Глава 12

Кабинет встретил собравшихся прохладой. За тяжелым дубовым столом уже были расставлены кубки с квасом. Первыми порог переступили соль земли русской, моя опора: Воротынский, Волынский, Одоевский и Хованский. Следом неслышной тенью скользнул дьяк Афанасий Власьев. Замыкали шествие Кузьма Минин и Савка Кожица, державшиеся чуть поодаль, но с явным достоинством. Василий зашел последним.

Стоило посадским приблизиться к столу, как Иван Андреевич Хованский скривился и отдернул полу богатого охабня. Воротынский же и вовсе набычился у дубовой скамьи, скрестив руки на груди — садиться рядом с безродными претило. Воздух затрещал от невысказанных упреков: кто кого родовитее и кто по праву должен сидеть ближе ко мне. Вот только на пиру в Нижнем сидел Воротынский спокойно и не кривился…

Опершись костяшками пальцев о столешницу, я пресек этот спектакль на корню.

— Садитесь, где есть свободные места. — Голос прозвучал ровно, но тоном, не терпящим возражений. — Мы не на пиру и не в думе, чтобы местами меряться. На этом совете каждый сидит там, где от него государству пользы больше. Кому тесно — дверь открыта.

Воротынский удивленно дернул густой бровью, однако благоразумно промолчал и грузно опустился на край скамьи. Остальные последовали его примеру, растерянно переглядываясь.

— Земский собор на носу. В столицу стягиваются тысячи людей. Москва после свадьбы Дмитрия и того, что было после, еще в себя не пришла. Иван Михайлович, Матвей Григорьевич, слушайте мой приказ.

Волынский подобрался, превратившись во внимание.

— Первое. На время Собора запрещаю всем боярам въезжать в Кремль с большой вооруженной свитой. Два–три человека не более. Кто начнет спорить и саблей бряцать — разворачивать от ворот без жалости.

— Исполним, Андрей Владимирович, — отчеканил Матвей Григорьевич.

— Усилить дозоры на торгах и в кабаках. Любые пьяные вопли, любые призывы бить ляхов или изменников пресекать мгновенно. Крикунов бросать в холодную. Москве нужен покой.

Дождавшись согласных кивков, выложил листы.

— Вот чего Федор Мстиславский наговорил, — произнес негромко, наблюдая за реакцией.

В кабинете повисла звенящая тишина. Все прекрасно понимали, что бывший глава Думы, сидя в подвалах, мог наговорить много интересного. Имена тех, кто брал польское серебро, кто шушукался с Шуйскими, кто тайно поддерживал мятеж.

Неспешно разделил стопку на несколько частей. Две из них придвинул Одоевскому и Хованскому.

— Здесь списки ваших непутевых родичей, — пояснил, глядя прямо в глаза князьям. — Тех, кто оказался слишком жаден или глуп.

Одоевский пробежался взглядом по верхнему листу, и его челюсти упрямо сжались.

Выдержав паузу, наклонился вперед, опираясь локтями о стол.

— Вы моя опора. Поэтому мы решим это иначе. Вы пойдете к ним сами. Тихо. По-родственному. И объясните каждому: если на Земском соборе хоть кто-то из них посмеет открыть рот поперек нашего дела — пожалеет. Все припомню, они не вы! Поняли?

На лицах князей появилось мрачное осознание того, что не все их родичи поддерживают меня, кто-то и на Шуйских поставил. Они оценили жест.

— Благодарствуй, княже, что сор из избы не вынес, — хрипло, но твердо выдавил Хованский, бережно пряча листы за пазуху. — Сделаем. Ни один не пискнет, головой ручаюсь.

— Остальных под негласный надзор, трогать их пока не будем, — глянул я на Волынского. А там решим, что с ним делать. В Сибири, говорят, людишек не хватает.

Волынский молча кивнул, также пряча листы.

— Теперь о заморской торговле. — Голос прозвучал подчеркнуто буднично. — Вероятно, наши купцы смогут войти в голландскую компанию и иметь долю, а мы тем самым немцам откроем Волжский путь.

