Помимо научной и религиозной деятельности, Лот-Бородина активно занималась благотворительностью. Как вспоминала Тамара Милютина, участница Русского христианского студенческого движения,

одной из самых больших энтузиасток нашей «Столовой для безработных» была Мирра Ивановна Лот-Бородина. Лектор Сорбонны, сотрудница религиозно-философского журнала «Путь», жена французского академика – очень своеобразная, с добрым, просто горящим сердцем. Несмотря на то, что ее муж был француз, Мирра Ивановна осталась настоящей русской. Она часто появлялась у нас, привозя деньги или новый, придуманный ею план действий[704].

Особенно трудными были 1931–1932 гг., когда в Париже

безработица была в самом разгаре. Заводы и предприятия освобождались от ненужной им рабочей силы – преимущественно от русских. Перестав зарабатывать и не имея на чужбине никаких корней, они очень быстро оказывались под открытым небом. Станции метро на ночь закрывались, поэтому ночевать приходилось на скамейках бульваров или под арками мостов, у самой воды[705].

Лот-Бородина с ее отзывчивостью не могла остаться в стороне. По ее признанию,

столовая 10, B^d Montparnasse и общежитие Матери Марии Скобцовой – два адреса, ставшие близкими моему сердцу. Т. к. невозможно жить по-христиански только богословствуя, то я сейчас много времени уделяю заботам о наших несчастных безработных. Своих средств мало, поэтому я кликнула клич по франц[узским] знакомым и надеюсь выручить довольно крупную сумму, главное, получила много приличного платья и обуви, даже мужской[706].

Одним из таких французских знакомых был известный социолог, племянник Э. Дюркгейма Марсель Мосс[707], которому Лот-Бородина писала от имени «Комитета помощи русским безработным», пытаясь найти для них «любое помещение», «какой-нибудь барак»[708].

Лот-Бородина не только сама живо реагировала на любые потребности, как духовные, так и материальные, но и привлекала к содействию и проявлению солидарности с нуждающимися других людей. Георгий Флоровский получил от нее следующее извещение:

Передайте, пожалуйста, Ксении Ивановне, что я прошу ее быть, если возможно, в ближайший понедельник, в 4 ч., на 10 B^d Montparnasse, где по моей инициативе будет заседание Комитета помощи безработным. – Необходимо поставить на очередь вопрос о ночлеге для безработных[709].

В очередном письме к о. Г. Флоровскому Лот-Бородина продолжала эту тему с еще более конкретными предложениями:

Не могу не поделиться с Вами накопившимися у меня волнениями и мыслями относительно наших безработных. Сейчас мы с мужем хлопочем о найме помещения, к[ото]рое могло бы служить пристанищем для тех, увы, довольно многочисленных сейчас, коим негде переночевать: совершенно недопустимо – просто по человечеству – чтобы в такую погоду бродили, не имея ночлега, по улицам столицы, где множество домов пустует! <…> Хочу серьезно поговорить с Вами теперь о другом, близко касающемся тех же людей, а именно: как Вам известно, чайная на 10, Montparnasse не может функционировать по четвергам и воскресеньям за отсутствием свободного помещения. Между тем некоторые из приходящих туда в эти дни лишены всякой еды, что, согласитесь, просто ужасно. Я предложила <…> Т. П. Лаговской раздачу пищевых пакетов особо нуждающимся, но это, оказывается, связано с большими практическими трудностями. – Тогда мне пришла в голову следующая мысль: не может ли Сергиевское Подворье 2 раза в неделю, у себя, заменить нашу чайную? Там же должны быть и кухня, и большая столовая для студентов. Каковы бы ни были гигиенич[еские] соображения против такого плана, все они должны, по-моему, стушеваться перед первичной необходимостью кормить голодных. – В ответ на все возможные возражения я указываю только на один евангельский текст: Матфей, глава XXV^м, 35–45: «Ибо алкал я…» В древние времена монастыри кормили голодных, и хотя tempora mutantur [времена меняются. – Т. О.], однако христианская заповедь должна остаться в силе и быть исполнена, пусть иначе, но в том же духе любви. <…> Была бы Вам очень благодарна, если б Вы меня поддержали в этом вопросе, т. е. снеслись бы с теми духовными лицами 93, rue de Crimée, от коих подобная инициатива зависит. <…> Знаю прекрасно, что «не хлебом единым жив человек», но все-таки, пр[ежде] всего, этот хлеб насущный должен быть подан здесь всем[710].

