Глава 11

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля. Идея была великолепной.

— Тетушка… — искренне, с глубоким уважением произнес я. — Задумка твоя воистину прекрасна. Но… официальные грамоты мы рассылать не будем.

Она нахмурилась. Торжествующая улыбка разом померкла на ее лице, уступив место властному раздражению.

— Это еще почему?

— Решил сыграть тоньше. — Я подался вперед, опираясь локтями на дубовую столешницу. — Что написано пером, тетушка, не вырубишь топором. Грамота с моей печатью — это обязательство. Если разошлю их сейчас, я намертво свяжу себе руки. А вдруг мне понадобится переиграть расклад? Обратно бумагу уже не вернешь.

— И что ты предлагаешь? — прищурилась она, скрестив руки на груди. — Щука сама в руки не пойдет.

— А мы дадим им наживку. Но так, чтобы на мне не повисло это ярмо. — Я усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Завтра с утра я велю позвать подьячего. Найду самого болтливого. Такого, у которого язык без костей, кто за чарку вина мать родную продаст, а уж чужую тайну — и подавно.

Тетка непонимающе свела брови, но перебивать не стала, внимательно слушая.

— Я посажу его прямо здесь, за этот стол, — продолжил я, указывая на пустующее место. — Мы с ним с великой торжественностью составим грамоты о Великих смотринах.

Я сделал театральную паузу и резко хлопнул ладонью по столу, заставив пламя свечи испуганно метнуться в сторону.

— А потом я резко передумаю! Скажу: повременим. Не гоже мне сейчас смотрины устраивать, народ баламутить. Вот как Земский собор пройдет — тогда и разошлем. Заберу у него бумаги и выставлю вон.

Глаза тетки Марии начали расширяться по мере того, как до нее доходила суть моей комбинации.

— Да этот писарь… — восхищенно выдохнула она, подавшись ко мне. — Он же ж… К вечеру уже во всех кабаках Китай-города шептать будет, кому грамоты о смотринах писаны!

— Именно! — довольно кивнул я. — Слух пойдет по Москве как лесной пожар. А там и до тех, до кого надо, дойдет. Да и остальные забегают, у кого дочки есть на выданье.

Я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь красотой схемы.

— Они будут рвать глотки моим врагам и биться насмерть за призрачную надежду, основанную на слухах. Но при этом я им ничем не обязан. Грамоты никуда не уходили, печати не ставились.

Тетушка смотрела на меня долго, не мигая. В ее глазах читался почти мистический трепет пополам с гордостью за породу.

— Ты страшный человек, Андреюшка, — наконец тихо произнесла она, и в ее тоне прозвучала высшая похвала, на которую она была способна. — Истинно государь. Бояре и не поймут, как сами себе петлю на шею накинули, в кулаке иродов этих держать будешь.

Она удовлетворенно откинулась на спинку кресла, но торжество на ее лице вдруг сменилось задумчивостью. Тетка прищурилась, барабаня сухими пальцами по столу.

— Хитрость твоя превелика, племяш. Но давай дальше смотреть. Собор пройдет. Изберут тебя. А дальше-то что? Смотрины все одно играть придется, народ не поймет. И кого из этих двадцати лебедушек ты под венец-то поведешь? Придется решать.

Я тяжело вздохнул, взял кубок, налил туда сбитня и сделал большой глоток, смачивая пересохшее горло. Поставил кубок на стол и посмотрел тетке прямо в глаза.

— Никого, тетушка. Ни одну из них я на брачное ложе не поведу.

Марфа аж привстала, ее многочисленные перстни глухо звякнули о дубовую столешницу.

— Да ты в своем ли уме⁈ — ахнула она. — Я тебе соль земли собрала! Кровь чистейшая!

— А мне не нужен этот цвет, — жестко отрезал я, не повышая голоса. — Что даст мне брак с любой из наших боярышень? Да, ее род встанет за меня горой. А что потом?

