросила я.

– То, что наш с тобой статус – это наши оковы, – с глубоким чувством произнесла Трисс.

В ответ на эти полные драматизма слова я только неопределенно кивнула. У меня, если говорить честно, так и не случился период подросткового бунта. Я была довольно покладистой девочкой, слушалась своих родителей и, в отличие от Беатрис, редко ощущала недовольство собственной безынициативностью. Я была рождена де Белуа и жила так, как подобает наследнице де Белуа, ведь именно это и было правильно.

Но Трисс видела эту ситуацию иначе. Будучи наследницей де Гортенов, она не желала всю жизнь подчинить воле родителей. С тех самых пор, как маркиз заставил ее стать фрейлиной во дворце, Трисс искала возможность вырваться из-под его власти, но в конце концов все-таки проиграла. Я помнила, как она рыдала, когда выяснилось, что маркиз за ее спиной обручил дочь с наследником семьи Морган – ему был политически выгоден этот союз. Она призналась мне тогда, что тайно любит другого, хотя так и не сказала кого.

Вот поэтому-то нынешняя реакция Беатрис на мои слова выглядела вполне объяснимо. Она опустилась передо мной на колени, чтобы быть со мной на одном уровне, и с жалостью заглянула в глаза:

– Так вот почему ты сбежала из Белуа? Тайно от своих родителей?..

– Ну, я оставила записку, – сказала я.

Конечно, к этому моменту они уже давно должны были ее прочитать.

Трисс странно посмотрела на меня – и вдруг расхохоталась до слез. Слуги уставились на госпожу так, словно Беатрис не смеялась, а вздумала кататься по полу своего холла. Она буквально сотрясалась от смеха.

– Ну что ты, – смущенно сказала я, положив руку ей на плечо, но Трисс не могла говорить – ее душил хохот. – Нет, ну в самом деле, что смешного?!

– Ты! – наконец выдавила она. – Ты… просто восторг. Я даже не знала, что ты можешь быть такой!

Она показала мне большой палец, и я тоже расхохоталась. Пожалуй, и я не знала, что она умеет так смеяться!

– Ладно! – наконец весело сказала Беатрис. – Пока что сохраним все это в тайне от графа.

Встав с колен, она потянула меня за собой, вынуждая подняться на ноги, и, изогнув бровь, критически осмотрела с ног до головы.

– В таком виде ты и близко ко дворцу не подойдешь, – вынесла она свой вердикт, слегка поморщившись. – Тебя попросту вышвырнут вон. Никто не поверит, что ты Ларриет де Белуа. Ты привезла с собой верительные грамоты? Что-нибудь с вашим гербом?

– Ну, я порылась немного в кабинете отца, – созналась я. – И еще на мне фамильный кулон, его могут носить только прямые потомки нашего рода. Правда, сомневаюсь, что о нем кто-нибудь слышал.

– Учитывая, насколько сильно его величество интересуется дворянскими семьями из южных регионов нашей империи, практически нет шанса, что о нем не слышали, – изрекла Беатрис. – А ты у нас, получается, еще и кабинет графа обнесла, а? Отчаянная девчонка!

Она сделала большие глаза, а потом фыркнула:

– В любом случае ступай и сейчас же прими ванну. От тебя дурно пахнет.

Трисс решительно препроводила меня в ванную комнату, куда по ее зову немедленно прибежали две горничные, уже готовые взять меня в оборот. В обычное время я бы, наверное, попыталась отказаться от их забот, но сейчас лишь виновато улыбнулась и доверила свое усталое тело их рукам. В конце концов, это невыносимо приятно – позволить кому-то себя мыть, самой при этом не шевеля и пальцем!

Глядя сквозь маленькое окошко ванной комнаты на закат, я опустила ресницы. Наконец-то я в Шампани!

Совсем близко от Руперта.

На следующий день Беатрис, боясь, что мое образование и манеры не дотягивают до дворцовых, послала за собственной преподавательницей хороших манер.

Эта леди, как и полагалось всем наставницам благородных девушек, выглядела ничуть не менее строгой, чем мадам Крисси. Будучи допущена ко мне, она первым делом изящно поправила свой монокль, а затем начала задавать вопросы. Когда я быстро и верно на все ответила, она проверила, как я хожу, стою и пью чай, а еще – умею ли правильно держать себя в присутствии членов императорской фамилии, включая принцев и принцесс.

Наконец вторая мадам Крисси с легким разочарованием в голосе вынесла свой вердикт:

– Идеально.

Беатрис, казалось, была удивлена, что ее наставница не нашла к чему придраться в моих манерах, но все объяснялось весьма просто. Я семь лет кряду была ученицей мадам Крисси, самой строгой наставницы во всем Белуа – нет, пожалуй, даже во всех южных провинциях.

Привитые манеры и утонченность позволили бы мне без труда попасть даже в Дамский клуб – салон, считавшийся самым закрытым клубом столицы. В восемнадцать лет я страшно гордилась своим воспитанием. Помнится, в тот день, когда мадам Крисси, не найдя ни малейшего изъяна в моей походке, похвалила меня, я от счастья готова была вприпрыжку носиться по всему нашему особняку.

Теперь, однако, я знала наверняка, что всем полученным мной урокам грош цена. Хорошие манеры, считавшиеся главными добродетелями дворянина, не стоили и щепоти пепла в годину испытаний. Ни крайнее уважение, которым пользовался в свете мой отец, ни фамильная честь, которую столь ревностно охраняла я сама, – ничто из этого не помогло нам, когда настала пора спасать свою жизнь. Единственным, что могло принести нам пользу на самом краю гибели, была власть: наша собственная или же тех, кто стоял выше и кто мог бы отнестись благосклонно к нашей семье. Если это расположение невозможно заполучить, играя по правилам, как это делал отец, – что ж, я готова к грязной игре. Если только это спасет жизнь моей семье, то и моя собственная в любом случае окажется прожита не зря.

Гордость лишь для тех, кто может себе это позволить. Я же была готова лизать пятки императору, погубившему мою семью. Для меня не было абсолютно ничего невозможного, пока на кону стояли жизни отца, матушки и Луана. Ради этого безукоризненно соблюдать все правила этикета, которые вдолбила мне мадам Крисси, было так же легко, как дышать.

Я обернулась к наставнице Беатрис:

– Что скажете, сударыня?

Она с усмешкой пару раз хлопнула в ладоши, будто признавая свое поражение, и ответила:

– Мне нечему вас учить, юная леди. Могу я узнать, в каком возрасте вы начали изучать этикет?

– С одиннадцати, – ответила я и мысленно добавила: «И до восемнадцати, пока меня не казнили».

Услышав мой ответ, она поменялась в лице и внимательно посмотрела на меня, изящно заломив бровь, будто стремясь что-то разглядеть.

– Таким образом, вы занимались менее года? – медленно произнесла она. – Невероятно! Не скажете ли, кто был вашей наставницей?

– Мадам Крисси Остин, – сказала я.

– О, – воскликнула она, – Крисси Остин! Я определенно слышала это имя… Она выпускница Института Азенгритт – теперь я вспоминаю.

Я и не знала, что мадам Крисси окончила столь престижное заведение, поэтому мне оставалось лишь молча кивнуть. Наставница смотрела на меня еще какое-то время, потом повернулась к Трисс, молча стоявшей рядом, и положила руку ей на плечо. Лицо ее выражало крайнюю скорбь.

– Госпожа Беатрис, я подвела вас, – с горькой торжественностью сообщила она. – Мне казалось, что я даю вам достойное обучение, но я страшно ошибалась. Вот стоит девушка из южной провинции, и она посрамила меня, столичного преподавателя! Нет, я не вынесу этого унижения!

– Ох, да нет же, – попробовала вклиниться я. – Вы все не так…

– Вы страшно отстали, госпожа Беатрис! – Наставница меня не слушала. – Придется всерьез заняться вашим образованием. Будем заниматься с вами четыре… нет, пять раз в неделю!

Она сжала плечо Трисс с выражением отчаянной решимости на лице. В свою очередь Трисс обернулась ко мне – и на ее лице было написано возмущение. «Ах ты!» – ясно читалось в ее взгляде.

Я виновато улыбнулась и развела руками.

