Глава 15

Красный сургуч с печатью Гонсевского вызывающе блестел в тусклом пламени свечей.

Одним движением я его сломал и, развернув пергамент, впился взглядом. Но, как и в послании Мнишек, латиница издевательски выстраивалась в витиеватые польские фразы.

«В моем времени английский был международным языком, — зло подумал я. — А здесь изволь учить ляшский, ну и татарский тоже пригодится».

Дед Прохор стоял напротив стола, сложив на груди руки. Дядя Поздей, пристроившийся в углу на лавке, шумно зевнул, прикрыв рот ладонью. Олег сидел рядом со скучающим выражением лица.

— Олег, найди Бучинского и приведи.

Дядюшка тут же поднялся и пошел искать секретаря.

Ждать пришлось недолго. Спустя десяток минут стража втолкнула в кабинет Яна Бучинского.

Он поправил ворот кафтана и замер, преданно глядя мне в лицо.

— Садись, Ян, — указал я на лавку. — Оцени-ка письмецо.

Бучинский осторожно опустился на лавку. Когда я пододвинул к нему письмо Гонсевского, поляк невольно подался вперед. Быстро пробежался взглядом по строчкам, и я заметил, как тонкие пальцы секретаря невольно сжали край пергамента.

— Ох… — выдохнул он, и в голосе проскользнуло нечто среднее между восторгом и страхом. — Это письмо пана Гонсевского… королю Сигизмунду.

— О том нам ведомо, — махнул я рукой. — Ты читай давай, что пишут.

Дед Прохор хищно прищурился.

Бучинский сглотнул и заговорил быстро, стараясь не запинаться.

— Пан посол в великом смятении. Пишет, что в Москве всё перевернулось вверх дном. Что власть взял… Князь Старицкий. — Ян запнулся, бросил короткий взгляд на меня и тут же вернулся к грамоте. — Называет вас опасным и хитрым, лишенным всякой жалости. Жалуется королю, что вы откровенно презираете шляхту, плюете на дипломатический политес и иезуитов к ногтю прижали.

— Не чту ляхов? — Я невольно усмехнулся. — Дальше читай.

Поздей в углу довольно крякнул, а Олег лишь сильнее сжал рукоять сабли.

— Гонсевский думает… — Бучинский заговорил тише. — Грядущий Земский собор ничего не решает. Он пишет, что, если не вмешаться немедля, Старицкий точно станет царем. И тогда Польша потеряет Русь навсегда.

Я барабанил пальцами по столешнице, слушая перевод.

— И какой же выход видит ясновельможный пан? — спросил я.

— Просит золота, — почти прошептал Ян. — Огромные суммы. Пишет королю, что бояр надобно покупать не скупясь. Слезно молит Сигизмунда дать средства. Дабы хоть так могли влиять на политику царства Московского, когда Старицкий сядет на престол.

Я откинулся на спинку кресла. В груди шевельнулось холодное, почти физическое удовлетворение.

— Слышали, господа? — Я обвел взглядом своих родственников. — Мы с вами нынче дорого стоим. Пан посол считает, что без золота с нами не сладить.

— Пусть шлет. — Дед Прохор оскалился в густую бороду. — Золотишка много не бывает. А гонцов… гонцы снова в лесу потеряются. Уж больно места у нас для ляхов неудобные.

Я забрал письмо у притихшего Бучинского. Теперь у меня на руках была идеальная удавка для любого боярина, который на решит заикнуться о выгоде союза с Сигизмундом.

— Ступай, Ян. Отдыхай, — кивнул я страже. — Только помни: это письмо видел только ты. И если хоть слово из него вылетит за пределы этого кабинета… — Я не закончил, но Бучинский понял всё без слов.

Когда секретаря увели, я посмотрел на притихших родичей.

— Ну что? Пора готовить ответный ход. Раз Гонсевский хочет покупать бояр, мы дадим ему такую возможность. Только продавать будем дорого. Да и подумать надо, как письмо доставить королю, а то не пришлет еще денег.

Приказав накрыть стол, мы перекусили, продолжая обсуждать письмо посла, а там и спать разошлись.

Утро началось с тягучего колокольного звона.

Стоять утреннюю службу в соборе было привычно и почти не в тягость, хоть я с удовольствием бы спал.

