Глава 17

Вернувшись в покои, я рухнул на кровать, даже не позволив служке стянуть с меня сапоги. Сил на раздевание не осталось. До рассвета оставалась пара часов, и я провалился в тяжелый, глухой сон.

Пробуждение было жестким. Меня вырвал из небытия тягучий, раскатистый звон благовеста. Солнце уже безжалостно било сквозь окно.

Я сел на кровати, с хрустом разминая шею. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, но голова работала ясно.

Никто в здравом уме не должен даже помыслить, что я к этому причастен.

Умывшись ледяной водой и наскоро переодевшись в свежий кафтан, я направился в Успенский собор.

На службе я истово крестился, отбивал положенные поклоны. Патриарх Иов монотонно читал молитвы.

Едва мы вышли из собора на залитую солнцем Соборную площадь, я начал представление.

Кремль должен был вздрогнуть, а все шептаться, что я сегодня особенно деятелен.

— Афанасий Иванович! — громко, так, чтобы все услышали, окликнул я Власьева, который степенно спускался по ступеням.

Дьяк торопливо засеменил ко мне. Вокруг нас тут же начала собираться толпа челобитчиков, подьячих и скучающих бояр.

— Что с описью казны Шуйских? — я намеренно чеканил слова. — Долго еще в бумагах ковыряться будете? Земский собор на носу, мне нужно знать точную цифру до последней полушки! Вынь да положь к вечеру!

Власьев, не привыкший к такому обращению от меня, густо покраснел и начал сбивчиво оправдываться. Я слушал его вполуха, краем глаза отмечая, как внимательно за нами наблюдают.

— Не оправдывайся. Делай, — отрезал я и тут же развернулся к стоящему поодаль стрелецкому голове. — Ты! Почему караулы у Троицких ворот сонные как мухи? Я ночью проверял — спят на ходу!

Голова побледнел и схватился за шапку.

— Добавить людей на стены! — гремел я, шагая через площадь, заставляя свиту семенить следом. — Чтоб мышь не проскочила! На посаде тати ночью немецкий двор чуть не спалили, а у вас тишь да гладь!

Я мелькал везде. За два часа я успел устроить разнос в Поместном приказе. Поговорить со стольниками, служками и выборными людьми.

Бояре перешептывались по углам, глядя на мою бешеную активность. Подьячие носились по Кремлю с выпученными глазами, перетаскивая кипы пергаментов.

Кремль гудел.

В Разрядный приказ я ворвался, когда солнце еще не доползло до зенита. В низких сводчатых палатах пахло старой кожей переплетов, чернилами и кислым потом десятков подьячих. Едва завидев меня, они посыпались с лавок.

— Стоять! — гаркнул я, не давая им прийти в себя. — Где дьяки? Где списки южных полков?

В центре залы я приметил Михаила Скопина-Шуйского. Он обсуждал что-то с думным дьяком. Увидев меня, Михаил удивленно на меня воззрился.

— Михаил Васильевич, — я кивнул ему, подходя к массивному столу. — Показывайте наряд. Тот самый, что Дмитрий под Крым готовил, — гаркнул я на дьяка.

Дьяк трясущимися руками развернул длинный свиток.

— Это что? — я ткнул пальцем в перечень тяжелых пищалей. — Онагр, Волк… Вы их на чем тащить собрались? По сорок, по шестьдесят лошадей на пушечку? По степи?

— Так заведено, Андрей Владимирович… — начал было дьяк, но я перебил его ударом кулака по столу.

— Заведено⁈ Михаил Васильевич, — я обернулся к Скопину-Шуйскому, — вот скажи: если татары ударят по обозу в открытом поле, сколько коней выживет после первого же залпа из луков? Чем пушки тащить потом? На своих горбах?

Скопин-Шуйский нахмурился, его лицо стало серьезным. Он сразу понял, куда я клоню.

— Дороги там нет, князь. Если встанем — то намертво.

— Вот именно, — я обвел взглядом притихших дьяков. — Приказываю пока обождать. Тяжелый наряд оставить в крепостях под усиленной охраной.