Впрочем, пока мне было невдомек, насколько ее наставница азартна. Она заявила Трисс, что они должны начать свои занятия немедленно, прямо сейчас. К счастью, Трисс кое-как отбилась, объяснив, что ей необходимо доставить свою подругу, то есть меня, во дворец. Разочарованно поджав губы, наставница капитулировала, но перед своим отъездом успела-таки всучить Трисс толстую книгу по истории, намекая на необходимость ознакомиться с ней как можно скорее.

Стоило наставнице выйти, как Трисс, которой по моей вине внезапно выдали домашнее задание, раздраженно швырнула книгу на диван.

– Как будто мне нечем больше заняться! – возмущенно заявила она.

– Прости, – покаянно проговорила я.

– Ты-то за что извиняешься? – Беатрис пожала плечами. – За свои идеальные манеры?

– Да ничего они не идеальные, – возразила я.

– Кстати, да. – Она остро взглянула на меня. – Раньше, когда мы еще занимались у мадам Крисси вдвоем, ты не была такой леди. Что, тренировалась по ночам?

Я осторожно кивнула, будучи не в силах объяснить Трисс, что для подобных высот мне потребовалось учиться этикету еще шесть лет, а потом умереть и вновь проснуться в своем двенадцатилетнем теле.

Трисс вздохнула, а потом притянула меня к себе:

– А ты не так проста, я смотрю. Что, до такой степени хотелось сбежать из Белуа?..

Как легко, оказывается, убедить другого человека в чем-либо, стоит лишь немного ему подыграть! Вот и Трисс надела на меня маску графской наследницы, которая повзрослела и решила вырваться из родового гнезда, – и этим объяснила для себя все мои странности.

Избавившись от наставницы, Беатрис увлекла меня наверх, в гардеробную, где отобрала для меня целый ворох платьев тех цветов, которые были наиболее модными в столице. Затем, вручив эту охапку горничным, она велела им наряжать меня в каждое по очереди.

Стайка горничных с щебетанием утащила меня за собой и одела как куклу. Прежде чем я смогла взглянуть на себя в зеркало, меня вывели на суд Беатрис, устроившейся на диване в гостиной. Увидев мой наряд, она покачала головой. Тогда меня утащили обратно и снова переодели. Это повторялось девять раз кряду, и под конец я уже начала чувствовать себя бабочкой, бесконечно перерождающейся из гусеницы. Наконец, когда на мне под одним из платьев затянули корсет – такой тесный и жесткий, что я едва могла дышать, – Беатрис засмеялась и захлопала в ладоши.

– Отлично! – сказала она, улыбаясь. – Вот теперь красота!

Трисс была худенькой и стройной, а я в свои двенадцать по сравнению с ней выглядела довольно-таки пухлой. Нежно-розовое платье, сидевшее на Трисс вполне свободно, плотно облегало мои руки и плечи, а корсет едва позволял вздохнуть.

– Нет, пожалуйста! Это платье мне мало! – Я протянула к Беатрис руки, умоляя о снисхождении.

– Сейчас так модно, – отрезала она. – А во дворце всегда скрупулезно следят за модой.

– Это что за мода такая дурацкая – не дышать? – пропыхтела я. – Да видала я эту моду знаешь где…

– Сьюзан! – оборвала меня Беатрис, обращаясь к одной из горничных. – Вели закладывать карету. Мы едем во дворец.

Она начала быстро собираться. Я же, в свою очередь, старалась не делать резких движений, чтобы не порвать ненароком платье. Столичные жители, наверное, сошли с ума, если вот этот узкий футляр у них считается писком моды!

Тем временем Трисс влетела в гардеробную комнату уже одетой. Ее платье было того же кроя, что и мое, а очередная шляпка клош, на сей раз небесно-голубого цвета, шла тон в тон к серебристо-голубым туфелькам. Мой головной убор тоже был голубого цвета, но если у моей подруги на голове красовалось изысканное творение столичных модисток, то мне достался чепчик, точь-в-точь такой же, какие носят маленькие дети. Когда я надулась, Трисс только рассмеялась.

– Да этот чепец тебе очень-очень к лицу! – мягко проговорила она. – Ты в нем просто прелесть что за девочка!

Мне было восемнадцать, а выглядеть прелесть что за девочкой я терпеть не могла и в свои настоящие двенадцать. Я дернулась было развязать ленты ненавистного чепца, чтобы сорвать его с головы, но не могла нормально поднять руки – таким узким было мое платье. Того и гляди треснет по швам. Посмеиваясь над моими страданиями, Беатрис поспешила вывести меня к нашей карете.

На улице ждал не обычный экипаж, а магирета – новый вид транспорта, разработанный в магических башнях Виллетана. В отличие от привычных нам карет и экипажей, магиреты умели ездить сами по себе, без использования лошадиных сил. Вообще народ у нас в Бельфернийской империи был довольно консервативен и решительно сторонился всяческих колдовских и алхимических новшеств, но столица, похоже, приветствовала новые технологии.

Мне ни разу в жизни – ни в прошлой, ни в нынешней – не случалось ездить в магирете. Подойдя, я осторожно похлопала ее по гладкому боку: она была странной формы, но в целом напоминала привычный мне конный экипаж, только вместо лошадей впереди был какой-то здоровенный мешок. Я воззрилась на карету с большим сомнением, ощущая, как во мне начинают роптать мои консервативные южные корни, но тут Трисс пихнула меня в плечо.

– Не разевай рот, как деревенщина, и полезай внутрь, – любезно сказала она, садясь в магирету.

– Как она ездит? – спросила я, осторожно забираясь следом.

– На энергии прао, – объяснила Трисс.

– Прао? – поразилась я. – Ты хочешь сказать, что в том мешке впереди сидят прао?!

Разве магиреты не сделали для того, чтобы перестать использовать животных? И потом, я не могла себе представить, каким образом прао, чье кваканье летом доносилось из каждого пруда, могли стать заменой лошадям.

Трисс фыркнула:

– Не говори глупостей! Там уже не живые прао, конечно же. Карета едет за счет энергии, которую мы получаем, магически сжигая их тушки.

– Почему вообще прао-то? – недоумевала я.

– Их просто полно в столице. – Беатрис бесстрастно пожала плечами. – Изначально их завез предыдущий император и держал в качестве домашних питомцев. На них началась мода – ну, и теперь их слишком много.

Она наступила на торчащую из пола кареты педаль и начала крутить какое-то круглое колесо в передней стенке, напоминавшее лодочный штурвал. Стоило ей это сделать, как карета дрогнула и плавно покатилась по дороге, самостоятельно выбирая себе путь. Меня это так поразило, что я даже забыла, что мы едем во дворец, и лишь восхищенно вертела головой, рассматривая чудо-машину изнутри.

– Если будешь так глазеть, во дворец не возьмут, – заметила Беатрис.

– Пф, – надменно сказала я. – Я – де Белуа!

До восшествия Руперта на престол императорская семья была очень благосклонна к роду де Белуа, поскольку нуждалась в его поддержке. Признавая мою правоту, Трисс цокнула языком и направила карету к какой-то боковой дороге, откуда виднелся дворец. Поскрипывая, та остановилась на углу.

– Разве мы уже приехали? – спросила я.

– Дворянам без титулов запрещено въезжать в главные ворота Красного дворца, – сказала Беатрис. – Я договорилась с лорд-камергером, он придет за тобой сюда.

– А ты? – спросила я.

– При чем тут я? – Она улыбнулась. – Мне нужно к принцессе Найджел.

Вытянув из сумки зеркальце, она быстро осмотрела свое лицо, а потом шагнула ко мне и принялась снимать пылинки и соринки с моего платья. Мне было неловко, что она обхаживает меня, будто маленькую. Помотав головой, я сделала шаг назад:

– Да не нужно, зачем ты…

Не слушая моих возражений, Трисс тщательно обобрала с моего платья все пылинки до одной. На ее юном лице, освещенном нежными лучами утреннего солнца, читалась легкая тревога.

– Ты у нас медлительная, но вспыльчивая, – проговорила Беатрис, глядя на меня. – Следи там за своим языком, хорошо?

– Я что, по-твоему, ребенок? – раздраженно спросила я.

– Конечно, – серьезно ответила Трисс. – Я и сама еще ребенок. Но ты – еще больший.