В Свято-Сергиевском институте организовать помощь не удалось, зато она делилась своей радостью с Флоровским: «После ряда драматических злоключений мы, наконец, удачно устроили дело с ночлежкой, благодаря Армии Спасения»[711]. Позиция Лот-Бородиной есть яркое свидетельство ее солидарности с нуждающимися. Она сообщала Н. Бердяеву:

Посылаю Вам 50 фр[анков] для М. Цветаевой, надеюсь, в дороге не пропадут. Она талантливая, и я уже слышала о ее тяжелом положении от Федотовых[712]. Сейчас столько людей бедствует, что как-то совестно быть самому сытым. Мы помогаем на все стороны персонально, и кроме того, я собрала 2200 фр[анков] на нужды безработных среди своих франц [узских] друзей и знакомых; этим удалось поддержать чайную на 10, B^d Montparnasse, где я теперь часто бываю по делам. Сейчас мы можем обустраивать ночлежки, ибо есть люди, к[ото]рые всюду бродят, не имея крова, по улицам Парижа. Мой муж написал префекту Сены, прося дать <…> помещение среди immeubles désaffectés [заброшенных зданий. – Т. О.] <…>. Ждем с волнением ответа. <…> Давно пора действовать дружно, всем миром. Как видите, я временно переменила ориентацию: от vita contemplativa – назад к vita activa[713].

Точнее говоря, Лот-Бородина умело сочетала «жизнь созерцательную» с «жизнью деятельной». Она не отделяла ученых занятий от молитвы, молитвы от дел милосердия, согласно патристическому идеалу единства теории и практики, доктрины и аскезы, общему для Восточной и Западной церквей[714]. Буквально накануне окончания Второй мировой войны Лот-Бородина поделилась с С. Л. Франком следующим наблюдением:

Сейчас христианская идея, волею наших судеб, неотъемлема от социальных ее воплощений, и все земное, выступая на первый план, к[а]к бы заслоняет небесный аспект религии, или же окончательно растворяется в эсхатологии; по-моему, это бегство из мира в новую пустыню несвоевременно и полно монофизитских соблазнов[715].

В 1938 г. Лот-Бородина пожертвовала 300 франков для организации во Франции чешских классов, средства для которых собирались редакцией газеты «Le Temps»[716]. Но в первую очередь она оказывала всяческое содействие и помощь своим землякам, живущим в Париже, не только лично, но и служа посредником в разных вопросах. «Быть апатридом далеко не сладко, и я всегда это говорила своим соотечественникам, добровольным изгнанникам.»[717] – писала Лот-Бородина. К примеру, она беспокоилась о «бедном крестьянине», некоем Бутынском, который в 1922 г. «все ждал от меня весточки и мечтал переехать во Францию»: «У меня на душе ответственность за судьбу этого protégé покойного Белевского, им завещанного мне»[718]. Лот-Бородина также финансово поддерживала С. Л. Франка, который сообщал ей:

С величайшим удовольствием выполню Ваше желание и пришлю Вам сокращенное издание труда Toynbee[719], «A Study of History». <…> К стыду моему, я совершенно потерял счет моего долга Вам; но раз Вы согласны ликвидировать его с получением этой книги, я счастлив, что могу оказать Вам эту маленькую услугу[720].

Вместе с мужем Лот-Бородина помогала также поэтессе Раисе Блох[721], поскольку «Ей, бедной, нелегко: жизнь дорожает, ребенок растет, а она и Миша[722] зарабатывают все гроши…»[723]. В свою очередь, Фердинанд Лот писал Ольге Добиаш-Рождественской: «Мы смогли найти ей [Р. Блох. – Т. О.] в Париже очень скромное материальное положение, которое ей поможет прожить прилично в течение одного года. Потом посмотрим»[724]. А именно, Ф. Лот устроил Р. Блох на работу по контракту в проекте нового издания классического словаря средневековой латыни, составленного в XVII в. Дюканжем[725]. Сама Раиса Блох вспоминала в письме к Ольге Добиаш-Рождественской от 1 июня 1933 г.:

M. Lot и Мирра Ивановна необыкновенно милые, сердечные, добрые люди. Они делают всё возможное, чтобы примкнуть к какому-нибудь делу несчастную ассистентку, испорченную высшим образованием. Я от таких добрых, тонких, умных учителей за годы моей немецкой бурсы успела отвыкнуть[726].

Именно благодаря семье Лотов[727] Раиса Блох и ее супруг М. Горлин получили возможность творить в Париже, о чем напомнил современный поэт Марк Луцкий:

Впоследствии Лот-Бородина с глубокой скорбью писала о Холокосте и о том, что «Раиса Блох и муж ее Горлин, ученик проф. Мазона» «пропали без вести»[729], как и русский поэт Юрий Мандельштам[730], «друг нашего Бориса»[731].