Я начал методично загибать пальцы.

— Первое. Как только отыграем свадьбу, новоиспеченные родственнички — все эти дядья, братья, племянники — тут же потянут руки к казне. Потребуют себе воеводства, хлебные места в приказах, в Думе. И мне придется им уступать и задвигать в сторону людей дельных, проверенных кровью, чтобы посадить на места непонятно кого.

— Так испокон веку заведено… — попыталась возразить Марфа, но я не дал ей договорить.

— А я не хочу, как заведено! — Мой голос лязгнул металлом. — Второе. Они начнут кичиться тем, что они царевы родичи. Вспомни Нагих! Оборзели вконец, берегов не видят.

Я наклонился вперед, тяжело опираясь о стол.

— Третье. Я этого кумовства и воровства терпеть не стану. Начну их жестко укорачивать, бить по рукам, а самых борзых — на плаху отправлять или по монастырям распихивать. Как думаешь, понравится это царской родне? Они лютую злобу затаят. Начнут тайные козни строить. А если у меня от их девки к тому времени уже наследник родится? Это же прямая угроза моей жизни и трону! Яд в кубок — и вот уже правит царица-матушка при малолетнем сыне, а за спиной все ее прожорливое семейство.

Тетка молчала, плотно сжав тонкие губы. Крыть ей было нечем. Она сама знала змеиные повадки московского боярства как свои пять пальцев. Да и семейную историю.

— И наконец. — Я разжал кулак. — Разлад в семье. Жена окажется меж двух огней: мужем и своей кровной родней. Начнутся слезы, упреки, истерики. Змеиное гнездо прямо в моей собственной спальне. Нет, тетушка. Мне этого даром не надобно.

— И кого же ты тогда рядом с собой посадишь? — глухо спросила она, опускаясь обратно в кресло.

— Мне, тетушка, опора на один род не нужна. Я сам по себе сила, — спокойно посмотрел я на нее. — Привезу невесту из-за моря. Из дальней страны. Заморскую принцессу.

— Иноверку⁈ Еретичку⁈ — Инокиня Марфа истово, широко перекрестилась, с ужасом глядя на меня.

— Окрестим. Примет веру православную, никуда не денется, — отмахнулся я. — Подумай сама, какие в том выгоды великие! Брак с чужеземной кровью даст нам международные союзы, новые торговые пути, оружие и надежных союзников. А если и нет, ничего страшного.

Я обошел стол и встал рядом с ее креслом.

— Но главное не это. Главное то, что она приедет в Москву. Без алчных дядюшек и завистливых братьев. У нее здесь не будет никакой поддержки. Ни единого родственника. На нее будут смотреть косо, с подозрением, как на чужачку.

Я усмехнулся, представляя эту идеальную, с точки зрения безопасности, картину.

— И что ей останется делать в чужой стране, среди чужих людей? Ей придется прижаться ко мне. Только во мне она будет видеть свою единственную защиту и опору. Без меня она здесь никто, ее живьем сожрут. Поэтому будет предана семье — нашей семье. Ей придется стать моей тенью, полностью разделять мои мысли и поддерживать мою политику. Она будет верной соратницей и матерью моих детей.

В кабинете воцарилась тяжелая, густая тишина. Тетушка смотрела перед собой невидящим взглядом. В ее душе вековые боярские предрассудки отчаянно бились с безупречной, ледяной логикой абсолютной власти.

Она медленно кивнула, признавая мое превосходство в этой партии.

— Жесток ты, Андрей. И расчетлив, — прошептала она. — Страшно мне от твоих задумок, а ведь понимаю, прав ты. Кругом прав. Заморская так заморская.

Она уставилась в стену невидящим взором, о чем-то задумавшись, а я и не мешал. Только выдохнул, тяжело мне давались с ней разговоры, каждый раз как по минному полю.