Что ж, это было резонно. В глазах Беатрис я оставалась, конечно же, совсем несмышленышем. И не могла с этим поспорить – как не могла сказать ей, что она очень мила со своей покровительственной заботой. Это, пожалуй, заставило бы ее еще больше насторожиться.

Тем временем Трисс уже шла к неприметной двери сбоку от главного входа в Красный дворец, и я поспешила за ней. Как она и обещала, у этой двери нас ждал хорошо одетый мужчина средних лет. Оглядев меня с головы до ног, он взял у Беатрис рекомендательное письмо и внимательно в него вчитался.

– Леди Беатрис, вас уже ждет принцесса Найджел, – сказал он, окончив чтение. – Вы можете быть свободны.

– Благодарю, – отозвалась Трисс. – Ну что ж, увидимся, Ларриет!

– Да, – сказала я. – Спасибо тебе!

Я тихонько помахала Трисс, и она скрылась за красного цвета дверью. Весь пунцовый, будто облитый кровью, императорский дворец заставил меня внутренне содрогнуться. Я слишком хорошо знала, сколько людей погибло – нет, еще только погибнет – в его стенах.

– Вы – Ларриет Изабель де Белуа, – сказал камергер, когда мы остались одни, – старшая и законная наследница графа де Белуа, верно?

– Да, это так, – подтвердила я.

– Леди Беатрис – старшая дочь маркиза де Гортена, поэтому, разумеется, ее рекомендация заслуживает доверия, – кивнул камергер. – Но все-таки это императорский дворец. Можете ли вы предъявить удостоверение личности?

Я открыла ридикюль, который взяла с собой, и достала из него справку о состоянии моего здоровья, а также кулон с гербом де Белуа. Трудно было представить, чтобы какой-либо случайный человек мог иметь при себе столь непростую и искусно изготовленную вещицу, как мой родовой кулон. Уважительно взвесив в ладони, камергер тщательно осмотрел его, а затем с поклоном вернул мне.

– Без сомнения, это герб де Белуа, – сообщил он. – Прошу вас, юная леди, следуйте за мной.

Камергер шел вперед легко, но при этом весьма быстро. Беатрис, припомнила я, тоже ходила очень проворно. Вероятно, такова особенность всех, кто служил во дворце. Примеряясь к шагам камергера, я вынуждена была почти бежать и при этом старалась двигаться максимально беззвучно: я понимала, что для меня проверка уже началась.

Мы пришли в комнату отдыха для слуг. Даже на первый взгляд она выглядела респектабельно: судя по дорогой деревянной мебели и золотым украшениям, это была комната отдыха, скорее всего, не для служанок или простых рабочих во дворце, а для фрейлин и личных слуг или, может быть, даже придворных. Камергер опустился на мягкий бархатный диван алого цвета и предложил мне сесть напротив, жестом приказав служанке принести нам чай. Я села, одернув свое узкое платье и отчаянно пытаясь выглядеть спокойной. Но я была напряжена, и камергер это заметил.

– С вами все хорошо, юная леди? – проницательно спросил он.

– Да! – спохватилась я. – Все замечательно. Вы можете посмотреть справку о моем здоровье – со мной все совершенно благополучно.

Он заглянул в справку.

– В детстве вы болели корью, – сказал он. – Следовательно, у вас есть иммунитет к ней.

– Да, – согласилась я.

– Вам приходилось пробовать яды?

– Нет.

– Значит, на кухню вас не пошлем… – Тут он взял перо, готовый записывать, и взглянул на меня. – Кем бы вы хотели служить во дворце?

– Фрейлиной, – сказала я. – Ну, или хотя бы горничной – скажем, той, что занимается личной одеждой их высочеств.

– Нет-нет. – Камергер покачал головой. – Дочери графа де Белуа мы подобное не предложим.

На его лице читалось сомнение. Он посмотрел на меня как-то неуверенно, словно тоже был одет в тесное платье, и наконец заговорил:

– Вы, безусловно, подтвердили свой статус, юная леди, к тому же у вас есть рекомендательное письмо от госпожи Беатрис. Вы во всем нам подходите, но… в настоящее время у ее высочества принцессы Найджел нет недостатка во фрейлинах.

– А я и не хочу служить у принцессы Найджел, – сказала я.

– Его высочество принц Арнульф не принимает на работу столь юных фрейлин, – заметил камергер.

– Да нет же, – сказала я. – Я хочу быть фрейлиной ее высочества Лаперты.

Камергер поджал губы, не в силах скрыть замешательства: похоже, я застала его врасплох. Да уж, учитывая, что у Лаперты не было поддержки в виде клана и к ней во фрейлины были вынуждены нанимать простушек вроде Тори, мое желание и впрямь прозвучало довольно неожиданно!

– Вы желаете стать фрейлиной принцессы Лаперты? – переспросил он, словно ослышался.

Я тяжело сглотнула, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце. Пусть даже у меня не было конкуренток на должность фрейлины у Руперта-Лаперты, но он… она… все равно оставалась принцессой. И собеседование во фрейлины к ней могло оказаться весьма нелегким.

– Да, – твердо ответила я.

– Э-э, – сказал камергер. – Ну что ж. Тогда все проще, отбор можно не проходить. Пойдемте, познакомлю вас с ее высочеством.

Он согласился столь поспешно, что все мои волнения пропали втуне. Камергер поднялся на ноги, и по тому, как сухо и отрывисто он заговорил, поняв, чьей именно фрейлиной я желаю стать, я могла сделать вывод, какое положение занимал Руперт при дворе. Он особа императорской крови, а его фрейлин берут на работу спустя рукава. Может быть, я вообще предательница, которая замыслила убийство, или шпионка, подосланная к нему императрицей, – а они даже толком не проверили, та ли я, за кого себя выдаю! Конечно, все это было форменным безобразием, но мне подобная халатность оказалась на руку, поэтому во дворец Руперта я шла, счастливо улыбаясь.

Покои принцессы Лаперты, как выяснилось, находились на самой окраине дворцовых территорий, далеко от центрального Красного дворца. Мы с камергером шли уже довольно долго и все еще не прибыли к месту назначения. Слегка пыхтя на ходу, я мысленно поклялась себе поработать над собственной выносливостью.

В отличие от меня, находившейся на последнем издыхании от ходьбы на такие расстояния, камергер даже не вспотел, даром что шел очень быстро. Дойдя наконец до ворот нужного дворца, он обернулся, ожидая, пока я его догоню. Когда я подошла, он достал платок и промокнул мой лоб от пота и пыли, а потом шутливо дернул меня за ленточку на чепце.

– Вам очень к лицу этот чепчик, – сказал он, улыбаясь. – Просто прелесть что за малышка.

Это было сказано как комплимент, но я ничего приятного в его словах не услышала, а потому и не улыбнулась в ответ. При виде моего надутого лица улыбка камергера стала чуть натянутой. Толкнув дверь, он молча вошел во дворец.

Несмотря на то что само здание было куда больше нашего графского поместья, внутреннее его убранство оказалось весьма скромным. Строго говоря, его обставили настолько просто, что едва можно было поверить, что перед тобой покои принцессы, законной дочери самого императора. Атмосфера во дворце царила довольно гнетущая, хотя сложно было сказать, от чего именно – может, из-за леса, к которому он стоял совсем близко и потому неизбежно находился в его тени.

Во дворце принцессы должно было быть полно слуг, но нам на пути не попалось и двоих. Все это место выглядело таким заброшенным и пустым, что того и гляди из стены выплывет привидение. Торопливо семеня за камергером и оглядываясь по сторонам, я не удержалась от вопроса:

– А здесь всегда так мало людей?

– Да, – ответил он и добавил невпопад: – Впрочем, сейчас утро, так что их еще довольно много.

Я растерялась. Разве поутру в доме не должно быть, наоборот, меньше слуг? Видя мою озадаченность, камергер неожиданно усмехнулся.

– Видите ли, – сказал он, посмеиваясь и продолжая идти, – у ее высочества Лаперты есть, скажем так, свои… особенности. Слуги выполняют все работы во дворце ранним утром, а потом, стоит только ее высочеству пробудиться, они покидают дворец. Здесь остается только несколько человек.

«Ну у тебя и характер», – подумала я о Руперте. Это же надо! Впрочем, зная Руперта, чего-нибудь вроде этого и следовало ожидать, так что я в конце концов просто засмеялась вслед за камергером.

