Дом Лотов был всегда открыт для соотечественников Мирры, как для просто приезжавших гостей, так и для эмигрантов, переселившихся во Францию. К примеру, в 1913 г. молодая чета принимала русского историка Николая Кареева[661], который, впрочем, произвел на Лот-Бородину не лучшее впечатление:
Кареев <…> завтракал у нас в воскресенье и просидел до 5ти часов! Надо сознаться, он мало интересен и уж слишком затянут: ни о ком и ни о чем не высказывает своего мнения, только все слушает и предлагает вопросы. Диди показывает ему Сорбонну, дал свои брошюры <…> и вообще был очень внимателен[662].
Собрания в доме Лотов были неформальными и светскими, тем не менее они сыграли существенную роль в интеллектуальной и культурной жизни русской эмигрантской среды во Франции. Хотя они «не носили строго церковного характера, их отличал повышенный интерес к религиозным и духовным проблемам»[663]. У Мирры и Фердинанда Лотов бывали также другие русские философы и историки (см. гл. IV), среди прочих Михаил Ростовцев, Лев Карсавин, а также Георгий Федотов[664], которому Лоты помогли получить французскую визу по ходатайству его учителя И. Гревса[665]. Лот-Бородина способствовала реализации (неосуществленной) Федотовым замысла издать по-французски его книгу, вероятнее всего, «Святые Древней Руси»[666], которую впоследствии оценивала как «превосходный труд», добавляя при этом: «К сожалению <…>, дав ряд художественных портретов, увлекся психологически-субъективной их оценкой не без некоторого крена в сторону “евангельского” (или кенотического) протестантизма»[667]. В письме к Жаку Маритену Лот-Бородина замечала, что никто не возьмется делать очень трудный перевод работы Федотова, не будучи уверенным в том, что книга будет опубликована. По ее словам:
В случае необходимости Федотов может представить м[есье] ван дер Меру[668] выдержку из своего «Введения», переведенного и отредактированного для французской публичности, и кроме того, несколько весьма точных указаний, касающихся правил канонизации в Православной Церкви. Точно так же, что касается списка святых, о котором пишет автор, я могу теперь Вас заверить: патриарх Фотий, будучи греком, не имеет ничего общего с русской святостью, гораздо более евангельской, осмелюсь сказать, более человеческой, чем созерцательная аскеза византийцев, которой я сейчас как раз занимаюсь[669].
В том же письме Лот-Бородина договаривалась о встрече Маритена с Федотовым в издательстве «Desclée de Brouwer» «на следующей неделе в любой день, кроме вторника», обещая:
Федотов <…> может кое-что подготовить и, если он пожелает, я могла бы его сопровождать, хотя моя роль, как мне кажется, сейчас закончилась. Теперь должен действовать он, чтобы его [работу. – Т. О.] приняли, на что я надеюсь[670].
В следующем месяце Лот-Бородина сообщала, что Федотов под ее руководством закончил перевод «Введения» в проблему канонизации в греческой Церкви, в котором он рассматривает этот вопрос «с ожидаемой широтой», после чего вышлет его ван дер Меру[671]. При этом она замечала, что во Франции «как трава» растет «легкая» художественная литература, а серьезные исследования в области патристики, которой занимается также она сама, в эти трудные времена откладываются «на потом»[672]. Действительно, ни перевод книги Федотова, ни книга Лот-Бородиной «От любви профанной к любви сакральной», над которой она работала в то время (см. гл. II), в 30-е гг. так и не вышли.