Перевел взгляд на главу Посольского приказа.

— Афанасий Иванович. Надо послать толковых людей за море, чтобы смогли оценить все там. Переговорить. Опять же, отроков послать, пущай посмотрят, как там живется. Может, чего углядят.

Дьяк пожевал губами, приготовившись слушать дальше.

— Приставь к ним толмачей и самых въедливых подьячих, — продолжил чеканить задачи. — И наказывай строго: пусть пишут подробные сказки о том, что видели, что слышали и вообще, как там живется. Каждую басурманскую хитрость тащить на бумагу.

Повернувшись к посадским, скромно сидевшим на самом краю длинного стола, указал на земского старосту.

— Кузьма Сухорук.

Сухорук поднялся, расправив широкие плечи. Бояре немедленно напряглись.

— Дозволяю создать особую купеческую гильдию, — объявил на весь кабинет, глядя прямо в ярко-зеленые глаза нижегородца. — Она возьмет на себя Волжский путь и торг с Ост-Индской компанией. Так сказать, нашими руками и глазами при ней. Главой гильдии будешь ты, Кузьма. Савка Кожица станет твоей правой рукой. Завтра же отправитесь к Питерсону и переговорите о сем, сами также поедете за море и все посмотрите, дабы знать и понимать.

Хотелось отплатить Сухоруку. Вознести его имя так, чтобы оно гремело в веках, раз уж он не сможет стать спасителем отечества.

— Княже! — не выдержал Одоевский. Дубовая скамья под ним натужно скрипнула. Красные пятна пошли по лицу. — Не по нраву это многим придется! Завоют родовитые, что ты смерда да говядаря поставил!

— Не по нраву? — Он был прав, но и рисковать тем, что все дело запорют, я не мог. — А пусть сами попытаются. Пусть придут ко мне, испросят разрешения, договорятся с амстердамскими купцами на их языке и организуют охрану караванов до самой Астрахани. Смогут?

Князь поперхнулся воздухом, судорожно сглотнув.

— Нет, — припечатал жестко. — Вотчины делить да в местничестве считаться могут. А как чего толковое сделать… Так не по старине. Сухорук хваткий и нам помог. Город поднял на защиту.

Одоевский отвел глаза. Минин же посмотрел с благодарностью. Торговые шестеренки закрутились. Оставалось позаботиться о том, чтобы дожить до плодов этих трудов. Впереди Земский собор, врагов вокруг — легион, а яд в кубке всегда был излюбленным оружием.

— Василий! — позвал негромко.

Бутурлин, недвижимо стоявший у дверей все это время, шагнул вперед, вытянувшись в струну.

— При всем совете жалую тебе чин кравчего. Отныне отвечаешь за каждую каплю вина и крошку хлеба на моем столе. В помощники бери Илью. Он свою былую вину кровью искупит. Землю носом рыть будет. Пусть всю кухонную челядь перетрясет в кремле. Отведчиков поставит из надежных людей. И чтоб на кормовые дворы даже мышь без вашего ведома не прошмыгнула. Справишься?

— Ни одна капля мимо нас не прольется, княже, — отчеканил Бутурлин, почтительно склонив голову. — Наведу новые порядки.

Тут Афанасий тяжело вздохнул. Опустив взгляд на исписанные листы, он принялся нервно теребить край кафтана.

— Андрей Володимирович, я тут поговорил да кое-что вспомнил… Борис Федорович Годунов в лето семь тысяч сто десятое тоже удумал науку заморскую перенимать. Отправил восемнадцать недорослей за море. Во Францию, в Любек, а четверых — в Аглицкую землю. Казны на них извели немеряно!

Подавшись вперед, оперся подбородком о сплетенные пальцы. Готовые специалисты с европейским образованием представляли собой ресурс поистине бесценный.

— И где сейчас эти грамотеи?

Власьев обреченно развел сухими руками.

— Как деньги из приказов слать перестали, они там и осели. Аглицкий посланник еще похвалялся давеча. Дескать, наши-то Никифорка Олферьев да Софон Кожухов в ихнем… Кембридже выучились. Теперь аглицкой короне да Ост-Индской компании верой и правдой служат. Обросли жирком, веру отцовскую, поди, сменили. Не вернутся они, Андрей Владимирович.