Сейчас было раннее утро, и, стало быть, Руперт должен был находиться в своей спальне. Я смотрела на двери этой спальни, пока мы шли по коридору, и чем ближе мы к ним подходили, тем страшнее мне становилось.

Я боялась. Честно сказать, я просто ужасно боялась. Руперт внушал мне ужас, ведь он убил всю мою семью. Отец, матушка, мой младший брат – словно кровожадный паук, этот человек подтянул их всех к себе, а затем погубил одного за другим. Пусть даже Руперт сам не опускал лезвия гильотины, но кровь моих родных все равно была на его руках, и потому по мере приближения к его дверям я все больше цепенела от страха. Этот страх в моей душе сейчас отчетливо перевешивал ненависть к будущему императору – но, в конце концов, и я была не героем, а самым обычным, довольно робким человеком.

Тем не менее у дверей спальни я сделала короткий глубокий вдох и взяла себя в руки. Он ведь еще никого не убил. Я еще могу все исправить.

– Ваше высочество, – позвал камергер, постучав в дверь, – это Моне. К вам пришла новая фрейлина, хочу представить ее вашему высочеству.

Ответа не последовало. Тем не менее камергер, по всей видимости, расценил молчание как разрешение войти и дернул ручку двери. Та медленно открылась с тихим щелчком. Я вошла в комнату – и забыла об охватившем меня ужасе.

Первым, что бросилось мне в глаза, было солнце. Оно играло в блестящих золотых волосах девушки, сидевшей на постели. Волосы эти сияли, словно густой мед, и были похожи на нити чистого солнечного света. Они удивительно гармонировали с алебастрово-белой кожей их обладательницы.

Девушка медленно повернулась к нам, прекрасная, словно ожившая картина. Ее точеные, будто высеченные резцом неведомого скульптора, черты удивительно гармонировали с ленивой грациозностью движений. Она была почти до невозможности идеальна. Без сомнения, это был живой человек, из плоти и крови, – и в то же время каждая ее черточка выглядела настолько совершенной и вся она была так хороша собой, что я забыла, на каком я свете, и лишь завороженно глядела на нее. Мне казалось, я смотрю на ожившую богиню. Единственным недостатком ее безупречной внешности был тяжелый, пронзительный взгляд – но тяжесть его смягчал цвет глаз, ярко-зеленых, будто пронизанная солнцем июльская листва.

При всем при этом в ее красоте ощущалось что-то неуловимо чуждое. Она, эта красота, была словно отрезана от всего остального мира, существовала сама по себе. Да, эта девушка была прекрасна – и в то же время на нее странным образом не хотелось смотреть. Меня внезапно замутило, и я сглотнула. Да что со мной не так, если я гляжу на такое совершенное создание и меня тошнит?!

Вдруг я осознала, что именно было не так. Это не прекрасная девушка. Этой совершенной красавице в скором времени предстоит превратиться в самого жестокого тирана Бельфернийской империи, к которому слово «человек» применить будет уже невозможно. Пока я не поняла, что эта девушка – будущий император, я восхищалась ее красотой, но стоило осознать, кто она на самом деле, все очарование как рукой сняло. Я больше не видела ее красоты – теперь она казалась мне жуткой, нечеловеческой. И дело было не во внешности, а в том, что ее обладатель попросту не был человеком.

– Это ваша новая фрейлина, ваше высочество, – сказал камергер. – Она изъявила желание служить вашему высочеству, и я привел ее к вам.

– Видеть вас – огромная честь для меня, ваше высочество, – пробормотала я, делая глубокий книксен.

Руперт даже не посмотрел на меня. Он уставился на камергера и с расстановкой спросил:

– Это еще что?

Голос был хрипловатым, не подходящим к облику нежной девы, но и недостаточно низким для мужчины, поэтому его все-таки можно было принять за девичий. Я быстро отозвалась, опережая камергера:

– Мое имя – Ларриет де Белуа, ваше высочество. Я старшая дочь графа де Белуа.

– Я тебя не спра… – начал было Руперт, мельком взглянув на меня, и вдруг нахмурился, сверля меня взглядом. Он был так пронзителен, что, казалось, еще немного, и принц прожжет в моем лбу дыру.

Смутившись от такого пристального внимания, я опустила голову.

– Ты, – низко и хрипло сказал Руперт. Сейчас его голос напоминал рычание зверя, и по спине у меня пробежал холодок. Должно быть, камергер заметил мой испуг, поэтому торопливо заслонил меня плечом, шагнув вперед, чтобы оказаться между принцем и мной.

– Ваше высочество, – сказал он с улыбкой, – у вас во дворце недостает фрейлин. Даже если эта девица вам не по душе, прошу, не отказывайтесь от нее.

– С дороги, – приказал ему Руперт, медленно поднимаясь.

– Ваше высочество, – храбро держался камергер, – де Белуа – это не только одна из самых именитых семей юга, но и центральное звено нашей старой аристократии…

– Я же велела тебе убраться, – зло сказал Руперт, делая шаг вперед.

Камергер осекся и шарахнулся в сторону. Руперт в два шага пересек спальню и оказался прямо передо мной. Он был меньше меня ростом, поэтому, даже склонив голову, я все равно немного видела его лицо.

Он был маленького роста, очень маленького – и все же я страшно его боялась. Сейчас он был всего лишь подростком, но в скором времени превратится в чудовище. Я выпрямилась, пытаясь подавить поднимавшийся внутри ужас.

– Мне говорили, что вы невероятно красивы, ваше высочество, – хрипло сказала я. – Я думала, слухи преувеличивали. Сейчас я вижу, что они даже преуменьшали вашу красоту.

Мужчина или женщина – любому человеку приятно, если его называют красивым. Я мягко улыбнулась, но лицо Руперта, напротив, стало еще холоднее. Внезапно он схватил меня жесткими пальцами за подбородок, отчего мой чепец развязался и соскользнул на пол, а потом резко оттолкнул от себя.

– Эта не пойдет, – сказал он камергеру, все еще прожигая меня взглядом. Мне вдруг показалось, что я уже где-то видела эти зеленые глаза. Нет, разумеется, они были в прошлом и у императора, и у принца… но казалось, я видела их где-то еще, причем совсем недавно. Где же?! Я мучилась, пытаясь понять, где мы встречались, но следующая реплика Руперта развеяла мои сомнения.

– Она жрет слишком много пирожков, – сказал он. – Такую не прокормишь.

Пирожков?!

Под его пристальным и злобным взглядом меня прошиб холодный пот. Невозможно себе представить, но та невоспитанная, злобная и страшненькая воровка на рынке была Рупертом! С другой стороны, тогда она закуталась в шарф по самый нос, а лицо ее наполовину закрывала нелепая шляпа. Да и цвет волос поменялся. К тому же в прошлой жизни мне не случалось видеть Руперта ребенком… Войдя в эту комнату, я и вовсе увидела не императора, а прекрасную девушку. Руперт, которого я знала, был не миниатюрной, стройной красавицей, а мужчиной, похожим на свирепого зверя, – высоким, резким, с властным и тяжелым взглядом, со всей его жестокостью, ясно читавшейся на лице.

– Что… о чем вы, ваше высочество? – ошарашенно спросил камергер.

Я, будто заколдованная, смотрела на длинные волосы Руперта. Блестящие золотые нити, спряденные самим солнцем. Я взяла себя в руки. Проклятье! Все пошло не по плану. У меня пересохло во рту.

– Она воровка пирожков, – сухо объяснил камергеру Руперт, нахмурив свои изящные брови.

Камергер был озадачен. Он явно не понимал, почему принцесса Лаперта так предвзята по отношению ко мне, учитывая, что раньше мы, по его разумению, нигде не встречались.

– Воровка пирожков? – повторил он. – Кто-то… ворует пирожки?

– Да, – мрачно сказал Руперт. – Вот она. – Он осуждающе ткнул в меня пальцем.

Я зачарованно уставилась на этот указующий перст и вдруг поняла, что делать.

– Пирожки, ваше высочество? – переспросила я. – А у меня как раз аллергия на пирожки.

– Что? – после длинной паузы спросил Руперт.

– Я даже вида пирожков не переношу с тех пор, как отравилась ими в детстве. – Я глядела на него честными глазами. – Наверное, ваше высочество меня с кем-то перепутали.

