Глава 16

Я смахнул одеяло и перекатился, уходя от возможного удара. Щелкнул взводимый курок.

Палец уже лег на спуск, когда грянул зычный, до боли знакомый бас:

— Андрей! Беда!

Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. В проеме двери маячила фигура Олега. Он был уже в броне, тяжело дышал, а на скуле чернело пятно копоти. За его плечом нервно топтался Волынский. В воздухе отчетливо потянуло гарью.

— Какого черта, Олег? — я медленно выдохнул, опуская ствол, но не убирая оружие. — Ночь на дворе!

Он замялся и глянул назад на Волынского.

— Чего там за беда такая? Что ты ночью ко мне вломился! До утра не терпит что ли?

— Голландцев наших сжечь удумали! — прохрипел дядюшка, шагнув в покои.

Сон слетел мгновенно.

Я замер пытаясь переварить сказанное. Но слова с трудом доходили до еще полусонного меня.

Десять секунд мне потребовалось, что вникнуть и сон начал отступать.

— Ян Питерсон жив? — вопросы вылетели из меня.

— Живы твои немцы, — Олег вытер лоб рукавом. — И Ян твой, и подручные его. Обошлось, Андреюшка. Сгорел лишь угол забора да пара сараев пустых. Двери в подворье, бревном подперли.

— Рассказывай давай, что мне из тебя все тянуть? — зевнул я.

— То ли шестеро, то ли восемь их было то, — подал голос Волынский. — В темноте-то поди разбери. Но двоих живьем взяли. Остальные разбежались.

Я поднялся, отбросил пистоль на кровать и подошел к медному тазу. Зачерпнул пригоршню воды и щедро плеснул в лицо. Смывая остатки сна.

Через пару минут, накинул рубаху поверх исподнего.

— Кому это надо было? Кому выгодно? — спросил я сам у себя вслух. — Поляки?

— Вряд ли, — буркнул дядюшка. — Это шум на всю Москву. А если бы огонь дальше пошёл бы…

— Бояре? Нее, они здесь живут. Поди спалят всю Москву, так свои распнут если всплывет. Да и зачем им голландцев жечь?

Волынский нахмурился и выдал.

— Так ведь к Яну этому людишки твои ходят. Тот же Афанасий Власьев через день там крутится, бумаги сверяет. Да и сам ты голландцев привечаешь. Все видят привечаешь. Другие то зубами скрипят.

Я замер. А ведь действительно, выгодно такое будет только одним.

— Англичане, — тихо произнес я, и губы сами собой растянулись в усмешке. — «Московская компания».

Эти «джентльмены» десятилетиями доили Русь, сидя на беспошлинной торговле. А тут появляется наглый Старицкий, ведет дела с их главными конкурентами — голландцами. Вот и решили устранить так сказать и поиграть в свои игры. А если вся Москва сгорит, да и черт с ним. Им не жалко.

Я сидел на краю лавки, с силой вгоняя ногу в сапог. Сонный служка трясущимися руками тянул мне кафтан, путаясь в завязках.

— Живьем, значит, двоих взяли? — процедил я сквозь зубы, затягивая кушак. — Добро. Слушай наказ, Олег. Вели тащить их в темницу. А тем, кто и взял вели молчать. Пусти слух, что убили татей при поимке. Зарубили в горячке.

Волынский непонимающе захлопал глазами.

— Помилуй, Андрей Владимирович! К чему таиться? — возмутился боярин, для которого власть всегда измерялась публичной кровью. — Надобно злодеев на торгу вздернуть! На дыбе перед всем честным людом! Чтоб другим неповадно было чужое добро палить. Длань государеву показать надобно!

Олег шагнул было к двери, но остановился, выжидательно глядя на меня. Он тоже не до конца понимал, зачем прятать татей.

— Мертвые не говорят, Матвей Григорьевич, — глухо ответил я. — Ежели тот, кто им серебро платил, прознает, что поджигатели живы убежать попытается. А коли решит, что им языков не развяжу успокоится. Уверует, что спать спокойно. Мы же тем временем в тишине да покое все и вызнаем.

Олег довольно крякнул, оценив хватку. Волынский задумчиво почесал бороду и согласно кивнул.

— Эй кто там, а ну беги на Голландский двор, там десятнику стрелецкому Вакуше сказывай, чтобы татей в Кремль волокли, да тихо. И сами язык за зубами держали, и рассказывали, что побили их на смерть, — крикнул в коридор Волынский.