Под древними, закопченными сводами монотонно читались молитвы. Воздух был густым от ладана и запаха сотен тел. Патриарх Иов, опираясь на резной посох, вел службу. А за моей спиной застыли думные чины. Отбивая бесконечные поклоны, я заставлял себя сохранять на лице маску благочестия. Хотя в голове роились разные мысли: когда, блин, это закончится, задница чешется неимоверно, а надо терпеть.

Когда служба закончилась, наступил завтрак в кругу родичей. Я жевал механически. Вкуса не чувствовал, только сухость в горле и глухое раздражение.

Перекусив, пересилил лень и направился в казенный приказ, где Власьев с дьяками все еще считали богатство Шуйских.

Подьячие сновали вокруг. Скрипели перья и звенели свинцовые гирьки на весах, щелкали костяшки счетов.

Афанасий Власьев выглядел бодрым и довольным. Заметив меня, глава Посольского приказа отложил счетную книгу и шагнул навстречу, сияя, как начищенный ефимок.

— Считаем, Андрей Владимирович, — с нескрываемой гордостью доложил дьяк, утирая рукавом пот со лба. — Всю ночь не смыкали глаз. Только звонкой монеты, если на наши переводить, уже тысяч на пятьдесят набрали, и то половина. К полудню, Бог даст, общую опись подготовим.

Я молча кивнул, обходя ряды сундуков, и задумался…

В Москву сейчас стягивались выборные люди из городов. А кроме как с нижегородскими, я дел не имел ни с кем, и знают они меня только по слухам. А сами и не видели ни разу.

— Афанасий Иванович. — Я повернулся к дьяку, глядя, как очередной подьячий с трудом тащит мешок. — Продолжай, но есть еще и другое дело. Слушай наказ: к вечеру повелеваю собрать в Кремле всех прибывших выборных людей от городов. Всех до единого.

Власьев замер, удивленно приподняв брови.

— Устроим пир, — отрезал я, не давая ему времени на возражения. — Но в честь городов русских. Эти люди должны увидеть щедрого и сильного хозяина, который знает их нужды. И не даст в обиду ни себя, ни их.

Это надо было сделать еще раньше, не догадался. Умная мысля приходит опосля.

— Исполню, княже. — Власьев коротко поклонился.

Я еще раз окинул взглядом происходящее и направился на выход с подворья.

— Засиделся я в Кремле, дядюшка, — бросил я на ходу. — Прокатимся по Москве, посмотрю, как народец поживает.

Выйдя с подворья, я запрыгнул в седло Черныша, который преступил копытами, и погладил его по шее.

— Тише, бродяга. Сейчас разгуляемся, — прошептал я.

Олег уже сидел в седле своего серого в яблоках мерина, привычно проверяя, легко ли выходит сабля из ножен.

Рядом десяток сторожей уже взбирались в седла.

— Куда двинем? — негромко бросил Олег, поправив шапку.

— К торгу в Китай-город.

Мы тронулись. Копыта звонко зацокали по брусчатке, выбивая дробный ритм. Проехали мимо Архангельского собора, мимо кучкующихся у палат подьячих, которые провожали нас взглядами. Для них мой выезд без пышности был странен, вопиющее попрание традиций. Но мне было плевать, шел я дорогой Дмитрия, но не наглея.

У Спасских ворот караул вытянулся, и мы выплеснулись из тени надвратной башни в бурлящую Москву.

Ехали неспешно. Впереди пара сторожей, за спиной Олег.

Черныш нервно прядал ушами. Я смотрел на прохожих, а они на нас. Простой люд замирал, видя богатый конвой, и торопливо снимал шапки, не зная точно, кто именно едет.

А те, кто узнавал меня, начинали кланяться и крестить.

Выйдя в Китай-города, на пересечении двух узких улочек, ведущих к торгу, мы уперлись в пробку.

Тяжелая телега, нагруженная мешками, намертво засела в глубокой яме, до краев заполненной зловонной жижей. Колесо ушло в грязь почти по самую ось. Изможденная, тощая лошаденка хрипела, роняя клочья пены, а её бока ходили ходуном под ударами кнута.

— Но, пошла! Пошла, окаянная! — орал возница, заходясь в бессильной злобе. Его приятели-мужики, такие же потные и злые, упирались плечами в борта, но ноги скользили по жиже, не давая никакой опоры.