Искаженное гневом лицо Руперта постепенно расслаблялось, принимая привычное мне выражение лица фарфоровой куклы.

– Аллергия на пирожки, значит, – медленно выдавил он.

– Да, ваше высочество, – смиренно подтвердила я и поспешила добавить: – Такое уж у меня лицо – меня часто принимают за кого-то другого. Вот и ваше высочество изволили ошибиться. Что ни в коей мере не умаляет проницательности вашего высочества.

Просияв, камергер одобрительно похлопал меня по плечу. Очевидно, ему понравилось, как я позаботилась о самооценке липовой принцессы.

– Ну разве она не молодец, ваше высочество? – сказал он. – К тому же ее рекомендательное письмо подтверждает, что долго обучать ее не придется.

Значит, какое-то обучение все же планируется. Я немного приуныла, поскольку не любила учиться. Руперт, равнодушно смотревший на меня, раздраженно махнул рукой.

– Ты сказал, она де Белуа? – сухо спросил он. Лицо его сейчас было таким же, как при нашей первой встрече, – пустым и лишенным всякого чувства. Разговаривая с камергером, он вновь забрался на кровать, а я как раз размышляла, не пора ли мне удалиться.

– Да, ваше высочество, – ответил ему камергер.

– Дочка графа де Белуа, почетного председателя Совета дворян юга?

– Именно так, ваше высочество.

Я вежливо склонила голову. С тех пор как я вошла в эту спальню, я еще даже ни разу не выпрямилась как следует, стремясь выглядеть более покорной. Впрочем, Руперт сводил все мои усилия на нет – он на меня попросту не смотрел.

– Я знаю, что у графа де Белуа есть дочь, – задумчиво сказал Руперт. – Но откуда мне знать, что ты – это она?

– Я показала господину камергеру мое свидетельство о здоровье и фамильный кулон де Белуа, – пояснила я. – Мой отец сейчас на юге, но виконт Хаммель и граф де Венсан, насколько мне известно, проживают в столице – их дочери знают меня в лицо. Если ваше высочество заподозрили обман, то могут расспросить их.

– Я что, похожа на человека, который станет звать их, чтобы удостоверить личность какой-то служанки? – раздраженно спросил Руперт.

Ко всему прочему, меня легко могла опознать принцесса Найджел, но я не стала говорить об этом Руперту. Пусть даже я не была особенно близка с императрицей и ее дочерью, все равно – если бы я сослалась на них, то о благосклонности Руперта могла бы забыть, это очевидно. Взамен я назвала имена Марианны де Венсан и Саши Хаммель, а затем еще нескольких знатных особ, и Руперт прекратил свой допрос. Стало ясно, что даже идиот не посмел бы так нагло выдавать себя за кого-то другого, чтобы попасть во дворец принцессы. Тем более что о каждом дворянине, каким бы юным тот ни был, докладывали ко двору, как только он получал свой титул, и прилагали его подробное словесное описание.

– Ну и зачем дочери графа де Белуа воровать пирожки? – вдруг снова спросил Руперт.

Я даже поперхнулась от негодования. Строго говоря, это как раз он своровал тот несчастный пирожок! Тем не менее я притворилась, что не понимаю, о чем речь. Я подняла на него глаза – сейчас он полулежал на кровати – и сказала с легкостью, которая удивила меня саму:

– Простите, ваше высочество. Я не понимаю, о чем вы.

Вообще-то, врать я не умею, но, как видно, в критической ситуации человек способен на все. Руперт засмеялся, но я упрямо смотрела на него широко раскрытыми глазами, и он сдался. Непохоже, что он мне поверил, но, по крайней мере, сменил тему.

– Ты пришла ко мне по приказу графа де Белуа? – спросил он.

– Нет, ваше высочество, – ответила я. – Я пришла по собственной воле.

– Это во дворец ты пришла по собственной воле, – заметил он. – А ко мне? Тоже по своей?

Маленький, стройный Руперт терялся в этой огромной кровати, и до меня доносился только его голос. Я на миг затаила дыхание, вся сосредоточившись на глухом звуке из-за пуховых одеял.

– Почему? – настойчиво повторил Руперт. – Почему я?

Я ожидала этого вопроса. Сейчас, должно быть, Руперт был сплошной головной болью для своей семьи. Наследник – но девочка. Дочь императора – но за ее спиной нет клана, который бы ее поддерживал. Я прочистила горло и озвучила заранее заготовленные слова:

– Отец часто рассказывал мне о вашем высочестве. И чем старше я становилась, тем больше мне хотелось увидеться с вашим высочеством.

– Граф де Белуа… рассказывал обо мне? – с расстановкой спросил он.

Изначально Руперт полулежал, зарывшись в подушки, но теперь приподнялся на постели, и его золотые, словно напитанные солнечным светом волосы свободно рассыпались по плечам. Сейчас он выглядел почти взволнованным, и это неожиданно поразило меня: я впервые видела на его лице настолько детское выражение. Правда, дети обычно не переходят от состояния покоя к состоянию крайней ярости так быстро, как это умел Руперт, – и все же на какое-то мгновение он показался мне совершенным ребенком, даже младше Луана. Я улыбнулась, чувствуя, как медленно отступает мой страх перед ним.

– Да, ваше высочество. Мой отец говорил, что вы так красивы и умны, что вам следовало бы родиться принцем, а не принцессой.

Конечно же, ничего подобного мой отец о принцессе Лаперте не говорил, но сейчас я лгала не моргнув глазом: мне необходимо было оставить у принца впечатление, что отец к нему расположен.

Руперт на мгновение замолчал, а потом снова спрятался в подушки. Его голос доносился до меня глухо:

– Не припоминаю, чтобы я встречалась с графом де Белуа.

– Ваше высочество не знает моего отца, но мой отец знает ваше высочество, – осторожно сказала я.

– Да нет, – лениво заметил Руперт. – Я знаю твоего отца. Я не знала, что он такой дурак.

Это было очень грубо, но я не посмела возразить. Отныне и впредь, если он захочет называть моего отца дураком – я соглашусь, и если он захочет его хвалить – я тоже не буду возражать. Я стояла тихо как мышь, охваченная одним-единственным стремлением: не разозлить Руперта.

Мне бросилась в глаза его маленькая, изящная рука, видневшаяся из-под одеял. Белая, тоненькая – рука ребенка. Руперт был меньше меня – может быть, у него по какой-то причине замедлился рост? – и потому его руки тоже казались совсем детскими. Я смотрела на одну из них и не могла поверить, что вот этими тонкими, хрупкими руками он однажды уничтожит весь род де Белуа. Умом я понимала, что именно так и случится, но это казалось безумно странным. Как мог жестокий убийца иметь такие маленькие и нежные руки?

Я вдруг остро осознала, что сейчас это чудовище всего лишь ребенок, и мой страх разом переплавился в слепую ярость. Захотелось подбежать к кровати, схватить его за тоненькую шейку – на это хватит даже моих детских сил – и сжать ее посильнее! Или задушить подушкой: прижать ее к этому белому, сияющему личику и держать, держать, пока он не задохнется…

На какое-то безумное мгновение я действительно подпала под власть этого желания. Но потом ярость схлынула, и я мысленно покачала головой. Нет, нельзя. Если я сейчас убью Руперта, род де Белуа снова погибнет, просто уже по другой причине. Убийство члена императорской семьи приравнивалось к государственной измене, и, даже если принц Руперт в своей семье изгой, дела это никак не меняло.

Руперт прервал мои размышления, не подозревая, что я только что отказалась от идеи задушить его подушкой, причем не из моральных, а исключительно из практических соображений.

– Эй, – лениво позвал он.

Самого Руперта я по-прежнему не видела, поэтому обращаться мне пришлось к пухлому белому одеялу на его кровати:

– Да, ваше высочество?

– Мне тут сказали, что ты помогла Тори, – с неожиданно теплой нотой в голосе произнес он.

На мгновение я остолбенела: когда это я помогла ей? А потом вспомнила, как выгнала из-за стола Марианну де Венсан. Я сильно сомневалась, что это как-то поддержало Тори в тот вечер, но раз уж Руперт немного расслабился, упомянув ее имя, следовало ковать железо, пока горячо, и я скромно сообщила:

– Да разве это помощь, ваше высочество! Но мы с госпожой Фассбендер и в самом деле немного знакомы.

