Глава 13

Полумрак кельи давил на плечи. Тишина повисла тяжелая, томительная.

Игумен Троице-Сергиевой Лавры всем своим видом пытался подавить, вжать в резную скамью непререкаемым авторитетом. Старец Иов тем временем сидел в своем глубоком кресле совершенно неподвижно. Выцветшие глаза патриарха были полуприкрыты — он превратился в безмолвного, но предельно внимательного зрителя.

От такой неприкрытой наглости я на миг опешил. Забота о девичьей душе? Как же. Знаменитый настоятель богатейшего монастыря вдруг воспылал пастырской любовью к дочери Бориса Годунова.

Мой взгляд невольно скользнул по фигуре Иова. Пазл в голове щелкнул, складываясь в четкую картину. Без негласного одобрения, или хотя бы молчаливого попустительства старого патриарха этот в жизни бы не посмел открыть рот с подобными требованиями. Значит, это проверка. Решили прощупать на прочность. Посмотреть, можно ли вить веревки и диктовать свои условия, да и момент подобрали удачный, накануне Земского собора. Политика чистой воды.

Сценарий нужно было ломать немедленно. Иначе сожрут.

Сбросив маску почтительного юноши, я резко подался вперед. Спина выпрямилась, пальцы мертвой хваткой впились в деревянные подлокотники скамьи.

— Спасения души, говоришь? — глянул я на игумена.

Поднявшись, я поравнялся с высокой фигурой в рясе и пронзил его ледяным взглядом.

— А где же вы были, святые отцы, со своим милосердием? — процедил я, чеканя каждое слово. Звенящая ярость поднималась изнутри, обжигая горло. — Где была ваша забота о душах, когда мою родную тетку, Марию Старицкую, силой в монастырь бросили? Почему вы по своим кельям прятались да помалкивали, когда там же убивали ее дочь и мою племянницу?

Игумен побледнел. Губы дрогнули, он открыл было рот для ответа, но я не дал ему шанса вставить хоть звук.

— Что-то не припомню я ваших грозных речей в защиту невинной крови! — шагнув вплотную к нему, бросил я прямо в бородатое лицо. — Вы за убийцу молились! Вы ему долгих лет и здравия просили, покуда род Старицких под корень изводили! А теперь смеете просить у меня милости для его отродья?

Даже бесстрастное лицо Иова дрогнуло — старец явно не ожидал столь сокрушительного контрудара и прямого обвинения в пособничестве. Настоятель Лавры попятился, тяжело сглотнув.

— Слушай мое слово, — жестко припечатал я, ставя окончательную точку. — Ксению вы не получите. Она останется в Подсосенском монастыре, там, где сейчас и находится.

Тишина, наступившая после моей отповеди, казалось, звенела в ушах. Игумен стоял, хватая ртом воздух, словно выброшенная на лед рыбина. Его лицо пошло неровными красными пятнами.

Гнев схлынул так же стремительно, как и накатил. Эмоции — непозволительная роскошь, когда на кону стоит государство.

Краем глаза я уловил движение: старец Иов, до того сидевший неподвижной статуей, чуть подался вперед. Выцветшие глаза патриарха приоткрылись шире. Он почуял перемену в моем настрое и теперь жадно впитывал каждое слово, оценивая истинный масштаб личности вероятного государя.

— А что до земель, отнятых у святой обители… — Настоятель Лавры попытался спасти остатки достоинства. Голос его, правда, уже лишился прежнего громового звона.

Опустившись обратно на резную скамью, я вальяжно оперся локтем о подлокотник, всем видом демонстрируя готовность к конструктивному диалогу.

— Возврат монастырских вотчин — дело богоугодное, — миролюбиво согласился я, наблюдая, как в глазах игумена мелькнула надежда. — Но спешки не терпит.

Игумен нахмурился, сразу почуяв подвох.

— Предстоит поднять писцовые книги, владыка, — принялся я методично загибать пальцы, выстраивая перед ним стену. — Сверить каждую десятину. Одно дело, если пашни просто в казну отписали и они государевыми числятся. А коли покойный государь Дмитрий Иоаннович успел их ратным людям в поместья раздать? За кровь, пролитую на службе?

Выдержав небольшую паузу, позволил собеседнику осознать глубину проблемы.