По палате пронесся вздох облегчения.

— Теперь по людям. — Войско в Ельце кормить надо, иначе они сами себя прокормят за счет окрестных деревень, и шуметь начнут от безделья. Подсчитать точное число ратников! Поголовно!

Я повернулся к Скопину-Шуйскому.

— Михаил Васильевич, пригляди за этим Отправим на юг обоз с серебром. Выдадим вспоможение от моего имени, чтоб видели: помним о них. Но передать воеводам: сидеть тихо. Кто начнет смуту вешать.

Я бросил последний взгляд на горы пергамента. Теперь все в Кремле будут знать, что поход под вопросом.

— Исполнять! — бросил я напоследок и зашагал к выходу, чувствуя на спине десятки о взглядов.

Из Разрядного приказа я не вышел, а вылетел, едва не сбив с ног служку. Моя следующая цель — Челобитный приказ.

В палатах приказа стояла удушливая жара. А подьячие считай сидели друг у друга на головах. Я бесцеремонно отодвинул в сторону стопку засаленных бумаг на первом попавшемся столе и уселся прямо перед открытым окном.

— Неси челобитные! Все, что накопились за седмицу! — приказал я ближайшему подьячему, демонстративно закатывая рукава кафтана. — Будем разгребать это болото прямо сейчас.

Подьячие засуетились, подтаскивая корзины со свитками. Скрип перьев на мгновение стих, и десятки глаз уставились на меня, решившего поиграть в мелкого судейского.

— Так, что тут у нас? — я развернул первый свиток и начал читать вслух, чтобы слышал каждый в палате. — Бьет челом Пафнутий на соседа своего, что тот козла в огород его пустил, и козел тот, бес в шкуре, всю капусту пожрал, а на меня смотрел срамно…'

В палате послышались робкие смешки.

— Козла изъять в казну! — рявкнул я с каменным лицом. — А соседа на правеж, пусть три алтына за капусту вернет. Следующая! «Жалоба от посадской вдовы Марфы на зятя, что тот перину прибрал незаконно…»

Я покосился на дьяка.

— Перину вернуть Марфе, зятя бить батогами за жадность. Пиши!

Я монотонно читал одну жалобу за другой, иногда вставляя едкие замечания. Это было смертельно скучно, но я терпел.

Когда солнце начало клониться к горизонту, я решил, что пора завязывать.

На площади все еще толпились просители и мелкие дьяки.

— Ох… — выдохнул я так, чтобы голос разлетелся по двору. — Голова… Словно кузнечным молотом бьют.

Я тяжело повернулся и побрел в сторону палат. За спиной я чувствовал, как зашептались и начали расходиться случайные прохожие.

Вернувшись в покои, я с облегчением сбросил страдальца. Илья постарался на славу: в палатах уже горели свечи, а на столе парила еда, стояли кувшины со сбитнем и квасом.

Я едва успел расстегнуть ворот кафтана, как в дверь тихо стукнули. Следом заглянул сторож.

— Княже, — негромко доложил он. — Родичи твои пожаловали. И боярин Волынский с ними.

— Зови. И у дверей встань так, чтоб ни одна живая душа в коридоре не терлась, — бросил я.

В горницу грузно шагнули дед Прохор, дядя Поздей и Олег. Следом за ними, нервно отирая пот со лба, зашел Матвей Волынский. Дверь за их спинами плотно закрылась.

Мы расселись вокруг стола. Я налил себе холодного кваса, жадно выпил, и обвел взглядом.

— Ну, — я отставил кубок.

Волынский отщипнул кусок хлеба, но есть не стал.

— Варварские ворота будут открыты. Там нынче сотник в карауле, человек верный, лишних вопросов не задаст. А уличные дозоры, что Китай-город по ночам стерегут, я услал на Замоскворечье. Приказал кабаки глядеть. До утра на Варварке ни одного стрельца с бердышом не появится.

— Добро, — прогудел дед Прохор, отрезая себе кусок мяса. Опыта ночных набегов у него хватало еще со времен Ливонских походов. — Весь полк то возьмем?