Но самым диким в этой картине был не избитый скот. Рядом с ямой суетился тщедушный монашек в засаленной рясе. С благостным лицом он размахивал кропилом, щедро поливая грязное колесо водой из медного ведерка.

— Изыди, бес, из-под земли! Укрепи, Господи, дерево против скверны! — завывал он.

Толпа крестилась. Кто-то вздыхал, давая советы хлестнуть сильнее по морде, чтобы лошадь страх божий почуяла.

— Стой, — бросил я Олегу, натягивая поводья.

Спешился раньше, чем охрана успела среагировать. Сторожа рявкнули, расчищая путь:

— Пр-р-рочь! Князь Старицкий едет!

Толпа охнула и отхлынула. Возница замер с занесенным кнутом, вжав голову в плечи.

Я подошел к монашку. Тот застыл, мелко крестясь уже в мою сторону.

— Водица, говоришь, поможет? — негромко спросил я.

— Так… бес же в грязи засел… — пролепетал он.

Я молча вырвал ведро у него из рук и выплеснул содержимое в яму.

— Иди с миром, отче. Пока я тебе это ведро на голову не надел. — Кивнул Олегу, и тот коротким тычком в плечо отправил изгонителя бесов подальше.

— Олег. — Я указал на толстую дубовую жердь, подпиравшую соседний забор. — Неси сюда, а вы, люди православные, навалились на борт, но только по моей команде! — скомандовал я мужикам.

Те, почуяв, что их не собираются пороть, суетливо закивали.

— Вниз суй, под ось, — командовал я, указывая Олегу место для рычага. — Так, теперь опору… вон тот камень подложи.

Я встал рядом.

— А ну, православные, навалились! — гаркнул я, упираясь рукой в холодную, мокрую древесину жерди вместе с Олегом. — И-и-и… раз!

Дерево натужно скрипнуло. Жердь выгнулась. Задняя часть телеги медленно, со стоном начала выходить из плена. Колесо, чавкнув, показалось над поверхностью.

— Ходу! Но-о-о! — заорал возница, дернув лошадь под уздцы.

Телега качнулась, перевалила через край ямы и выкатилась на сухой участок.

Народ замер в каком-то ступоре. Они смотрели то на очистившуюся от грязи телегу, то на мои руки, испачканные в щепе и пыли, то на волшебную дубину.

Я вытер ладони о поданный Олегом платок и легко запрыгнул в седло.

— На Бога надейтесь, православные, — бросил я громко, забираясь в седло, — а сами не плошайте.

Дав шенкеля коню, я поскакал дальше и кожей почувствовал, как за моей спиной рождается легенда. О князе, который грязи не боится и бесов бревном гоняет.

Вскоре узкие улочки выплюнули нас на торг.

Он встретил криками и запахом свежепеченого хлеба, сыромятной кожи, дегтя, пряностей, конского пота и рыбы. Шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Сотни деревянных лавок, навесов и просто расстеленных на земле рогож тянулись бесконечными рядами. Тут были и суровский, и охотный, железный, хлебный…

— Спешимся, — скомандовал я, спрыгивая с Черныша и передавая поводья одному из сторожей.

Олег недовольно крякнул, сдвинув шапку на затылок.

— Опасно, Андреюшка. В такой толпе ножом пырнуть — дело одного вздоха.

— Держитесь рядом, но людей не пугайте, — отрезал я, шагнув в гудящую людскую реку.

Мы пошли сквозь ряды.

Вот хлебный. Горы муки, кули с зерном. Я остановился у дородного, бородатого купца, который смерил меня настороженным взглядом. Охрана за спиной деликатно, но жестко оттеснила зевак.

— Почем рожь нынче? — спросил я, зачерпнув горсть зерна из открытого мешка. Оно было сухим, крепким.

Купец наконец отмер и торопливо стянул шапку.

— Два алтына за четверть, светлый князь… Дорого берем, из Рязани обозы идут. Лихие люди шалят. — Голос его дрожал, будто мужик ожидал моего гнева.

Я ссыпал зерно обратно. Два алтына. Цены кусались.

— Вези больше, не бойся. Почистим дороги от люда разбойного, — негромко, но так, чтобы слышали соседи-торговцы, произнес я. Бросил на прилавок серебряную чешуйку. — А зерно хорошее.