— Мне прямо перед Земским собором у войска кусок хлеба изо рта вырвать? Чтобы дети боярские монастырских служек на вилы подняли? Нам бунт нынче ни к чему.

Священник недовольно зажевал губу. Возразить на железобетонную логику церковными догматами не выходило.

— И раз уж мы затеем столь масштабную проверку, — тон мой сделался обманчиво ласковым, — надобно все по закону и по совести устроить. Заодно и глянем по тем же писцовым книгам, как Троице-Сергиева Лавра, да и прочие обители свои угодья за последние годы прирастили.

Игумен заметно вздрогнул. Уверенность окончательно покинула его массивную фигуру.

— Проверим досконально, кто из бояр землицу добровольно на помин души отписывал, а у кого из вдов да сирот голодающих наделы за долги отбирали, — с вежливой, почти участливой улыбкой добил я настоятеля. — Посмотрим да посчитаем, святой отец. Согласны?

Взгляд игумена потускнел. Вместо легкой добычи он только что получил дамоклов меч полномасштабного аудита, нависший над монастырской казной.

— Оставим мирское до лучших времен, — сухо вмешался Иов. Глухой стук посоха о половицы разорвал тягостную паузу. Патриарх благоразумно решил спасти своего подопечного от окончательного разгрома. — Духовные нужды не терпят отлагательств. Церкви нужен новый пастырь, князь. Мы толковали о преемнике. Гермоген Казанский или Исидор Новгородский. Кого изберем?

Старец попытался вернуть контроль над партией, сузив мой выбор до двух заранее заготовленных фигур. Навязать свою игру.

— Дело великое, святейший, — покачав головой, я поднялся со скамьи. — Пастыря всея Руси вслепую не назначают.

Иов нахмурил кустистые седые брови.

— Приглашай их обоих в Москву, владыка. Да еще парочку толковых, уважаемых народом архиереев добавь, — распорядился я будничным тоном, ломая выстроенный кастинг. — Посмотрим на них в деле. Послушаем, какие речи они пастве на площадях говорить станут, как умы буйные успокаивать умеют. Устроим, так сказать, соборные смотрины.

Оправив полы кафтана, коротко, без лишнего подобострастия поклонился духовенству.

— Мир вам, святые отцы. Дела государственные ждут.

Шагнув за порог тяжелой дубовой двери, я оставил позади двух ошеломленных иерархов. Игумен не добился ровным счетом ничего, нажив лишь головную боль и страх. А мудрый старец Иов, полагаю, прямо сейчас осознавал одну простую истину: где на меня сядешь там и слезешь, и лучше договариваться полюбовно.

И подобного шантажа я не забуду, устрою приказ счетных дел и налоговую полицию в одном флаконе. Быстро забегают…

Драгоценное время до Земского собора было выиграно. Оставалось лишь правильно им распорядиться.

Оказавшись в своем кремлевском кабинете, я с наслаждением опустился в кресло. Дверь закрылась, отсекая дворцовую суету, и напряжение, принесенное из патриаршей кельи, начало отпускать. Здесь находилась его территория.

Афанасий Власьев возник на пороге почти мгновенно, в руках были грамоты. Сложив руки на животе, глава Посольского склонил голову и уже хотел начать что-то говорить, но я перебил.

— Афанасий Иванович, — обратился я, опираясь подбородком о сплетенные пальцы. — Отыщи-ка мне подьячего. Только не из твоих молчунов. Нужен самый бестолковый писарь во всем Кремле. Пьющий, болтливый, у которого язык за зубами не держится. Такой, что за лишнюю чарку готов чужую тайну на всю площадь выболтать.

Опытный царедворец лишь удивленно приподнял бровь, но уточнять ничего не стал.

Через четверть часа в кабинет втолкнули тщедушного, помятого мужичка с бегающими глазами. Митька-Свистун, как негромко отрекомендовал его дьяк, мелко трясся, комкая в руках засаленную шапку. Подьячий явно мысленно прощался с жизнью, гадая, за какие прегрешения его приволокли пред светлые очи Старицкого.

— Садись, Митрий. — Я радушно указал на лавку возле маленького стола. — Бери бумагу. Перо. Будешь писать государево дело великой важности.