— Значит так, слушай меня и запоминай, — властно начала Мария, постукивая пальцем по столу. — Прямо сегодня назначь верного кравчего, чтоб за всем столом твоим следил. Чашников надежных поставь, чтоб ни одна чужая рука к кубку не тянулась. А главное — отведчиков заведи!

— Кого? — переспросил я, хотя уже догадался.

— Отведчиков! Людей, кто перед тобой еду и питье пробовать будет. Чтобы на твоих глазах кусок откусили да сбитень пригубили. И покуда они не проглотят и живыми не останутся — чтоб ни крошки в рот не брал! Понял меня? Без отведывания тебе теперь и дышать опасно!

Ну да, я ж остановился на полумерах, что готовят намоем подворье и сюда несут. Безопасность нужно было выводить на иной уровень еще вчера.

— Понял, тетушка. Спасибо, что носом ткнула. Я и впрямь запамятовал. Сегодня же займусь.

Тетушка удовлетворенно кивнула, откинувшись на спинку кресла.

— Вот и славно.

— Ну, коль мы разобрались, расскажи, тетушка, что на улицах деется, чего слышишь? — спросил я.

Она довольно усмехнулась.

— Улицы гудят, Андреюшка. Гудят так, что колоколов не надо, — с нескрываемым удовольствием доложила она. — Я ведь каждый день на паперти милостыню раздаю. А нищие да юродивые, они за копеечку малую да за кусок хлеба все донесут. У них уши везде.

Она наклонилась поближе, понизив голос, хотя в кабинете мы были одни.

— Скоморохами да песенниками каждый алтын сполна отработали! На всех торгах, на площадях да по кабакам ватаги распевают о славном князе Старицком. А уж после службы…

Тетка благоговейно перекрестилась на красный угол.

— Когда ты святыни патриарху передал, только и разговоров на посадах было, что о Божьих дарах да о грядущем Земском соборе. Люди прямо говорят: сам Господь князю Старицкому благоволит! Так что почва для Собора у тебя вспахана да удобрена, племяш. Сей — не хочу.

— Это славно. — Я искренне улыбнулся, чувствуя, как тяжелый камень падает с души. — Значит, не зря старались. А сама-то ты как, тетушка? Как тебе живется?

— Ох, и не спрашивай! — в сердцах махнула она рукой. — Спасу нет от этой… Нагой!

Я удивленно приподнял бровь:

— Ведет себя и вправду будто ровня нам… Даже голову не клонит, все фыркает…

Я слушал эти по-бабьи ворчливые жалобы, и на моем лице сама собой расплывалась широкая, искренняя улыбка.

— Не гневайся, тетушка, — мягко произнес я, накрывая ее сухую, унизанную перстнями ладонь своей. — Потерпи немного. Даю тебе твердое слово: как только Собор пройдет, я эту проблему решу. Ушлю Нагую куда-нибудь подальше с глаз твоих. Скажем… в Горицкий монастырь на Белоозеро. Там места глухие, комариные, самое то для смирения гордыни. А ее светлые покои тебе отдадим. Будешь полноправной хозяйкой.

Глаза тетки мстительно блеснули. Ей эта перспектива явно пришлась по душе.

— Хорошо. — Она довольно кивнула и, кряхтя, поднялась с лавки. Расправила тяжелые складки своей черной рясы. — Пойду я.

Она шагнула ко мне вплотную и размашисто перекрестила.

— Спаси и сохрани тебя Господь, Андреюшка. И помни, о чем мы толковали. Первым делом — отведчиков поставь. Чтоб ни глотка без их пробы! А как разберешься с этим, зови своего болтуна.

— И тебе всего доброго, тетушка. И спасибо за все, — искренне ответил я.

Тяжелая дубовая дверь за теткой закрылась, отсекая меня от политических интриг и монастырских дрязг. Я остался один в тишине кабинета. Начало дня выдалось тяжелым, жрать хотелось неимоверно.