Губы сами растянулись в расчетливой усмешке. Прекрасный повод для политического торга сам плыл в руки.

— Немедленно составляй грамоту аглицкому двору, Афанасий. Пиши жестко, без привычного словоблудия.

Выдержав паузу, впечатал каждое слово в тишину кабинета:

— Либо они в кратчайшие сроки возвращают православных учеников, отправленных за казенный счет, либо возмещают государевой казне все расходы на их проживание и обучение. В трехкратном размере.

Власьев уставился на меня, округлив глаза. Пальцы опытного дипломата дрогнули, едва не выронив походную чернильницу.

— Княже, помилуй! Да они эту грамоту на смех поднимут! Где мы, а где они? Не отдадут они ни людей полезных, ни тем паче серебра. Скажут — отроки сами у нас остались, своей волей.

Поднявшись с кресла, я неспешно обошел стол и остановился вплотную к оторопевшему главе приказа.

— Англичане не засмеются. Знаешь почему? — Похлопав Власьева по плечу, заглянул в его расширенные зрачки. — Потому что видят, что я общаюсь с голландцем, что он ходит сюда, что к нему зачастят люди мои. Думаешь, у них глаз нет? Аглицкая торговая компания мигом сообразит, что теряет здесь монополии.

Отойдя к окну, посмотрел на суетящийся во дворе народ.

— И у них есть твоя бумага, наши требования. Чтобы доказать свою полезность, они этих выучившихся сами в бочки закатают! Сверху серебром присыплют и первым же кораблем к нам приволокут. Еще и кланяться в ноги станут, умоляя оставить им монополию и погнать голландцев. Уловил мысль?

Побледнев, Власьев судорожно сглотнул и мелко перекрестился. Внешняя политика Руси на его глазах только что перешла на совершенно иной уровень.

Наконец, к вечеру все острые вопросы были решены, и я остался один.

Открытые окна пропускали в покои густой летний воздух, напоенный далеким гулом засыпающей столицы и мерным бряцанием оружия стражи. Навалившаяся усталость давила свинцом. Сейчас хотелось лишь одного — стянуть тесные сапоги, опрокинуть кубок ледяного кваса и впиться зубами в кусок жареного мяса.

Толкнув резную дверь, переступил порог трапезной. Привычный гомон челяди, звон посуды и суета поварят отсутствовали напрочь. Помещение встретило звенящей тишиной и наглухо закрытыми внутренними ставнями. У накрытого стола, вытянувшись в струну, замерли двое: новоиспеченный кравчий Василий Бутурлин и Илья.

Василий выглядел непривычно бледным. Осознание полученной власти и лежащей на плечах ответственности явно лишило покоя.

— Слуг сослали обратно на кормовой двор, княже, — глухо доложил Бутурлин, едва створка за моей спиной захлопнулась. — Пока надежных людей, чашников да отведчиков не отберем — сами станем прислуживать. Илья вон уже с каждого повара клятву на кресте взял. До смерти стряпух запугал.

Я опустился в кресло во главе стола. Вытянул гудящие ноги.

Илья шагнул вперед. На лице бывшего старицкого дворецкого читалось фанатичное желание искупить вину любой ценой. Выхватив из-за пояса узкий нож, он приблизился к блюду с жареным поросенком. Взгляд Ильи сделался таким цепким и подозрительным, словно запеченная тушка могла вскочить и броситься на него с кинжалом.

Отрезав ломоть мяса, дворецкий отправил его в рот. Тщательно, с закрытыми глазами прожевал. Проглотил. Следом проделал тот же ритуал с куском каравая и ложкой каши. Замер, прислушиваясь к собственному нутру. Десяток ударов сердца в трапезной царило абсолютное молчание.

— Жив, кормилец, — наконец выдохнул Илья, утирая лоб рукавом. — Кушай на здоровье.