Свистун судорожно сглотнул. Неуклюже взгромоздившись на край лавки, он дрожащими пальцами обмакнул гусиное перо в чернильницу. Я поднялся с кресла и заложил руки за спину, начиная размеренно вышагивать по кабинету.

— Пиши. «Мы, Великий князь Андрей Владимирович Старицкий… — диктовал я ровным, глубоким голосом, внимательно наблюдая за скрипящим пером, — указуем готовиться к Великим смотринам. Дабы выбрать достойнейшую из достойных, повелеваем созвать в столицу девиц из самых знатных родов…»

Перо замерло. Митька робко поднял глаза, не веря своим ушам.

— Чего встал? Пиши имена, — приказал я, чеканя каждое слово. — Перво-наперво пиши Рюриковичей корень:, Барятинские, Ляпуновы, Татищевых да Ржевских

На лбу писаря выступила испарина. Он, как человек приказной, прекрасно знал местнические расклады. Эти фамилии — высшая аристократия, богатейшие. Вписать их первыми значило признать их скрытые претензии на власть.

— Далее пиши Гедеминовичей, — продолжал вышагивать я, бросая короткие взгляды на потеющего Митьку. — Барятинских, Ухтомских.

С каждым новым именем пальцы подьячего дрожали все сильнее. Капли пота катились по его вискам. Он записывал названия родов, обладающих колоссальным влиянием. Выбор невесты из дома Барятинских обеспечил бы поддержку Юга, а союз с Ляпуновыми дал бы преданность рязанских сабель.

— Ну и старые московские роды добавляй, — присовокупил я, наслаждаясь производимым эффектом. — Тех, кто издревле государству служил. Шереметевых, Морозовых, Шеиных… и остальных по этому списку.

Я внутренне усмехнулся. На Земском соборе они костьми лягут за того, кто пообещал им такой шанс.

Убедившись, что грамота почти закончена, а Митька дошел до нужной кондиции — дышит тяжело, глаза безумные.

Я выдержал театральную паузу и с размаху ударил ладонью по столешнице.

Бах!

Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. Свистун подпрыгнул, выронив перо и ляпнул жирную кляксу на пергамент.

— Нет! Повременим! — рявкнул, резко выхватывая исписанный лист из-под носа опешившего писаря. — Негоже мне нынче смотрины устраивать, народ баламутить перед Земским собором. Вот как пройдет Собор — тогда и разошлем!

Скомкав черновик, грамоту бросил на стол.

— Пшел вон! — рыкнул я на Митьку. — И чтоб язык за зубами держал!

Подьячего сдуло из кабинета быстрее урагана. Дверь захлопнулась.

Власьев, все это время безмолвной тенью стоявший у стены, озадаченно пожевал губами. Сперва на его лице читалось искреннее непонимание. Но шестеренки в голове закрутились быстро. Взгляд дьяка внезапно прояснился.

— Да он… — восхищенно выдохнул Афанасий Иванович. — Он же… К вечеру уже во всех кружалах Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

— Именно, Афанасий. — Я опустился обратно в кресло, чувствуя приятную усталость от блестяще разыгранной партии. — Слух пойдет по Москве, как лесной пожар. А там и до нужных теремов доберется.

Власьев тихо рассмеялся, качая головой.

— Изящно, княже. Ох и изящно. Забегают, засуетятся…

— Так грамот не было. Я им ничем не обязан, — улыбнулся я, глядя на смятый комок пергамента. — Но услышав, сами меня кликать будут.

Улыбка Афанасия Власьева еще не сошла с губ, когда тишину кремлевского кабинета разорвал надсадный, тягучий скрип несмазанных осей. Тяжелый гул прокатился по брусчатке внутреннего двора, заставив слюдяные оконца мелко задребезжать в переплетах.

Оставив дьяка переваривать запущенную интригу со смотринами, я распахнул створку окна.

Внизу были распахнуты Спасские ворота, пропуская длинную вереницу подвод, укрытых грубой рогожей. Лошади хрипели, мотая мордами и роняя клочья пены на камни. Стража суетливо оттесняла зевак. Воздух наполнился гомоном десятков голосов, руганью возниц и лязгом оружия.

Обоз прибыл. Тот самый, за которым я посылал дядьку Поздея и Скопина.