– Так и быть, тебе это зачтется, – сообщил Руперт.

– Что вы имеете в виду, ваше высочество? – уточнила я.

– Стоимость пирожка, – объяснил он. – Прощу его тебе в счет помощи Тори.

«Ах ты, ворюга пирожковый, – подумала я. – Что ты там собрался мне зачесть, хотела бы я знать!» Разумеется, вслух я ничего такого не сказала, проглотив едкие слова, крутившиеся на языке, и сделала глубокий книксен в сторону кровати.

– Не понимаю, о чем говорит ваше высочество, но очень вам благодарна.

Подумать только, император уже в юности был неравнодушен к Тори Фассбендер! Крайне неожиданно. Как и его способность заботиться об окружающих.

Руперт коротко рассмеялся – видимо, его позабавила моя решимость до последнего отпираться от истории с пирожками.

– Ладно, – сказал он. – Ты тоже, конечно, здесь не задержишься, так что потерплю тебя пока.

«Ну это мы еще посмотрим», – подумала я о первой части его высказывания, присаживаясь перед ним в очередном глубоком реверансе и наконец откланиваясь.

За дверями меня перехватил камергер, чтобы дать последние наставления по дороге к спальням фрейлин. Фактически это был даже не инструктаж, а лишь проговаривание самых общих моментов – всерьез учить меня было нечему, поскольку правила поведения для девушек-аристократок, усвоенные посредством домашнего воспитания, и так во многом не отличались от дворцового этикета. В любом случае камергер был изрядно впечатлен моими манерами и глубоким знанием придворного обращения, которых он с учетом моего юного возраста явно от меня не ожидал. В качестве похвалы он даже сообщил мне, что впредь подобные инструктажи вряд ли будут проводиться, так как в них в моем случае не было необходимости.

– Вы прекрасно держитесь, леди, – сказал он, когда мы остановились у двери моей комнаты. – Уверен, у вас не возникнет особых сложностей во дворце. Потерпите ее высочество Лаперту хотя бы полгода, а там уж я подыщу вам местечко у ее высочества принцессы Найджел, как только появится подходящая вакансия.

Что ж, как я и предполагала, к принцессе Лаперте во фрейлины обычно попадали те, кто хотел служить принцессе Найджел или принцу Арнульфу, но не мог сразу у них оказаться. Моей же целью, разумеется, был именно Руперт, однако я не хотела привлекать к себе лишнего внимания камергера и поэтому позволила пропустить мимо ушей его обещание в будущем перевести меня к принцессе Найджел.

Оставшись одна, я опустилась на кровать, оглядывая свою комнату. Она была обставлена несколько старомодно, но со вкусом. Оливково-зеленые деревянные панели на стенах напомнили мне комнату для наказаний в нашем поместье, вот только теперь меня было уже не напугать старым и темным чердаком. Определенно, не его мне стоило опасаться!

Фрейлина принцессы! Перемена, произошедшая в моем статусе, была столь поспешной, что я чувствовала себя как на иголках, даром что сама спланировала все произошедшее. Даже отец теперь уже не смог бы меня остановить: то, что мне выделили комнату, приравнивалось к официальному назначению на должность фрейлины.

Я начала разбирать сумку, размышляя о том, что будет, если отец или матушка все-таки приедут за мной во дворец. Когда я раскладывала по кровати те немногочисленные предметы одежды, которые привезла с собой, мой взгляд упал на табличку, лежавшую на кровати. Это был императорский пропуск, украшенный змеей – эмблемой императорской семьи. Подобные пропуска вообще-то выдавались только слугам высоких рангов; мне же, не пробывшей во дворце и дня, он был не по статусу, но у Руперта явно не хватало персонала, поэтому меня, похоже, назначили старшей фрейлиной даже без испытательного срока. Старшая фрейлина в двенадцать лет – это, конечно, почетно, и все-таки это был высокий чин, особенно если говорить о нем за пределами дворца.

Отложив табличку в сторону, я было взяла в руки свой секретный дневник, но тут в дверь постучали. Я быстро засунула дневник глубоко под кровать. Опасаясь, что кто-нибудь его прочитает, я, конечно, вела его на старинном наречии, которое мало кто знал, но рисковать в любом случае не стоило: в нем были записаны вещи, которые вовсе не подходили для дневника двенадцатилетней девочки.

– Войдите! – сказала я.

Дверь отворилась с робким скрипом. Смешно описывать этот скрип словом «робкий», но он был именно таким: дверь скрипела очень-очень осторожно, приоткрываясь по чуть-чуть, пока не образовалась щель – достаточная, чтобы в нее просунулась лохматая голова с платиново-золотыми волосами.

– Тори!

Я улыбнулась, узнав обладательницу золотой гривы. Она выглядела уже гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи: пусть ее волосы и были причесаны кое-как, а кожа казалась слишком бледной, по крайней мере, одета она была куда приличнее. Ее фигуру облегало простое и строгое черное платье горничной, а через руку Тори была переброшена какая-то одежда – похоже, такое же черное платье, что было на ней, но предназначавшееся для меня.

– Здрасте, госпожа барышня де Белуа, – хрипловато сказала она, бочком заходя в комнату. Придворный язык, как видно, все еще давался Тори нелегко.

Войдя, она посмотрела на меня с пугливым интересом, чем напомнила зайчонка, то пускающегося по лугу вскачь, то замирающего столбиком среди травы. Было безумно интересно, какие отношения связывали эту робкую девушку с Рупертом. На моем дне рождения она говорила, что служит ему всего неделю. Но то была именно служба, а сколько они уже были знакомы на самом деле? Как бы я ни бесилась оттого, что Руперт считал меня виноватой в истории с пирожками, так или иначе, он явно был не из тех людей, кто способен простить подобное ради служанки, которая к тому же работала у него совсем недавно.

Улыбнувшись, я сказала:

– Можешь звать меня просто Ларриет. И на «ты».

Протянув руку, я почти что силой усадила ее на кровать рядом с собой. Что бы там ни вышло в дальнейшем, завоевать ее расположение не помешает.

– Ты принесла мне одежду, да? – ласково спросила я, кивнув на платье в ее руках.

– Да, госпожа, – подтвердила Тори. – У ее высочества до сих пор не было ни одной фрейлины подходящего статуса, так что очень здорово, что вы, госпо… что ты, Ларриет, к нам пришла, – поправилась она.

– Спасибо тебе большое! – сказала я.

– Ой, да ну что вы! – Тори страшно смутилась. Похоже, ее приводила в ужас одна мысль о том, что я, аристократка, ее благодарю.

О, я хорошо знала, как относились к аристократам простые крестьяне, рабочие и торговцы. С одной стороны, простолюдинов, конечно же, раздражало, что они, большинство, вынуждены кормить дворян, бывших в меньшинстве, – и вместе с тем они восхищались нами. Таким образом, хоть это и было несправедливо, любой аристократ мог легко купить благосклонность простолюдина, просто проявив к нему дружелюбие. Аристократу это не стоило ничего, зато простой человек крайне высоко ценил доброе отношение к себе с его стороны, ведь он знал, что аристократ вовсе не обязан быть к нему добр. Более того, в нашем мире большинство аристократов и в самом деле не благоволили простым людям.

Бессмысленно было рассуждать о том, насколько этична или неэтична эта сложившаяся система отношений. Она существовала – и точка; и я прекрасно о ней знала, поэтому мне было куда легче завоевать симпатию простушки Тори, чем ей заслужить мое расположение.

Мир в любом случае был несправедлив ко всем нам. Мне вот посчастливилось родиться старшей дочерью влиятельнейшего графского рода – во всей огромной Бельфернийской империи не нашлось бы и пяти семей, подобных де Белуа по высоте положения и достатку. И что же? Меня, наследницу де Белуа, казнили практически без суда и следствия, не дав и слова нормально сказать в свою защиту. И даже теперь, каким-то чудом пережив свою позорную смерть, я не могла отыскать иного способа переиграть ее, нежели отчаянно пресмыкаться перед императором.