Мы двинулись дальше. Народ расступался, кланялся, шептался вслед. Я смотрел на их суровые, измученные, но серьезные лица.

До самого вечера мы кружили по Китай-городу. Я разговаривал с кузнецами в железном ряду, щупал ткани, слушал жалобы на произвол целовальников.

Солнце перевалило далеко за полдень. Жара спала, уступив место вечерней прохладе. Торг понемногу начал сворачиваться. Купцы запирали рундуки, натягивали рогожи на телеги. Над Москвой поплыл долгий, умиротворяющий звон колоколов.

— Пора, княже, — негромко напомнил Олег, напряженно оглядывая пустеющие ряды. Ему эта прогулка стоила изрядно сожженных нервов.

— Пора, — согласился я, чувствуя приятную усталость в ногах.

Мы вернулись к лошадям. Запрыгнув в седло, я в последний раз окинул взглядом площадь.

Едва мы въехали во внутренний двор перед Грановитой палатой, в нос ударил густой, одуряющий запах жареного мяса, дыма и хлеба. Афанасий Власьев постарался на славу. Прямо под открытым небом были выставлены длинные дубовые столы. Слуги суетливо таскали тяжелые братины с квасом и пивом, расставляли блюда.

Через час начали запускать народ. Перед нами были сотни мужиков в кафтанах, с обветренными лицами и мозолистыми руками. Выборные люди со всей Руси.

На галереях в тени жались родовитые бояре. Я видел их кислые мины и бледные лица. Воротынский и Одоевский переглядывались, явно не понимая, зачем я общаюсь с этой чернью.

Я вышел к ним. Гомон толпы мгновенно стих, только где-то вдалеке заржал конь.

— Люди русские! — Мой голос разлетелся по двору. — Благодарю, что приехали. Нынче время смутное, и каждый из вас оставил дом и дела, чтобы решить судьбу земли нашей.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом толпу.

— Вы здесь не просто гости. Без городов нет казны и нет войска, без вашего слова нет правды.

По рядам прошел одобрительный гул. Мужики переглядывались, расправляя плечи. Им никто никогда не говорил таких слов.

— Но скажу и я вам правду, — подался я вперед, опираясь руками о стол, и голос мой стал жестким, как удар клинка. — Много у нас врагов, много и тех, кто готов продать и веру, и предков, лишь бы сладко есть и мягко спать.

Народ замер.

— Слушайте мое слово. Выбор царя дело святое, богоугодное. Многие захотят нынче выше забраться.

Я чеканил каждое слово.

— Если к кому-то из вас подойдут с золотом, и он не возьмет его, дабы свой голос продать, а донесет моим людям, я озолочу. Вдвое дам против того, что сулили. Ибо выбор тут только ваш. Он не должен быть продан ни за серебро, ни за сладкие слова.

Посадские и земцы взревели. Это был даже не гул, а натуральная волна поддержки. Они пришли в восторг от такой прямоты и уважения, которое я проявил.

— А теперь уж садитесь, гости дорогие. Туда, куда хочется, ибо без мест. Но свар не затевать. — И я кивнул на сотню стрельцов, что стояли поодаль.

Народ ломанулся к лавкам, распихивая друг друга руками. Стрельцам пару раз пришлось вмешаться, тумаками охлаждая пыл особо наглых и глупых. Когда народ наконец-то расселся, я поднял свой кубок.

— За Русь! За правду! Пейте, люди добрые, и веселитесь!

Пир закончился глубоко за полночь. А я наконец смог добраться до кровати.

Усталость навалилась на плечи, едва я переступил порог. Служка бросился мне помогать раздеться, но я только отмахнулся, кивнув на таз с водой.

Стащил кафтан, бросив его на лавку, и с наслаждением погрузил лицо в таз с ледяной водой, который уже держал слуга.

Потом выпрямился и вытер лицо полотенцем, которое мне подал слуга. Впервые за долгое время возникло чувство, что можно просто лечь и отдыхать. Все схвачено, все получится. Надо только пережить собор.

Я прогнал слугу и с удовольствием растянулся на кровати. Веки начали тяжелеть, и я готов был окунутся в омут сна.

Но тут тяжелая дубовая дверь спальни грохнула о стену без всякого стука. Не успев понять, что происходит, я запустил руку под подушку, уже вытаскивая пистоль.