Накинув на плечи легкий опашень, быстро миновал переходы дворца и спустился на Красное крыльцо. Навстречу по каменным ступеням уже поднимались двое.

Дядя Поздей выглядел так, словно его протащили волоком на аркане от самой Шуи. Лицо осунулось, приобретя землисто-серый оттенок дорожной пыли, глаза глубоко запали. Он ступал тяжело, волоча ноги и опираясь ладонью на ножны сабли, словно на клюку.

Следом, чеканя шаг, поднимался Михаил Скопин-Шуйский. На скуле молодого воеводы запеклась темная корка ссадины, богатый кафтан оказался безжалостно распорот на левом плече, обнажая звенья кольчуги. Но осанка оставалась безупречной.

— Добрались, — сипло выдохнул Поздей, едва переступив порог прохладных сеней, куда я жестом пригласил прибывших.

Стянув запыленную шапку, дядя бессильно рухнул на дубовую лавку. Приняв из рук подбежавшего служки ковш с квасом, он осушил его в три жадных глотка, расплескав половину на грудь.

— Выгребли мы их вотчину, — наконец прохрипел Поздей, утирая бороду тыльной стороной ладони. — До самого донышка выскребли. Мехов — амбары трещат. Утвари золотой, кубков, блюд — не счесть. И монеты взяли богато.

— Гладко прошло? — прищурившись, я окинул взглядом помятые доспехи командиров.

Дядя скрипнул зубами, массируя ушибленное колено.

— Какое там. Не поверили, даже собак на нас спустили. Опять же, кое-кто пытался воду мутить. Подговаривали охрану сундуки отбить, а нас порешить сонными. Но управились. Так еще и под Владимиром лихие люди путь преградили, пришлось прорубаться.

Поздей перевел тяжелый взгляд на своего спутника.

— Если б не князь Михаил, туго бы пришлось. Двоих зачинщиков лично разрубил. Своих же, боярских детей, что смуту поднять хотели. Кровью верность доказал.

Разговор стих. Настал момент истины.

Повернувшись, я шагнул к Скопину-Шуйскому. Передо мной стоял человек, который только что привез родовую казну — фундамент могущества многих поколений — прямо в руки того, кто низверг его семью. Загнал дядю в темницу. Уничтожил влияние клана. Любой другой затаил бы черную злобу, опустил глаза или начал подобострастно лебезить, вымаливая прощение для родни.

Михаил выдержал паузу. Ни затаенной ненависти, ни рабской покорности.

— Свое же гнездо разорил, князь, — негромко, чтобы слышали только мы трое, произнес я. — Добро дедовское мне в руки отдал. Не грызет совесть?

Скопин-Шуйский не отвел взгляда. Желваки на его лице дрогнули, пальцы сжались на эфесе, но голос прозвучал ровно:

— Дядя сам сжег наше гнездо, княже, когда поднял саблю на царя и вверг город в кровь. Мой род забыл о долге. — Михаил чуть вздернул подбородок. — Я сделал выбор. Принимай.

— Благодарю за службу, Михаил Васильевич. Все вернется сторицей, — посмотрел я в глаза Михаилу. Почти своему ровеснику. — И тебя, дядя. Пойдем глянем, чего там. — И мы направились обратно во двор.

Стража уже срывала грязные рогожи с телег. С глухим стуком откидывались тяжелые кованые крышки сундуков, обнажая тусклый, завораживающий блеск серебра, золотых чаш и собольих шкурок.

Тяжелая кованая крышка со скрежетом откинулась назад, ударившись о стенку телеги. Внутри тускло блеснуло серебро.

Талеры-ефимки, мелкая серебряная чешуя — все лежало вперемешку, набитое под самую верхушку. В соседних коробах, плотно перевязанных сыромятными ремнями, покоилась мягкая рухлядь. Густой, искрящийся на солнце соболиный мех, чернобурки, горностаи. Рядом громоздились ларцы с кубками, чеканными блюдами и окладами икон, усыпанными самоцветами. Родовая казна Шуйских, копившаяся десятилетиями, теперь лежала посреди кремлевского двора.

Поздей извлек из-за пазухи свернутый трубкой пергамент и протянул его мне.