Кроме того, Лот-Бородина всячески поддерживала свою давнюю близкую знакомую, русскую писательницу Ольгу Форш (1873–1961), которая была дружна также с ее сестрой Инной, а в 20-е гг. навещала их отца, академика Бородина. В письме Максиму Горькому Форш сообщала, что с 1 июля 1927 г. собирается провести месяц в горах вместе со своей дочерью «и знакомой франц[узской] семьей: он, проф[ессор] истории, она – дочь нашего известного ботаника Бородина»[732]. Уже в августе Форш писала в Сорренто: «Живу в очень хорошей и интересной семье фр[анцузского] академика Lot»[733]. А вот как описывал – не без иронии – визит Форш в их дом Фердинанд Лот:

Пребывание у нас – сначала в Фонтене, а потом в Люшене – Ольги Форш наполнило наш дом на несколько месяцев русским весельем и русской фантазией. Но эта же русская фантазия помогла ей забыть своих французских друзей после шести недель, проведенных в Италии у Горького[734].

Сохранились письма Ольги Форш к Серафиме Павловне Ремизовой-Довгелло[735], преподававшей в 1924–1939 гг. славяно-русскую палеографию в парижской Школе восточных языков. Форш просила свою подругу по Бестужевским курсам помочь ее дочери Надежде[736], художнице, которая в то время была в Париже и очень нуждалась: «Она принуждена целый день работать на фабрике, где красит куклам брови и глаза»[737]. Писательница делилась новостями о жизни в России (между прочим о том, что в Сергиевом Посаде нашла родственника П. А. Флоренского, а значит, и ее собственного) и просила Ремизову «не откладывая» пойти к З. И. Гржебину[738], который в 20-е гг. пытался возобновить в Париже издательскую деятельность, и «попросить его в счет моих вещей, кот[орые] он издает, послать сколько-нибудь франков Наде по следующему адресу: Paris (Seine), Fontenay aux Roses, rue Boussicaut 53, M^me Myrrha Lot-Borodina»[739]. В другом письме, высланном Ремизовой-Довгелло во время своей поездки во Францию в 1927 г., Форш указала как свой адрес следующий: УШа Paul Boger, rue de Tremolle, Luchоn, Haute Garonne, M^me Myrrha Lot[740]. По-видимому, именно здесь она останавливалась.

После войны Лот-Бородина продолжала поддерживать дочь Ольги Форш, спрашивая сестру Инну, проживавшую в Ленинграде:

Отчего Ольга не пишет Наде? Я в телеграмме Комарову[741] просила сообщить о ней. Ответа не получила. Передай ей, что Надя с сыном нуждаются, т. к. муж ушел от нее давно, но Ирина и я ей все время помогаем. Она пишет французские стихи и не лишена таланта, но ее не понимаю и мне с ней трудно[742].

В свою очередь, Инна в письме, написанном по-французски и переданном через бельгийского медиевиста Франсуа-Луи Гансхофа[743], интересовалась: «Ольга хотела бы знать, видишь ли ты Надю?»[744] В 1946 г. Лот-Бородина сообщала, что «сын Нади интересный и симпатичный (ему 15 л[ет]), хочет быть моряком, но чистый француз – по-русски даже не понимает»[745]. Однако потом связь прервалась, и за год до смерти она просила передать Форш, что ничего не знает о Наде и ее сыне (который, вероятно, стал актером), кроме того, что они живы[746]. Очень показательно также письмо Лот-Бородиной, адресованное П. Б. Струве:

Мне бы хотелось обратить Ваше внимание как издателя «России» на замечательную русскую писательницу Ольгу Форш, главным образом после романа «Современники», вышедшего вторым изданием в Петрограде, а также на ее последнее произведение, т[олько] ч[то] появившееся – «Горячий цех». Оба они у меня в руках, и я бы могла их Вам дать для рецензий, если oни в Вашей редакции не получены. По-моему, это самое яркое и сильное, что было написано в Совдепии[747]за последние 10 лет, и автор, к[ото]рого я знаю лично, человек исключительно талантливый, огненная душа[748].

Позже Лот-Бородина просила свою сестру прислать ей исторический роман О. Форш «Радищев» – «для перевода на французский язык», поскольку, по ее словам: «Эвелина отлично перевела прошлой зимой “Детство” Толстого, и я думаю, что при настоящей моде на советскую литературу и наших связях в Париже, здесь можно будет найти издателя»[749]. Лот-Бородина выражала при этом надежду, что французское издание книги обрадoвало бы Ольгу Форш «на склоне лет и ее литературного поприща»[750] и помогло бы ее дочери в финансовом отношении. Однако после прочтения сочинения она кардинально изменила свое мнение о нем, хотя продолжала искать возможность приблизить творчество Форш французским читателям:

От Ольги получила только «Радищева», книгу, на мой взгляд, не очень удачную, прежде всего, слишком тенденциозную. Исторические романы мало пригодны для перевода; ее бытовые рассказы куда талантливее и могли бы заинтересовать нашу читающую публику, увлеченную советской литературой. Если б Надя могла взяться за перевод, мы бы нашли издателей[751].