Лот-Бородина принимала самое активное участие в жизни русской общины в Париже, особенно после «великого исхода кающихся марксистов»[673], как она называла эмиграцию русских религиозных мыслителей, ранее примыкавших к социал-демократическому движению. В 1920 г. она стала одной из основательниц и участниц Русской академической группы[674]. В феврале по адресу 16, rue Sorbonne, 5e состоялось организационное собрание, в котором кроме М. И. Лот-Бородиной приняли участие Е. В. Аничков, П. П. Гронский[675], В. В. Дюфур[676], С. И. Карцевский[677], Н. М. Могилянский[678], С. Г. Попич[679], С. И. Метальников[680], М. И. Ростовцев и Ю. Ф. Семенов[681], а с французской – Поль Буайе[682], Жюль Патуйе[683] и Эмиль Оман[684]. 14 мая 1920 г. считается днем формального основания Русской академической группы, которая ставила перед собой следующие задачи: «тщательный учет русских ученых за рубежом и изучение их положения (1); организация научных обществ в каждой стране (2); выявление возможных вакансий в каждой стране, которые могли бы занять русские (3); рекомендация русских ученых для занятия этих вакансий (4); сбор и распространение помощи между учеными и научными проектами (5); обеспечение учебных и научных заведений книгами и журналами (6)»[685]. Позже к Русской академической группе присоединятся Лев Шестов, Н. А. Бердяев и другие видные мыслители-эмигранты. Лот-Бородина также состояла членом Союза русских писателей и журналистов. Она была близко знакома с дочерью Плеханова Лидией[686] и дружила с выдающимся французским славистом Андре Мазоном. Пользуясь оказиями, когда Мазон бывал в командировках в СССР, Лот-Бородина передавала через него письма сестре Инне Любименко[687].
Василий Зеньковский в своих воспоминаниях делился своими впечатлениями от общения с Лот-Бородиной:
Беседовать с М. И. очень утомительно, ее речь – это целый каскад всегда интересных, но быстро мелькающих мыслей. Говорит М.И. очень быстро, слушать других не умеет, и это затрудняет общение с ней. Помню, как-то она выразила желание сделать какой-нибудь доклад на Высших женских богословских курсах[688]; устроить ей это не удалось из-за несовпадения учебных часов (М.И. удобно лишь днем, курсы же действуют вечером). Но вот что странно <…>: не нашлось желающих послушать ее! И это невнимание к ней не случайно, она сама создала себе репутацию беспокойной проповедницы своих идей, способностью замучить пестротой своих мыслей. И наоборот: пишет она ясно, толково, последовательно[689].
Эрудицию и живость ума Лот-Бородиной отмечала также Зинаида Гиппиус, которая вспоминала встречу с ней у Татьяны Манухиной, состоявшуюся 11 апреля 1934 г.:
Мы условились, что я приду в среду, когда у меня будет Мирра Лот (давно было назначено). И чтоб пораньше. Я пришла. Там сидела еще Татищева[690]. Ну – бесконечная болтовня Мирры (кладезь учености) и всякие «переводные» дела. <…> Дорогой говорили <…> о Мирре[691].
Мирра Лот-Бородина принадлежала к миру русского зарубежья, но не эмиграции. Долго живя во Франции, она полюбила ее как свою вторую отчизну. Для Лот-Бородиной любые проявления национализма были неприемлемы. Отсюда вытекала довольно резкая оценка некоторых идей матери Марии (Скобцовой), которой она восхищалась и даже помогала в столовой для бездомных, но которая, по ее словам из письма к Бердяеву, была склонна к утопическому идеалу прошлого:
С глубоким удовлетворением выслушала Ваш доклад на Конгрессе Прав[ославной] культуры и очень жалею, что не могла присутствовать на прениях. Но перед этим было тягостно слушать эпигонов русского мессианизма, претендующего на «воплощение Христа новым Израилем», как выразилась мать Мария. – Человек она замечательный в своем роде, только вечный дилетант-импровизатор со слишком узким славянофильским кругозором. Сама я слишком давно порвала со старой родиной, чтобы иметь право голоса в этом сложном и жгучем вопросе[692].
В 1933 г. Лот-Бородина приняла участие в съезде Лиги православной культуры, посвященном проблеме национализма, отмечая, что «христианство, увы, трудно связать с политикой, небесный Град с земным.»[693].