Тут же в дело вступил кравчий. Подхватив со стола серебряный кувшин с медовухой, Василий плеснул немного темного напитка в специальный ковшик-отведку. Выпил в один глоток. Смахнул капли с усов тыльной стороны ладони, выждал положенное время. Только после этого напиток полился в мой личный кубок. Бутурлин подал его с низким поклоном, удерживая ножку особым хватом — так, чтобы пальцы даже случайно не коснулись края чаши.

Сделав долгий, жадный глоток, принялся за еду. Илья, переминаясь с ноги на ногу, не выдержал. Накопившееся за вечер напряжение требовало выхода.

— Двоих взашей выгнал, Андрей Владимирович, — заворчал он, поправляя рубаху. — Глазенки бегают, руки трясутся. Нечего таким у котлов делать. На погребах велел все замки сбить да новые навесить, ключи только у меня на поясе звенят. А воду для варева теперь берем исключительно из малого колодца. Упросил Олега своих поставить. Теперь стерегут. У тех не забалуешь, муха без грамоты не пролетит!

Слушая это ворчание, невольно улыбнулся.

— Хвалю за усердие, — кивнул обоим, отодвигая опустевшее блюдо. — Я могу спать спокойно. Службу знаете твердо.

Утолив голод, взмахом руки отпустил верных стражей. Двери бесшумно закрылись, отсекая трапезную от остального дворца.

Оставшись в одиночестве, долго смотрел на подрагивающий язычок свечи. Полумрак сгущался по углам палаты. Физическая сытость не принесла ожидаемого покоя. Внутри холодком сворачивалась тревога. Дед Прохор со своими рубаками так и не вернулся с перехвата. Где они? Упустили гонцов? Напоролись на засаду?

Завтрашний день обещал стать еще тяжелее прошедшего. Земский собор надвигался неумолимо. Затушив свечу, поднялся из-за стола. Нужно было поспать.

Уснуть толком так и не вышло. Ворочаясь на постели, то и дело прислушивался к мерным шагам стражи за дверью. Рассвет раскрасил слюдяные оконца серым, выстудив спальню до легкой дрожи.

Откинув медвежью полость, я спустил босые ноги на холодные половицы. Ополоснул лицо ледяной водой из медного таза, прогоняя остатки рваного забытья.

В дубовую створку негромко, но настойчиво поскреблись. Сторож Игнат шагнул через порог, коротко поклонившись.

— Княже, гонец от родича твоего, Поздея. Загнал коня, сам едва на ногах держится.

— Давай его сюда! — приказал, накидывая на плечи домашний кафтан.

В покои ввалился запыленный ратник. Грязь на его сапогах успела взяться твердой коркой, грудь тяжело вздымалась. Рухнув на одно колено, он хрипло выдохнул:

— Дозволь слово молвить, Андрей Владимирович.

— Говори.

— Идут! Поздей с князем Скопиным-Шуйским к Москве подступают. Обоз велик, телеги груженые еле катятся. Казну Шуйских везут, почитай, выгребли все до самого донышка! К вечеру, али завтра поутру у застав будут.

— Добрые вести, — кивнул гонцу, бросив ему мелкую монету. — Ступай на кормовой двор, пусть тебя накормят от пуза и вина нальют. Заслужил.

В коридоре вновь послышались торопливые шаги. На этот раз Игнат пропустил вперед Елисея. Он выглядел непривычно собранным и хмурым.

— Андрей Владимирович. От патриарха люди пожаловали.

Брови сами поползли вверх.

— Святейший Иов зовет к себе, — добавил Елисей, понизив голос. — Срочно.

Вот и началось.

Одевшись и затянув пояс потуже, проверил, легко ли выходит кинжал из ножен. Времени на пустые тревоги не осталось.

— Вели седлать Черныша, — бросил на ходу, направляясь к выходу. — Едем к патриарху.

Покои святейшего в Чудовом монастыре встретили спасительным полумраком. Отгородившись толстыми стенами от мирской суеты, келья дышала покоем. Под сводчатым потолком витал легкий сизый дымок от кадила, успокаивая расшатанные бессонницей нервы. Контраст с гудящим, словно растревоженный улей, кремлем оказался разительным.