Приведенные фрагменты писем являются доказательством того, что Лот-Бородина постоянно интересовалась участью своих соотечественников не только в эмиграции, но оставшихся в СССР, особенно ее подруги О.Д. Форш и ее дочери Надежды. Лот-Бородина также искала способ помочь своей приятельнице по Высшим женским курсам С. А. Лихаревой[752], которая в 30-е гг. проживала в Польше. В этой связи она писала Н.А. Бердяеву, занимавшему пост директора издательства «YMCA-Пресс»:

Хотя она католичка (вост[очного] обряда), ей там очень трудно в духовном отношении, ибо она страстно любит и чтит Восток и в особенности русскую старину. Поэтому она не может, несмотря на большие культурные связи в Кракове, найти издателя для своей книги. Труд весьма почтенный – плод 20^ти л[ет] исследований и не только, как Вы можете убедиться из прилагаемой бумаги. Она <…> специалистка по иконографии. В данный момент тема особо жгучая и может пролить свет на исторические богословские корни софиологии вообще… Мне кажется, что «Имка» могла бы издать это исследование верующей христианки о Премудрости Божией, конечно, если не иссякли ее капиталы: рукопись, написанная на р[усском] яз[ыке], значительных размеров – около 400 страниц + 50 иллюстраций и это несомненно осложняет вопрос. Небольшое извлечение печатается в Ирениконе, le reste est inédit, je croi [остальное, полагаю, не опубликовано. – Т. О.]. Очень прошу отнестись с вниманием и симпатией <…>, т. к. автор заслуживает полного доверия и уважения: живя впроголодь на чужбине, эта женщина – по специальности минералог (служила до 28^го г. в Академии Наук в Л[енингра]де) все свои досуги отдала любимому делу и было бы уж очень жестоко, если столь значительный труд останется во веки в ящике письменного стола. Может быть, Вы что-нибудь посоветуете, даже если не сочтете возможным хлопотать в Имке об издании рукописи, к[ото]рая пока только в руках автора[753].

Та же тема развивалась в переписке с о. Г. Флоровским, которому Лот-Бородина писала:

Благодарю Вас за пересланное мне письмо С. А. Лихаревой. – Я рада, что она завязала с Вами эпистолярные отношения, ибо уверена, что Вы можете дать ей много. Это человек интересный и незаурядный, глубоко-религиозная церковная натура. Мне кажется, что при ее тяге к христ[ианскому] Востоку она должна рано или поздно вернуться на лоно родного Православия. Если бы ей удалось приехать в Париж и устроиться здесь, то это совершилось бы само собою. Во всяком случае, она достойна уважения и симпатии, т. к. абсолютно бескорыстна и, пр[ежде] всего, ищет «правды Божьей». Я могу лишь завидовать горячей силе ее веры и в искренности ее чувств не сомневалась никогда. – Знаю ее по Бестуж[евским] Курсам с 20^ти летнего возраста[754].

К сожалению, усилия Лот-Бородиной (и, вероятно, Бердяева) по изданию вышеуказанной книги не увенчались успехом, а связь с С. Лихаревой стала затруднительной. В 1940 г. она писала о. Клименту Лялину: «от С. А. Лихаревой слышала не так давно от ее друга Кобылинского (Ellis)[755], живущего в Швейцарии; она осталась в Кракове и ухитряется там работать по софиологии, очень мне за нее больно и тревожно»[756]; о полученной от нее открытке Лот-Бородина сообщала также в 1942 г.[757] Однако в послевоенном письме находятся следующие строки: «Знаете ли Вы что-нибудь о С. А. Лихаревой? Я за нее тоже неспокойна»[758]; та же мысль высказывалась и в 1946 г., поскольку даже Лев Кобылинский ничего не смог сообщить ей о С. Лихаревой[759].

Роль М.И. Лот-Бородиной, которую она сыграла в жизни русских эмигрантов в Париже и за его пределами, еще предстоит осмыслить и оценить. Но уже сейчас с уверенностью можно сказать, что без ее щедрого участия, конкретной вовлеченности, неустанных стараний картина жизни и деятельности эмигрантской среды, в особенности отдельных ее представителей, была бы гораздо беднее во всех смыслах этого слова. Ее по праву можно считать покровительницей и вдохновительницей многих бывших ее соотечественников, которые оказались в сложных условиях чужбины. Благодаря Лот-Бородиной, искренне полюбившей Францию – как свою родину, стала заметно легче и участь изгнанников (в том числе добровольных изгнанников).