Сложные, преимущественно полемические отношения связывали М. И. Лот-Бородину с И. А. Буниным. Она прислушивалась к его мнению, поскольку в 1922 г. сообщала, что ее работа о Тристане была «много переделана заново после критики Бунина»[694]. В том же 1922 г. Бунин благодарил Лот-Бородину за присылку ее «чудесной книги», продолжая: «очень жалею, что у Вас осталось такое мрачное впечатление обо мне. Смею Вас уверить, что я совсем не жесток и не холоден»[695], а в следующем письме оправдывался: «и я люблю радость, жизнь, творчество, а не смерть и не нирвану, но моя ли вина, что столько тьмы на земле!»[696] Лот-Бородина особенно переживала по поводу состояния духа нобелевского лауреата, о чем писала С. Л. Франку:
Относительно бунинского стиля, Вами цитируемого, «душа строга», сказано, конечно, прекрасно, но к[а]к совместить сие с тем глубинным падением престарелого автора, к[ото]рый являет пример совершенно обратного, словно утратив для себя и в себе самое понятие духовного начала? Мне с разных сторон говорили, что Б[унин] дико ведет себя, и это подтверждают мои личные былые впечатления. Весьма прискорбно, ч[то] р[усские] зарубежные писатели так ударяют лицом в грязь, между тем как советские открыто щеголяют своими добродетелями и в частной жизни[697].
В целом Лот-Бородина считала Бунина «самым аморальным и неверующим из писателей»[698] и по этой причине возмущалась публикацией в «Вестнике РСХД» его «Путевых заметок» о путешествии в Святую Землю, состоявшемся в 1907 г. В 1921 г. она писала «критическую статью»[699] о Бунине для французского журнала, но о публикации ничего неизвестно.
Лот-Бородина также критически отнеслась к работе Дмитрия Мережковского «Иисус Неизвестный». По ее словам, это
Неправильное] название, ибо ничего нового к земному лику Христа автор не прибавляет – к счастию. Меня поражает, с одной стороны, сила его религиозно-христ[ианской] интуиции, с другой, при огромной начитанности автора, его невежество в области патристич[еской] теологии и полное непонимание догмата в его философ[ском] аспекте. Отсюда «покушение негодными средствами» на историч[ескую] Церковь, а также иногда «ломание в открытые двери»[700].
В 1935 г. Лот-Бородина опубликовала в журнале «Путь» довольно резкую рецензию на вышеуказанную книгу Мережковского[701], в которой со всей строгостью высказала свое мнение относительно богословских компетенций автора:
До основного ядра христианства Мережковский до сих пор не проник, ибо не вырвался из-под гипноза бездны, его влекущей издавна. Главное, не знает и не хочет знать автор трехтомного профетического синтеза о Христе Иисусе ни творений вселенских учителей с их глубокомысленной и всеобъемлющей догматикой, ни духовного опыта святых отшельников, ни всей церковной традиции, ни литургии, неотделимой от последней. <…> Доверяя сомнительным авторитетам, почти всегда Преданием отвергнутым, или собственному чутью, также далеко не безупречному, Мережковский творит апокрифически свою христианскую легенду, почему-то ожидая, что она станет нашей. Что же представляет эта легенда, где столько огня, вдохновения и страсти, мысль порой уничтожающей? Перед нами мистерия без таинств, религия без Церкви, точно семя, плода не приносящее, ибо нет на нем благословения; Евангелие вне искупления, и благодати лишенное… Все христианство здесь как бы не имеет стержня, позвоночника, оно только эмоционально[702].
Лот-Бородина обвиняла Мережковского не только в отсутствии верности церковной традиции, но и в эзотеризме, искажении христианских догматов, отрицании тайны Божества, Его непостижимости, а также синкретизме. Она не была одинока в своих суждениях и сообщала, что ее «защиту Церкви против М[ережков]ского» «весьма одобрил» владыка Евлогий[703].
Особо стоит сказать о личных и творческих контактах Лот-Бородиной с русскими философами-эмигрантами, однако ввиду объемности и важности этого вопроса мы подробно рассмотрим его в четвертой главе.