— Роспись, — пояснил дядя, растирая шею. — Считали наспех, дабы время не терять. Звонкой монетой тут около тридцати тысяч рублев выйдет. А мехов, золотой утвари да камней… Без счета.

Цифры били наотмашь.

— Ей! — рявкнул я, не отрывая взгляда от серебра. — Власьева ко мне! Живо!

Афанасий Иванович возник на крыльце незамедлительно, словно караулил за дверью. Спустившись во двор, он степенно подошел к подводам. Его взгляд скользнул по открытым сундукам. На какую-то долю секунды маска невозмутимого царедворца дала трещину: глаза дьяка округлились, а тонкие губы беззвучно шевельнулись, подсчитывая примерную стоимость сваленного в кучу богатства.

— Принимай хозяйство, Афанасий, — скомандовал я, сворачивая черновую опись. — Нужна точная оценка. Все пересчитать и в книги занести. До последней полушки.

Власьев мгновенно взял себя в руки. Сцепив пальцы на животе, коротко поклонился.

— Эх, — горестно вздохнул он. Сделаем. Прикажу немедленно кликать подьячих с весами да счетами.

— Дядя. — Я перевел взгляд на Олега. — Выдели три десятка из полка. Пусть никого не подпускают и глаз не отводят. Пока Власьев учет ведет, головой отвечаете, чтоб к рукам переписчиков ни единой монетки не прилипло.

Олег хищно оскалился в бороду и положил ладонь на эфес сабли:

— Исполним, племянник. Муха не пролетит.

Под моим немигающим взглядом двор пришел в движение. Власьев, мгновенно преобразившись, начал раздавать команды подбегающим писцам. Заскрипели телеги, везя все эти богатства к подвалам Казенного приказа.

— Благодарю, уж отдыхайте теперича, вы свое дело исполнили, — обратился я к Поздею и князю Михаилу.

Оставшийся день пролетел, как и не было.

В кабинете плясали рваные тени от двух оплывших свечей.

Минувший день выжал досуха: изматывающая словесная дуэль в патриаршей келье, циничный спектакль с болтливым писарем, прием многотысячной казны. Пальцы сами собой тянулись потереть глаза. Хотелось рухнуть на лавку и провалиться в черную пустоту.

Тишину распорол тихий, но требовательный стук.

Сонную одурь сдуло мгновенно. Рука привычно скользнула к рукояти пистоля на поясе.

— Входи.

Дверь приоткрылась без единого скрипа. В мерцающий полумрак шагнул Федотко.

Пройдя к столу, он резким движением разжал кулак.

Дзынь!

По дубовой столешнице покатился тяжелый женский перстень. Огромный рубин хищно блеснул в свете пламени. Следом легла аккуратно сложенная грамотка из дорогой бумаги, намертво скрепленная алой сургучной печатью.

— Не сидится вдове государевой, Андрей Володимирович, — процедил Федотко, презрительно кривя губы. Голос его рокотал от сдерживаемой злобы. — Удумала чего-то. Слезку пустила, рученьки заламывала. Жалилась на горькую вдовью долю.

Казак с отвращением ткнул узловатым пальцем в рубин.

— Купить меня удумала. А письмецо велела тайно передать послу ихнему, Гонсевскому.

Откинувшись на высокую спинку кресла, я впился взглядом в лицо Федотко. Марина так ничего и не поняла.

— Золотом светит, глазками стреляет. — Федотко хищно оскалился, хлопнув себя широкой ладонью по груди, прямо поверх кафтана. — Не ведает, что у меня под рубахой твое клеймо выжжено. До самых ребер!

Схватив перстень, я резким щелчком отправил его обратно через стол.

Казак поймал драгоценность на лету, не дрогнув лицом.

— Заслужил, Федот. Считай честным трофеем. Жинке подаришь, как свадебку сыграешь.

Он с достоинством поклонился, пряча перстенек. Отступив в густую тень у дверей, он мгновенно превратился в безмолвного, готового к прыжку цепного пса.

Подвинув к себе запечатанный листок, я подцепил ногтем сургуч. Печать с гербом Мнишеков сухо хрустнула, ломаясь надвое. Развернув послание, склонился над свечой.

Глаза жадно впились в убористые строчки, выведенные изящным почерком на польском.