Я меж тем продолжил одеваться. Когда закончил подошел к окну. Над зубцами кремлевской стены висела огромная, налитая желтизной луна. Полнолуние.

— Глянь, дядюшка, луна-то какая, — я криво усмехнулся, кивнув на окно. — Самая ведьмина ночь нынче. Прямо шабаш собирать впору.

Олег подошел ближе, настороженно покосился на желтый диск и недовольно повел плечами.

— Скажешь тоже, княже, — пробурчал он, машинально потянувшись к кресту на груди. — Не поминай к ночи лихо…

— Я серьезно, Олег, — мой голос стал тихим и вкрадчивым, а лицо осталось каменным. — Грань нынче тонкая. Вот пойдем мы сейчас к темнице, а навстречу баба. Молодая, красивая, волос распущен, и в одной исподней рубахе…

Олег напрягся, а его ладонь легла на саблю. — И чего?

— Руби не раздумывая от плеча, — я тяжело хлопнул его по спине. — Точно ведьма. Нормальные бабы в такое время спят и носа из-под одеяла не кажут.

Олег опешил. Пару секунд он переваривал сказанное, а потом, поняв, что я над ним откровенно издеваюсь, в сердцах сплюнул себе под ноги.

— Тьфу на тебя! — вызверился дядюшка, истово крестясь на угол с иконами. — Накличешь, шутник окаянный! Я ж и впрямь рубануть могу сослепу, ежели девка какая спросонья по нужде выскочит!

Волынский хихикнул в кулак.

— Ладно, идем, — махнул я рукой. — Заждались нас. Пора послушать, какие песни запоют наши гости.

Мы покинули покои и спустились во двор. Помимо дядюшки и Волынского, нас сопровождали четверо сторожей.

Ночь стояла душная.

Шаги гулко отдавались в тишине, пока мы пересекали двор, направляясь к приземистому каменному строению.

Один из сторожей шагнул вперед и трижды с силой ударил в кованое дерево.

Тишина. Только где-то вдалеке перекликнулись караульные на стенах. Сторож ударил снова, злее.

Внутри наконец зашуршало. С противным скрежетом откинулась железная заслонка, открывая узкое оконце. В щели блеснул заспанный, мутный глаз.

— Кого нелегкая несет до свету? — хрипло и недовольно буркнули из-за двери.

— Ослеп, песий сын? — рявкнул Олег. — Открывай живо! Князь Старицкий пожаловал!

Глаз в оконце округлился. Заслонка испуганно лязгнула, и по ту сторону торопливо загремели тяжелые засовы. Спустя мгновение дверь со стоном подалась внутрь.

Нас встретил взъерошенный тюремный страж. Он торопливо ломал шапку, кланяясь чуть не до сырого пола.

— Не вели казнить, надежа-государь… Не ждали-с… — залепетал он, пятясь.

— Ката буди. Живо, — прервал я его лепет, решительно переступая порог. — Пусть жаровню раздувает да инструмент калит. И клеть просторную готовь. Сейчас двоих ночных гостей приволокут. Будем с ними душевно беседовать.

Стражник судорожно закивал, охнул и метнулся во тьму боковых коридоров — будить заплечных дел мастера.

Мы двинулись следом.

В дальнем конце сводчатого коридора, куда нас привел тусклый свет настенных факелов, наконец засуетились.

— Долго еще твои орлы татей волочь будут? — глухо спросил я, зябко поводя плечами.

— Пока с Гостиного двора до Кремля дотащат, — дядюшка пожал плечами, прислонившись спиной к сырой стене. — Потерпи, Андреюшка.

Ждать в темном коридоре под завывания сквозняков было тошно. Я огляделся и кивнул на тяжелую, окованную полосами знакомую дверь.

— Пойду пока проведаю нашего первого боярина.

Засов лязгнул. Я шагнул внутрь и невольно усмехнулся. Условия у Федора Ивановича с прошлого моего посещения разительно улучшились. В просторной комнате лежал персидский ковер, на столе горели свечи и стояли серебряные кубки и блюдо с объедками.

Сам Мстиславский лежал на широкой кровати. От грохота засова он проснулся, неспешно сел и спустил ноги на ковер. Седая борода была аккуратно расчесана, а на плечи накинут чистый, дорогой суконный опашень.