— Эй, кто там! — крикнул я в приоткрытую дверь. — Накрывайте в малой трапезной! Да позовите ко мне дядю Олега, Елисея и Прокопа. Живо!

Спустя час малая трапезная палата, скрытая от посторонних глаз и ушей, наполнилась густым, дразнящим ароматом.

Стол, однако, был накрыт истинно княжеский, не терпящий суеты. Слуги бесшумно, стараясь не отсвечивать, метали на вышитую скатерть истекающую золотистым жиром стерляжью уху, блюда с жареными перепелами и тетеревами, пузатые кулебяки, в которых слоями томились мясо, рыба и грибы. В тяжелые кубки полился густой, выдержанный годами мед и терпкое, рубиновое вино.

Я же оглядел это пиршество, и в голове проскочили слова тетки о кравчем и отведчиках.

— Ну, — усмехнулся я, поднимая кубок. — За то, что живы будем!

Дядя Олег с удовольствием приложился к меду, крякнул, утер усы тыльной стороной ладони и, отломив здоровенный кусок горячего пирога, вдруг расхохотался. Да так, что чуть не поперхнулся.

— Ох, племяш, не могу… — выдавил он сквозь смех, утирая выступившую слезу. — Вспомнил тут. Вчера на Замоскворечье был, вся улица животы надорвала!

Елисей с Прокопом замерли с ложками над ухой, с интересом уставившись на дядю.

— Иноземцы, немчура, решили, значит, чистоту блюсти. Сунулись в нашу баню. — Дядя Олег снова зашелся смехом, его широкие плечи так и тряслись. — Говорят, разделись, залезли на полок. А банщик ковшиком на каменку плеснул, пару поддал, да с радостным рыком как начал их березовыми вениками охаживать!

Мы переглянулись, уже предчувствуя развязку, и на лицах заиграли улыбки.

— Так эти басурмане решили, что их в пыточную заманили! Заверещали на своем тарабарском, дверь с петель снесли и выскочили на улицу в чем мать родила! Голышом, красные как раки, орут, крестятся неумело! Двое с перепугу прямо в Москву-реку сиганули, а один в лужу свиную у кабака нырнул! Бабы на торгу со смеху чуть не померли, до сих пор судачат, какие у иноземцев… достоинства скромные!

Трапезная взорвалась хохотом.

Елисей сделал глоток меда и с усмешкой добавил:

— Басурмане дикий народ, наших обычаев не знают. А вот свои дураки — это беда страшнее. Вчера в Китай-городе сам видел, хоть в летопись заноси.

Он выдержал интригующую паузу.

— Улочка там есть одна, узкая да грязная, не разминуться. И надо же было такому случиться — въехали в нее с разных концов два молодых боярских сынка верхами. Столкнулись нос к носу. Ни объехать, ни развернуться. Одному назад надо. А уступить — значит честь уронить!

Елисей хмыкнул, покачав головой.

— Уперлись. Ни тот ни другой дорогу не дает. За сабли хватаются, друг на друга зенки пучат, орут: «Мой дед твоего деда на пиру обносил!» Так и просидели в седлах друг напротив друга… до самого вечера! Княже!

— Да ладно⁈ — не поверил Прокоп, отсмеявшись.

— Истинный крест! — Елисей развел руками. — Сидели бы и дальше, да только кони под ними устали стоять. А грязища там по колено. Кони их разом вздохнули, подогнули ноги, да и легли брюхом прямо в эту самую жижу, вместе с седоками! Пришлось вытаскивать потом за шкирки из лужи. Вылезли перемазанные с ног до головы, воняют как свиньи, кафтаны хоть выжимай… Зато честь родовую не уронили!

Тут уж я не выдержал. Запрокинув голову, я искренне, до слез, до колик в животе хохотал.

Поднял кубок и сделал глубокий глоток. Окинул взглядом малую трапезную. Дядя Олег, вытирающий слезы кулаком, Елисей, пытающийся продохнуть, и Прокоп, который с первого дня в этом мире со мной.