Я не стыдилась собственной трусости в этом деле и потому была готова без колебаний использовать Тори для достижения своих целей. Я планировала наблюдать, как она, ни о чем не подозревая, движется навстречу своему бесславному концу, и по мере возможности собиралась оборачивать все происходящее в свою пользу. Нельзя сказать, что меня при этом вовсе не мучила совесть, – но что я могла поделать? В прошлой жизни я верила, что цель не оправдывает средства. Теперь я знала наверняка: лес рубят – щепки летят. И если возможно предотвратить падение де Белуа ценой жизни однодневной императрицы, чьего лица я даже толком не помнила, – что ж, я готова закрыть глаза на будущую трагедию одной маленькой Тори.

Цинично рассуждая подобным образом, я развернула платье, принесенное мне Тори. Ткань его была тяжелой и гладкой, а само платье – абсолютно черным, без единого украшения, за исключением белых кружев, нашитых на обшлагах и воротнике. Пожалуй, вполне подходящее одеяние для прислуги в этом мрачном дворце! Я взглянула на Тори, спрашивая взглядом, следует ли мне переодеться, но она покачала головой и встала, отворяя дверь:

– Нет, это вам на завтра. А сейчас вас хочет видеть ее высочество.

Да сколько же можно! Я заставила себя встать, с раздражением одергивая неудобное, плохо сидевшее на мне платье Беатрис. Мне вовсе не улыбалось прислуживать Руперту в этом тесном одеянии, но раз он желал меня немедленно видеть, то выбора не оставалось. Слуги всех членов императорской семьи, как правило, жили в одном дворце со своими хозяевами – исключением стала только принцесса Найджел, у которой было так много фрейлин, что часть из них стала приходящими. Моя же спальня располагалась на одном этаже с покоями Руперта, только в противоположном конце. Если бы мне потребовалось бежать к нему, это заняло бы всего пару минут. Впрочем, в Бельфернийской империи с особым тщанием следили за придворным этикетом, так что мне, фрейлине, вряд ли грозило когда-либо перемещаться по императорскому дворцу бегом.

Оказавшись у дверей спальни Руперта, я постучала, чтобы предупредить:

– Ваше высочество, это Ларриет. Мне сказали, вы меня звали.

Ответом, как и в прошлый раз, была тишина. Я оглянулась на Тори. Та ободряюще кивнула, жестом предлагая войти. Я сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

Огромное, размером почти как дверь, окно спальни было распахнуто настежь. Руперт сидел прямо перед окном, и его длинные волосы развевались на ветру. Он выглядел совершенно неприбранным, так что во всем его облике не было сейчас ни толики императорского величия, но я с невозмутимым лицом присела в глубоком реверансе. Проигнорировав меня, Руперт встал и выглянул в окно – туда, где ветер изо всех сил трепал голые ветви деревьев в парке.

– Тори! – позвал он.

Заслышав его зов, Тори тотчас прокралась в комнату и тихонько встала слева от меня. Руперт убедился, что она на месте, и лишь после этого соизволил наконец посмотреть в мою сторону. Что он хотел мне сказать этим взглядом – чтобы я подошла ближе?

«Неплохо бы тебе пользоваться человеческой речью, – мрачно подумала я, адресуясь к своему новому хозяину. – Я разве черный маг, чтобы читать мысли?»

Внешне я сделала кроткое лицо и подошла к Руперту ближе.

– Будешь теперь проверять мою пищу, – сообщил он.

Итак, он собирался ставить на мне опыты: я должна была пробовать, отравлена его еда или нет. Я подняла голову и взглянула Руперту в глаза, но он на меня уже не смотрел. Да, похоже, он решил потерпеть меня возле себя, но не собирался давать спуску!

– Ваше высочество, – всполошилась Тори, бросаясь на мою защиту, – это же работа для простого человека вроде меня. Разве пристало госпоже графине такое делать?

– А ну, тихо! – Руперт нахмурился. – Она такая же служанка, как и ты!

Руперт в самом деле берег ее, это ж надо! Я засмеялась бы, но, конечно, подавила улыбку и вместо этого присела в очередном реверансе:

– Слушаюсь, ваше высочество.

Руперт наконец обернулся ко мне – похоже, озадаченный моей внезапной покорностью. И все-таки что за глаза у него! Глубокие, словно зеленые омуты, без единой искорки – и абсолютно ледяные, даром что цвет их напоминал траву в жаркий летний день.

– Что? – переспросил он.

«Да что опять не так?! – разозлилась я. – Я же тебе подчиняюсь, а ты снова недоволен!»

– Я слушаюсь вашего высочества, – вежливо повторила я вслух.

– У наследницы де Белуа что, совсем нет гордости? – мрачно поинтересовался он.

– Высшая гордость для меня состоит в том, чтобы служить вашему высочеству, – заявила я.

Алые губы принцессы Лаперты растянулись в улыбке. Испустив недоверчивый смешок, Руперт протянул руку и приподнял мое лицо за подбородок. Он не злился, но смотрел с жалостью, как на умалишенную.

– «Высшая гордость», – передразнил он. – Да ты ничего не слышала обо мне от своего отца!

– Мой отец хвалил ваше высочество за красоту и ум, – уперлась я.

– Граф де Белуа в жизни бы не сказал обо мне ничего подобного, – отрезал Руперт. – Раз уж ты приползла сюда, чтобы дослужиться до принцессы Найджел, изволь не болтать ерунды и сиди себе тихо.

Я подняла брови. Он же говорил, что никогда не встречался с моим отцом. Откуда такая уверенность, что бы тот сказал или не сказал о нем? Но сейчас определенно было не до того, какие отношения связывали Руперта с папой: мне следовало срочно успокоить его подозрения в мой адрес.

– Ни мой отец, ни принцесса Найджел никак не связаны с моим желанием быть фрейлиной у вашего высочества, – отчеканила я. – Я хочу служить вашему высочеству верой и правдой.

На мгновение все, что я сказала, показалось истиной даже мне самой – так натурально прозвучали мои слова. Пожав плечами, Руперт отвернулся и сделал шаг в сторону. Я немедленно присела в очередном реверансе, и тут произошла катастрофа. Раздался громкий треск рвущейся ткани. Я дернулась от неожиданности – и сделала только хуже, потому что и без того едва застегнувшееся на мне, слишком тесное платье от этого движения окончательно треснуло, и многочисленные пуговки, на которые оно было застегнуто, пулеметной очередью полетели во все стороны. Я бестолково захлопала ладонями, пытаясь остановить их, но опоздала: одна из пуговиц угодила Руперту прямо в лоб.

Руперт стоял, плотно зажмурив глаза, с выражением крайнего терпения на застывшем лице. Пуговицу он прижимал ладонью к своему лбу. Я застыла, покраснев до ушей и от ужаса обратясь в соляной столп.

– Я смотрю, у тебя довольно экзотические способы служить мне верой и правдой, – заговорил Руперт, не открывая глаз.

– В-ваше высочество, – пролепетала я. – Я вовсе не хотела… я не это имела…

Руперт обреченно махнул рукой и вышел из комнаты, не слушая моих извинений.

Оставшись в спальне наедине с Тори, я смогла наконец перевести дух и осмотреться.

А комната была… полна оружия! Я прикусила губу. Оружейная в спальне тринадцатилетней девочки! От вида разнообразного снаряжения, развешанного по стенам, у меня мороз пошел по коже: тут были и длинноствольные охотничьи винтовки всех видов, и небольшие револьверы – последняя разработка военных. Их все любовно вычистили и отполировали до блеска. Интересно, зачем это все Руперту? И где он вообще взял весь этот арсенал? Хмурясь, я наклонилась, чтобы собрать с пола отлетевшие пуговицы, и Тори немедленно оказалась рядом, исполненная желания помочь. Одной пуговицы не хватало. Нигде не найдя ее, я в конце концов сдалась.

– Спасибо тебе, – сказала я Тори, имея в виду ее недавнее заступничество перед Рупертом.

– Да что там. – Она застенчиво улыбнулась. – И не волнуйтесь, миледи. Я уже подтвердила ее высочеству, что вы и впрямь графиня де Белуа – как есть, без обмана.

Вот тебе раз, у меня нашелся еще один поручитель! Ведь Тори была тогда на моем дне рождения. Признаться честно, я несильно переживала, но все равно еще раз поблагодарила ее, и веснушчатое личико Тори немедленно стало пунцовым от смущения.