Увидев меня, князь ничуть не смутился.

— Никак сам пожаловал? — хмыкнул Мстиславский, оглядывая меня. — Ну что, Андрей Владимирович, пора тебя уже государем величать, али рано еще? Небось, серебришко выгреб и радуешься?

Я присел на край лавки и вытянув гудящие ноги.

— Твое серебро пока цело, Федор Иванович. Лежит себе, где лежало, — я позволил себе легкую усмешку. — Мы нынче Шуйских выпотрошили.

Мстиславский понимающе прищурился.

— Шуйских потрошишь… Дело богоугодное, — князь пригладил бороду. — А уговор наш как же? Я слово сдержал. Долго мне еще тут? Воля-то будет?

— Будет тебе воля, князь, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Только не сейчас. Как Земский собор отгремит, так и поедешь в свою вотчину. Отдохнешь от дел мирских. Под крепким приглядом, разумеется.

Мстиславский довольно усмехнулся в усы.

Повисла короткая пауза.

— Ну, раз Собор на носу, да казна Шуйских в твоих руках… Видимо, поход-то на Крым откладывается? Али потянешь?

В груди внезапно стало пусто. Крым. Армия.

Я забыл.

Усилием воли я удержал лицо. Ни один мускул не дрогнул. Я медленно, с достоинством кивнул, словно именно эту государственную проблему и обдумывал.

— Вот об этом я и хотел с тобой потолковать, Федор Иванович, — мой голос звучал ровно, с легкой задумчивостью правителя, сверяющего часы с мудрым советником. — Всё взвешиваю. Как по-твоему, какова цена этой затее?

Мстиславский оживился.

— Дурная затея, Андрей Владимирович. Пустая, — князь пренебрежительно махнул рукой. — Погонять татар в Диком поле — это мы завсегда можем. Саблями помахать да улусы пожечь. Но Дмитрий же не набег задумал, он Азов и крымские города брать хотел. А для того наряд пушечный нужен большой. Стенобитные пищали.

Князь подался вперед, впившись в меня тяжелым взглядом.

— Ты прикинь умом. Каждую такую пушечку то тащат шестьдесят коней. Шестьдесят! По голой степи. Медленно плетутся. Крымчаки то в открытый бой не полезут. Они налетят, перебьют коней издали из луков и уйдут. Да будут кружить малыми отрядами и в ловушки заманивать коли по следу пойдем. И всё. Встанет наше войско посреди степи намертво. Ни вперед с пушками, ни назад без них. А пока стоять будем силы свои соберут в кулак. Ну случись побьем мы их. Так и Османы придут на помощь то, нынче они в силе. Да и остальные просто смотреть что ли будут? Ляхи и Шведы. Наваляться коли слабину почуют.

Я слушал его, и перед глазами разворачивалась картина колоссального фиаско.

В коридоре послышались тяжелые, шаркающие шаги множества ног и приглушенная ругань. В проеме двери показалась голова Олега.

— Андреюшка, — глухо позвал он. — Приволокли голубчиков твоих. Кат угли раздул, можно начинать.

Я медленно поднялся с лавки.

— Благодарю за беседу, Федор Иванович, — я слегка поклонился Мстиславскому. — Твой совет мне зело пригодится. Отдыхай.

Я вышел в сырой коридор подземелья, пару шагов и зашел в пыточную.

Здесь пахло застарелой кровью, мышами и раскаленным железом. Кат, грузный мужик с голыми по локоть руками, уже раздул угли в жаровне, и они светились багровым светом.

Двое ночных поджигателей уже висели на дыбе, едва касаясь носками сырого каменного пола. Их лица представляли собой сплошной синяк, залитый запекшейся кровью.

— Начинать? — хрипло осведомился палач, берясь за раскаленные клещи.

— Погоди, — я поднял руку, останавливая его. — Выйди за дверь. Все выйдите.

Дядюшка нахмурился, но спорить не стал, вытолкав ката и Волынского в коридор. Оставшись с пленными с глазу на глаз, я подошел вплотную. От них несло животным ужасом.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос звучал тихо, без злобы. — Вы покойники. Это вы и сами знаете. Но у вас есть выбор: как именно умереть.

Один из них, с разорванной губой, судорожно сглотнул, тараща на меня заплывшие глаза.