«Вот! И тетка мне сватает сестер этих кретинов! Да они страну в луже утопят, лишь бы не уступить» — промелькнуло в голове.

Когда отсмеялись и кубки опустели, я почувствовал, что мне нестерпимо нужен свежий воздух.

Поднялся из-за стола, на мне тут же скрестились их взгляды, я же просто махнул рукой и пошел на выход. Дядя тут же поспешил за мной.

Вышел на улицу, и в глаза ударило палящее июльское солнце. Я невольно зажмурился, подставляя лицо горячим лучам, и с наслаждением потянулся, разминая затекшую спину.

Спустившись во двор, я неспешно пошел мимо палат. Моя охрана, возглавляемая дядей, пристроилась следом, тактично держась на шаг позади, чтобы не нарушать мое уединение. Прогулка привела меня в небольшой сад, яблони тяжело клонились к земле под весом наливающихся соком плодов. Воздух здесь стоял густой, почти осязаемый, пьянящий. В нем причудливо смешались дурманящий медовый аромат цветущей липы, жар нагретого солнцем древнего белого камня Успенского собора, сухая дорожная пыль и теплый, уютный дух свежеиспеченного хлеба, тянущийся со стороны кормовых дворов.

Погуляв немного по саду, я двинулся дальше.

Кремль гудел, как растревоженный, но довольный муравейник, и я шел прямо сквозь эту мирную суету, жадно впитывая ее в себя. Навстречу пробежала стайка чумазых поварят, со смехом таща огромные плетеные корзины с зеленым луком и репой. У колодца звонко, на всю площадь, переругивались румяные сенные девки, то и дело со взвизгиванием плеская друг в друга студеной водой из ушатов. На завалинке у здания Разрядного приказа, разомлев от летней жары, откровенно дремал старый дьяк, надвинув шапку на самые брови. А чуть поодаль, в пыли, носилась ватага мальчишек — то ли боярских, то ли стрелецких сыновей. Они отчаянно лупили друг друга деревянными саблями, с азартом играя.

Я смотрел на это, и на душе становилось тепло. Они смеялись, ругались, спали на солнцепеке.

Но Кремль — это все же твердыня, и потому в мирной картине то и дело проступали реалии времени.

Из дальнего угла двора, где курились дымом кузницы, доносился тяжелый, размеренный лязг пудовых молотов.

Остановившись, я оглянул эту пеструю, шумную, пахнущую потом, липой и раскаленным железом толпу.

Вот она. Моя страна.

В стороне где-то заорал петух, сломав всю идиллию, я горько вздохнул, пора было вновь заняться делами.

— Эй, Петрушка! — Я властно взмахнул рукой, подзывая одного из сторожей.

Парень, заслышав окрик, тут же сорвался с места и в три широких шага оказался передо мной, вытянувшись в струну.

— Слушай меня внимательно. Найди перво-наперво дьяка Афанасия Власьева. Затем Василия Бутурлина. Далее, — голос мой зазвучал жестче, — князей Воротынского и Волынского. Скажи, дело первостепенной важности. Затем дуй на подворья к князьям Ивану Никитичу Одоевскому и Ивану Андреевичу Большому Хованскому. Их тащи обязательно, хоть из-за обеденного стола, хоть из бани.

— И последнее. — Я выдержал паузу. — Разыщи выборных людей от Нижнего Новгорода. Кузьму Сухорука и Савку Кожицу. Их тоже ко мне. — В помощь себе возьми парочку сторожей.

— Исполню Андрей Владимирович, — бросил он, уже бегом направившись в сторону конюшен.

— Дядя, а ты найди Елисея, пока он далеко после обеда не убежал, и тоже в кабинет, — глянул я на родича.

Олег тут же кивнул, и я направился в палаты. Пора провести малый совет.