«Почему, кстати, она не последовала за Рупертом, когда он ушел, а осталась в комнате со мной?» – подумала я вдруг. Это показалось подозрительным. Руперт, кажется, предпочитал Тори всем прочим служанкам?

– А ничего, что ее высочество ушла одна? – осторожно спросила я.

– Ничего. – Тори мотнула головой. – С ней ведь сэр Баден, так что все в порядке.

Луис Баден! Ублюдок, который схватил отца и Луана, ничего им даже не объяснив. Услышав это имя, я невольно скрипнула зубами. Тори же, вероятно, решила, что причиной моего зверского выражения лица стало поведение Руперта, поэтому поспешила сказать извиняющимся тоном:

– Ее высочество, она иногда… ну… малость неласкова с незнакомыми. Вы уж ее простите.

«Малость неласкова»? Я развеселилась от этой дипломатичной фразы и тихо хмыкнула:

– Все в порядке. Не то чтобы я не знала, к кому шла на службу.

Тори широко раскрыла свои болотно-зеленые глаза, словно силясь осознать, что я имею в виду, и даже наклонила голову набок. Нет, все-таки если присмотреться, то они с Рупертом определенно похожи! Конечно, они не были близнецами, но в их внешности явно прослеживалось немало сходства. У Руперта волосы были ярко-золотыми, а глаза – изумрудными, а Тори достался платиновый блонд и болотно-зеленый оттенок глаз. Светлые волосы и зеленые глаза. Не такое уж редкое сочетание, но и не особо распространенное.

– Знаешь, – сказала я, – а ведь у тебя глаза и волосы точно такие же, как у нашей принцессы.

– Ой, да вовсе ж нет! – испугалась Тори. – Это просто случайно совпало…

Она осеклась и не стала развивать мысль. На ее лице читалось огорчение, будто она сожалела о сказанном. Я не стала настаивать, продолжая, однако, задаваться вопросом: как же так вышло, что они с Рупертом похожи друг на друга?

Тем временем Тори выдавила:

– Да как же это можно, сравнивать ее высочество – и со мной. Ее высочество уж до того красивая…

– Ты тоже красивая, – сказала я.

На мой взгляд, живая и непосредственная Тори действительно была во сто раз милее противного и заносчивого Руперта. В ней ясно ощущался тот внутренний огонь, которого и в помине не было в застывших, будто выточенных из камня, чертах принца. Впрочем, это, разумеется, было лишь субъективное мнение.

В ответ на мои слова Тори густо покраснела и спрятала лицо. Я только покачала головой. Зачем же так себя принижать? В конце концов, никто из нас не родился на свет такой неземной красавицей, как Лаперта! Тори тем не менее смутилась до крайней степени. Она прижала подбородок к груди, стремясь спрятать лицо, но ее все равно выдавали ярко пламенеющие кончики ушей. Я тихо засмеялась: мне казалось, что я поддразниваю младшую сестренку, которой у меня никогда не было.

– Раз уж мы теперь вместе служим ее высочеству, – весело сказала я, – научи меня всему, ладно?

– О, нет-нет-нет, – забормотала Тори. – Чему же такая, как я, может научить госпожу графиню!

– Я такая же, как ты, – последовало мое возражение. – Так сказала ее высочество. И ты, и я – мы обе ее служанки, помнишь?

– Ну все равно, – пробормотала Тори. – Вы-то наследница де Белуа, а я так…

Руперт определенно выделял Тори среди прочих, а это значило, что и в дворцовой внутренней иерархии она должна была занимать очень заметное место. Глядя на пунцовое от смущения личико Тори, я поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос. Ответит ли она на него теперь?

– Ты ведь говорила, что пришла на мой день рождения вместо ее высочества, да? – уточнила я.

– Да, – прошептала Тори. – Все так.

– Но я не помню, чтобы мы специально приглашали ее высочество Лаперту на праздник. Как же так вышло?

– Вообще-то, – прошептала Тори, – это было приглашение для ее высочества принцессы Найджел. Я просто его… ста… стащила. И отдала ее высочеству Лаперте…

Так она стянула приглашение, лежавшее в приемной Найджел, и отдала Руперту! Меня несколько ошарашил такой поворот событий, но Тори и без того сгорала от стыда, поэтому я решила не расспрашивать ее дальше.

– Прошу вашего прощения, – пробормотала она.

– Да что ты, – великодушно сказала я. – Это ведь было не личное приглашение! Любой мог прийти по нему. Но… могу я узнать, зачем ты это сделала?

– Мне показалось, что ее высочество хотела поговорить с господином графом, – тихо сказала Тори.

– Ты имеешь в виду – с моим отцом? – поразилась я.

– Ее высочество хотела встретиться с ним еще в дворянском собрании, – открылась Тори. – Только господин граф туда не явился. Поэтому ее высочество не смогла с ним поговорить.

Поговорить с отцом? О чем? Почему? Какое вообще дело могло быть у принцессы Лаперты к моему отцу, учитывая, что пока еще никто не знал, что она на самом деле Руперт? Чувствуя, что все больше запутываюсь, я собралась было выпытать это у Тори, но она смотрела на меня так, что становилось ясно: больше она ничего не знает.

– Вот как, – сказала я и решила сменить тему. – А почему вместо ее высочества к нам отправилась ты?

– Ее высочество тогда разболелась, – объяснила Тори.

– У ее высочества слабое здоровье?

– Да нет, – опять неизвестно из-за чего смутилась Тори. – Просто, ну… ей часто неможется.

Объяснение было нелепым. Как можно часто болеть, не имея слабого здоровья?

Тори так обстоятельно отвечала на мои вопросы, что с каждым новым ее ответом меня все больше снедало любопытство. Не в силах справиться с ним, я нетерпеливо спросила:

– Тори, скажи правду, зачем ты приезжала к нам тогда? Ты в самом деле хотела поздравить меня с днем рождения?

– Ну, кое-кто хотел на вас посмотреть, – пробормотала Тори.

– Кто?

– Не могу вам обсказать, – выдохнула она, глядя на меня с искренним сожалением. – Уж извиняйте!

Я подумала, что если надавлю еще немного, то она, возможно, все-таки сознается, но в конце концов решила отступить. Тори мне определенно симпатизировала, но все-таки пока еще не доверяла.

– Ну хорошо, – ласково сказала я. – Пойдем тогда?..

Мы вышли в коридор. Руперта нигде не было. Тори сообщила, что раз ее высочество ушла вместе с сэром Баденом, то, по всей вероятности, вернется нескоро, после чего проводила меня до комнаты. Зайдя вслед за мной, она было предложила свои услуги горничной, но я отказалась от помощи и кое-как выпроводила ее.

Стоило шагам Тори затихнуть за дверью, как я вытащила из-под кровати свой дневник и попыталась кратко подытожить все, что мне удалось узнать.

Итак, прежде всего: отношения Руперта и Тори были куда сердечнее, чем мне изначально представлялось. Тори, конечно, оставалась страшно зажатой, но непохоже, что виной тому было дурное обращение со стороны Руперта – хотя бы потому, что Тори его явно не боялась. Оба были еще недостаточно взрослыми для настоящего романа, но, безусловно, между ними уже могла возникнуть некоторая приязнь. Возможно, Тори была для Руперта другом или он видел в ней родственную душу? Так или иначе, теперь стало ясно, что ко времени, когда она стала императрицей, в их отношениях с Рупертом произошел какой-то серьезный надлом.

Еще мне было очевидно, что император действительно интересовался де Белуа. Не знаю уж, что именно его привлекло в нашем поместье и что он там пытался выяснить, но я начинала подозревать, что знакомство Руперта с моей семьей было вовсе не таким коротким. И при этом отец ни разу не упоминал мне о принцессе Лаперте! О чем же в таком случае Руперт собирался говорить с ним в дворянском собрании? Удалось ли ему после той неудачной попытки все-таки встретиться с отцом? Вполне возможно, что нет. Волнуясь, я начала покусывать себя за палец. Мне казалось, что когда я встречу Руперта, то сумею понять, что мне делать дальше. Но вот мы повстречались – и все только сильнее запуталось.

В свою первую ночь в Красном дворце я долго лежала без сна. Все мои тревоги и страхи обступили мою кровать, как часовые, и я ворочалась, будучи не в силах уснуть.

Рассвет не наступал очень долго.