— Они друг другу на ноги наступать будут, переругаются, половину добра уронят. Грохот поднимется на всю Москву. Пойдут только пятнадцать воев. Я уже отобрал.

Дед довольно крякнул.

— Пятнадцать человек — оно для скрытности в самый раз, — задумчиво протянул Поздей, потирая подбородок. — Да только пупок они развяжут. Тюки с аглицким сукном весят от пяти до десяти пудов. Там лестницы в подклеты каменные, узкие да крутые. Тащить такую тяжесть на горбу по ступеням.

Проблема грозила похоронить весь замысел. Я прикрыл глаза, вспоминая как выглядело подворье, я его видел пару раз хоть и мельком.

— Мы не понесем их по лестницам, — тихо сказал я. Я видел на чердаке у них есть широкие окна и да устройство. Мы подгоним телеги прямо под стены, вплотную. Будем цеплять тюки на крюк и спускать по воздуху прямо в кузова. Телеги соломой выстлать.

Поздей одобрительно кивнул.

— Может и выйдет толк.

— Что там по псам и сторожам? — поинтересовался я.

— Псов усыпим, — откликнулся Поздей. — Я нашел там служку. Жадный до серебра. Дал ему монет и мяса, щедро сдобренного сонным зельем. Как стемнеет, он псам это мясо кинет. Спать будут.

— А с людьми я решу, — добавил Олег. Его голос стал холодным. — На подворье пяток сторожей. Возьмем их тихо. Кистени в кожаной оплетке. Свяжем, кляпы в пасти и в сарай закинем. До утра пролежат, а лиц в темноте не разглядят. Не душегубы же посреди Москвы православных резать.

— Как двери вскрывать станем? — подал голос дед Прохор. — Если крошить, треск пойдет такой, что мертвые проснутся.

— Кузнечные клещи, — мгновенно ответил Олег. — Замок обмотаем толстым сукном в несколько слоев, закусим дужку клещами и навалимся вдвоем. Без звона, просто с глухим хрустом. А дальше путь открыт. Печуры в стенах, где серебро лежит, вскроем так же.

Родичи молча смотрели на пустой стол, мысленно прокручивая в голове предстоящую ночь.

Я обвел их всех холодным, не терпящим возражений взглядом и отчеканил:

— Я иду с вами.

Дед Прохор поперхнулся квасом, закашлялся, а затем с грохотом опустил пудовый кулак на стол. Посуда жалобно звякнула.

— Сдурел⁈ — рявкнул он, вмиг позабыв про всякий политес. — Чтобы князь… по подвалам, как тать ночной⁈ А коли стража некстати нагрянет? А коли англичане палить начнут? Срам!

Матвей Волынский побледнел так, что стал сливаться со скатертью.

— Андрей Володимирович… — забормотал он, судорожно хватаясь за ворот кафтана. — Истинно безумие. Негоже тебе в грязи мараться. На то у тебя мы есть!

Я слушал их вопли, и начинал закипать. Они не понимали. Мне физически было необходимо вылезти из кремля, почувствовать тяжесть оружия в руке. Сбросить груз ответственности. Иначе я просто сорвусь. Я задолбался сидеть на заднице ровно.

Я резко поднял руку. Гвалт мгновенно стих.

— Остыньте, — мой голос прозвучал тихо. — Это не татьба, а по нужде государевой. Если хоть что-то пойдет не так, мне нужен быть на месте. Я не доверю это дело слепому случаю.

Дед Прохор открыл было рот, чтобы снова возразить, но тут поднялся Олег.

Дядюшка подошел ко мне вплотную.

— Ладно, — тяжело уронил Олег, поворачиваясь к деду и Волынскому. — Пусть идет. Я рядом буду.

Затем он снова посмотрел на меня, и в его голосе зазвучал металл:

— Но слушай Андреюшка. Там, за воротами. Полезешь поперед в пекло или сделаешь шаг в сторону — клянусь Богом, сам руки за спиной свяжу, кляп в пасть суну и на закорках унесу. Уяснил?

— Усек, дядюшка.