Старец Иов сидел в глубоком кресле. Услышав шаги, патриарх медленно повернул седую голову на звук.

— Проходи, княже. — Голос старика шелестел сухим листом, но каждое слово падало весомо. Опустившись на резную скамью напротив, склонил голову, принимая благодарность.

— Земной венец ты себе почти сковал, — продолжил Иов, опираясь сухими ладонями на подлокотники. — Но без духовного благословения он лишь кусок золота, пустышка. Собор тебя выберет, не сомневайся. Да только кто наденет на тебя шапку Мономаха? Я стар. Глаза застлала тьма, а дни сочтены. Церкви нужен новый пастырь. А тебе, будущий государь — крепкая опора на патриаршем престоле. Подобрал я приемников, как и говаривали.

Сцепив пальцы в замок, приготовился слушать.

— И кого посоветуешь, владыка?

— Исидор Новгородский, — не раздумывая произнес Иов. — Муж книжный, осторожный. Бурю чует за версту и умеет гнуться, аки ива на ветру.

Такой никогда не пойдет на открытый конфликт с троном. Понадобится пустить голландцев-протестантов торговать на Волгу или не ровен час взять в жены иноземку — новгородский митрополит найдет нужные строки в Писании, сгладит углы, успокоит паству. Идеальный, удобный пастырь.

Словно прочитав мои мысли, старец предостерегающе поднял костлявый палец:

— Но помни, Андрей Владимирович. Кто легко гнется перед тобой, так же легко согнется и перед твоим врагом. Случись завтра новая беда под Москвой, приди очередной самозванец — Исидор народ на стены не поднимет. Его слово — что пух на ветру.

Иов замолчал, давая время обдумать сказанное.

— А есть другой. — Голос патриарха зазвучал тверже, наливаясь скрытой силой. — Гермоген Казанский. Этот — что дуб тысячелетний. Он и Годунову перечил, и Дмитрию в глаза плевал, за что в опалу угодил.

Услышав это имя, я невольно подался вперед. Гермоген. Выйди такой человек на Лобное место, подними крест и скажи: «Андрей Старицкий — истинный царь от Бога», — и ни один самый родовитый боярин не посмеет пискнуть. Любой бунт захлебнется, не начавшись.

— Страшный человек, — пронзительно добавил Иов, всматриваясь в мое лицо. Старец откровенно тестировал, проверяя на прочность. — Возьмешь его — получишь щит непробиваемый. Но если сам оступишься… Если Русь святую под иноземцев положишь или от веры на волос отступишь — он первый тебя анафеме предаст. С ним, княже, не договоришься.

Келья погрузилась в тишину. Дилемма вырисовывалась предельно четкая. Удобная марионетка или могучий союзник, способный в любой миг превратиться в беспощадного судью? Покладистость Исидора прельщала. С ним можно смело перенимать европейский опыт, строить мануфактуры, не оглядываясь на догмы. С другой стороны фанатик, с которым трудно будет договориться.

Не успел я открыть рот, как Иов качнул седой головой.

— Но есть и третья сила, князь. Те, чье слово на Соборе весит не меньше моего. Зови давай, — повысил голос Иов. За дверью тут же послышались шаги, и через три минут дверь покоев отворилась.

На пороге возникла высокая, статная фигура в черном одеянии. Игумен Троице-Сергиевой Лавры. Настоятель богатейшего монастыря Руси он не претендовал на патриарший куколь, но именно он держал в руках ключи к голосам многих.

Шагнув внутрь, игумен степенно поклонился сначала патриарху, затем мне. В его цепком взгляде не было смирения — лишь холодный расчет политика, пришедшего выбивать свой интерес.

— Мир тебе, князь Старицкий, — произнес гость. Тон его не предвещал ничего хорошего. — Земский собор близок, и святые отцы видят в тебе защитника веры. Однако дабы голоса наши прозвучали в едином порыве, предстоит решить судьбу монастырских земель, кои царем Дмитрием отняты были… и обсудить участь инокини Ольги, в миру известной как Ксения Годунова.