— Я могу позвать мастера обратно. Он выпытает из вас все, а потом вас посадим на кол. Будете подыхать дня три, моля о смерти. А могу предложить иное. Вы называете мне имя того, кто надоумил вас поджог устроить. И я дарую вам жизнь. Отправлю далеко, в Сибирь, лес валить да остроги строить. Жизнь собачья, но зато своя, целая. Думайте. Считаю до трех. Раз…

— Не губи, светлый князь! — заверещал второй, задергавшись в путах. — Скажу! Всё скажу, как на духу! Виновны. Бес попутал.

— Говори, — холодно бросил я.

— Человек то был… рыжий такой, с бельмом на левом глазу. Он нам серебро в кабаке на Варварке отсыпал!

— Кто таков? Чьих будет?

— Так он завсегда на Аглицком подворье трется! Толмачом у них, аглицким немцам прислуживает! Навроде у них!

Я отступил на шаг. Ну вот и все, так и думал.

— Жить будете. В Сибири, — бросил я и направился к двери.

Выйдя в коридор, я услышал приглушенные ругательства. Причем ругались не по-нашему. Отборная брань, щедро сдобренная гортанными звуками, доносилась из соседней клети.

Я недоуменно уставился на Олега.

— Это еще кто? Мы что, иноземцев похватали?

Дядюшка виновато почесал затылок, сдвинув шапку.

— Да понимаешь, Андреюшка… Это голландец твой. Питерсон который.

— Вы зачем Яна в темницу приволокли⁈ — я почувствовал, как дернулся глаз.

— Так ведь! — начал оправдываться Волынский. — Стрельцы то начали татей крутить, а этот выскочил, орет дурниной, кидается на всех подряд, руками машет! Вот и не разобрали в темноте, кто там буянит, ну и до кучи в телегу кинули, чтоб под ногами не путался. А тут уж…

— Открывай.

Засов лязгнул. В темной, сырой клети на охапке гнилой соломы сидел Ян Питерсон. Лицо в саже, рубаха порвана на плече, глаза безумные. Он находился в состоянии глубокого, непроглядного шока.

Увидев меня, Ян вжался в стену.

Я медленно опустился перед ним на корточки.

— Тише, Ян. Тише, друг мой, — я повернулся и указал на флягу на поясе Волынского, который тут же мне ее протянул, и я ее передал Яну. — Пей. Всё закончилось.

Голландец трясущимися руками вцепился во флягу, жадно глотая воду.

— Мой товар… Мое серебро… — прохрипел он, едва переводя дух.

— Товар цел. Серебро цело. Подворье отстояли, — я положил руку ему на плечо, сжав крепко и ободряюще. — Ты гость и мой друг Ян. А кто покушается на моих — тот покушается на меня.

Питерсон поднял на меня взгляд. Ужас в его глазах медленно сменялся осознанием.

— Я прикажу отвезти тебя обратно, — мягко, но безапелляционно сказал я. — Отмоешься, выспишься. А завтра придешь и мы поговорим.

Мы вернулись в палаты, я приказал позвать и дядю Поздея вместе с дедом. И когда все собрались я рассказал о произошедшем.

— Англичане, значит, — прервал тишину Поздей, останавливаясь у окна. — Ну, дозволь, Андреюшка, я сотню стрельцов возьму. Разнесем их подворье по бревнышку. Крови пустим, чтоб знали, как на московской земле такое творить.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, дядюшка. Если мы ответим тем же, поднимется вой. Начнут кричать про диких московитов. Опять же торговля встанет. Мало ли как смогут напакостить. Мы по-другому сделаем.

Родичи переглянулись.

— Выпотрошить их надобно, — я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове уже выстраивался план. — Слушай мою волю. За сегодняшний день должны вызнать все об Английском подворье. Сколько у них ночной стражи? Какие замки на амбарах висят? Где собаки привязаны? Где спят? И сколько у них там товара и какого. И толмача того рыжего взять можете, только тихо и все у него вызнать. А потом в землю закопать. Ишь чего тварь по слову их Москву палить удумал.

Я подался вперед.

— Завтра ночью мы нанесем им визит. Мы вынесем их склады подчистую. Всё сукно, всё серебро, все запасы. Тихо. В портках одних останутся. Мы ж тоже штуковать умеем.

Лицо деда расплылось в широкой, хищной улыбке. Он оценил масштаб.

— Это ж татьба неслыханная… — восхищенно выдохнул Поздей.